home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Странствие Парка

Странствие Парка

Посвящается Кэтрин Харрис Нортон

и тем, кто собирался вокруг ее стола

Тиму, Элеоноре, Хенку, Энн, Ирен

и двум Кеннетам

чье имя значится на Гибельном Сиденье[1]


— Мы еще соберемся все вместе, — утешал его Ланселот.

— Не все, — отвечал Король. — Это уже не повторится. Никогда не повторится. Мы выполним наше предназначение. Наше время будет светлым веком между Тьмой и Тьмой. Как сказал Мерлин, золотая слава заката манит и притягивает. А потом все закончится.

Ланселот ответил:

— Тогда мы воссияем так, что нас будут

помнить и по ту сторону Тьмы.


Розмэри Сатклиф «Меч и Круг»

В этих именах есть внутренняя сила и жизнь. Даже в самый холодный день солнце согревает буквы и они теплые на ощупь. Молодые люди, ушедшие в землю, словно встают из нее. Такое чувство, что в их жилах снова течет кровь.

Каждый, даже если никто из друзей и близких не служил во Вьетнаме, стремится дотронуться до камня. Губы повторяют имя снова и снова, затем тянутся и целуют его. Кончики пальцев обводят буквы.

Возможно, прикоснувшись к камню, люди вновь обретают веру в любовь и жизнь. Или глубже понимают жертву и печаль.

— Мы с тобой, — говорят они. — Мы помним.


Джоэль Свердлов «Для излечения нации»[2]

Странствие Парка

1. Паркинтон Уадделл Броутон Пятый

Привычным движением он закинул кухонное полотенце на плечо. Левой рукой Парк схватил невидимый щит, правой — половник и медленно развернулся, целясь в самое сердце холодильника.


— Фу! Ты никакой не рыцарь! — с отвращением выкрикнула дама. — Ты же просто поваренок! От тебя несет чесноком и маслом. Как смеешь ты за меня сражаться? Слезь с лошади, глупец, и поди прочь. Иначе Черный Рыцарь проткнет тебя копьем, словно вертелом, и изжарит на вечном огне!

Храбрый Гарет[3] не обратил внимания на насмешки и с копьем наперевес помчался во весь опор навстречу Черному Рыцарю. Копыта его боевого коня, казалось, летели над землей, он атаковал противника, словно ангел мщения. Копье Черного Рыцаря разлетелось в щепки, сам он грузно свалился на землю. Благородный Гарет соскочил с коня, вытащил меч и…


— Поросеночек![4]

Парк точно шлепнулся на землю всем своим весом. Посуда так и лежала в раковине.

— Что, мама?!


Он медленно повернулся и взглянул на гордячку. Наверно, она на коленях умоляет Короля, чтобы он послал какого-нибудь рыцаря убить этого мужлана. А благородный Артур выбрал именно Гарета странствующим рыцарем. Так закончилась его бесславная служба на кухне в замке Камелот. Гарет отвернулся от насмешливой дамы и занес меч над поверженным противником: «Проси пощады, предатель!»


Мать вздохнула.

— Перестань, наконец, скакать. Это половник, — она забрала его, — а не меч.

Он снисходительно улыбнулся. Они с мамой были примерно одного роста.

— Я тренируюсь. В баскетбол.


Баскетбол. Как жаль, что он вынужден скрывать свое настоящее имя от неблагодарной девицы. Она бы сгорела от стыда, если бы знала, что тот, кого она осыпала насмешками, сын Оркнейского короля и племянник самого Артура.

— Самый настоящий невежа…


— Э-э-эй! Поросеночек! Я с тобой разговариваю. Закончишь вытирать посуду, и за уроки.

Рэнди взяла с плиты кастрюлю из-под супа и стала тереть ее железной мочалкой.

— Ау, ты слышишь меня?

Он обернулся и слегка поклонился.

— Я к твоим услугам.

И тихо добавил: — И к услугам короля.


Не произнеся больше ни слова, он снял черные доспехи с поверженного рыцаря и облачился в них. Отныне никто не примет его за слугу с кухни. Какое бы колдовство ни замыслила злая фея Моргана, он готов ко всему. Гарет вскочил в седло и приказал карлику следовать за ним.


Парк повесил полотенце, выскользнул из крохотной кухни, забрался на диван в гостиной и щелкнул кнопкой телевизора.

— Поросеночек!

Если он не откликнется, может, она прекратит звать его детским прозвищем? Мамина голова показалась в гостиной.

— Никакого телевизора, пока не сделаешь уроки.

— Праздник, — проворчал он. — Да ты что?

Он не ответил. По телевизору показывали, как в центре города собираются люди. В Вашингтон приехало полным полно ветеранов. Мужчины в военной форме, кто-то в новой, кто-то в потрепанной. Крашеная блондинка-репортер брала интервью у человека в поношенной защитной форме. Его грудь была увешана медалями. Камера чуть отодвинулась, и стало видно, что длинные, почти до середины спины волосы ветерана собраны в хвост и перетянуты шнурком. Странно.

— Поросеночек? — мама стояла, облокотившись о дверь, с кастрюлей и мочалкой в руках и смотрела на экран.

— Что скажешь, мам? Миллионы людей. Отовсюду.

— Вижу.

Он откашлялся и, не глядя на нее, спросил как можно более безразлично:

— Может, съездим туда завтра? Ты и я.

— Нет, — резко ответила мама. И прибавила более мягким тоном, — у меня работа.

— В День ветеранов?[5]

Она махнула мочалкой в сторону толпы на экране.

— Талимерс[6] предвкушает, как поможет им расстаться с деньгами.

— Тогда, может… — он по-прежнему смотрел в сторону, — может, ты отпустишь меня одного?

— Нет.

Парк поднял глаза на мать. Он знал, что она пытается быстро придумать причину.

— Такая толпа! Ты гораздо лучше увидишь все по телевизору, — причина ей понравилась. — Помнишь, когда мы пытались попасть на инаугурацию президента? Мы тогда решили: «Больше никогда!» Помнишь?

— Там было другое. Президент же мне не отец, — он все-таки решился и сказал. В открытую. Пусть теперь думает, как ответить.

Мама перевела разговор на другую тему:

— Это небезопасно. Я буду целый день волноваться, — она направилась в кухню, стараясь не встречаться с сыном взглядом.

— За уроки, — похлопала она его по коленке, проходя мимо.

— Мам, завтра выходной, я же говорил.

Она ушла на кухню. Парк слышал, что Рэнди вынула тарелки из посудомоечной машины, и отчетливо представил, как она трет раковину и кухонный стол, и костяшки пальцев белеют от напряжения. Но сколько бы мама ни драила, стол и раковина никогда не выглядели по-настоящему чистыми.

— Мам, — крикнул он через плечо в сторону кухни, — а когда он видел меня?

— Кто?

— Папа. Он видел меня?

— Конечно, видел, — в голосе послышалось нетерпение. — Тебе было три или четыре месяца, когда он вернулся. Сколько еще ты будешь об этом спрашивать?

— И?

— Что «и»?

— И что он сказал?

— Я уже рассказывала тебе. Он сказал, что ты похож на поросенка Порки.[7]

Это несправедливо, что единственным подарком от отца было прозвище, которое мальчик презирал.

— Я не хочу, чтобы ты звала меня поросеночком.

Последовала пауза.

— И как мне тебя звать? Паркинтон Уадделл Броутон Пятый?

— Да нет, просто Парком, как меня все остальные зовут.

Снова пауза.

— Это его имя.

Парк встал и подошел к кухонной двери. Ему исполнилось одиннадцать. Она больше не может откладывать ответы на вопросы из-за того, что он слишком маленький и не поймет. Мамина голова нырнула в холодильник, Парку пришлось говорить с ее задней частью. Но это его не остановило.

— Как вышло, — начал он, — я хочу спросить, как так получилось? Отец был во Вьетнаме, когда я родился, потом он вернулся и увидел меня. Как он снова оказался во Вьетнаме, когда его убили? Расскажи, я не понимаю.

Он подождал минуту. Мамина задняя часть не отвечала.

— Я хочу сказать, людей посылали во Вьетнам на год. Это каждому известно. Как же получилось, что папа…

Мать резко выпрямилась.

— Как получилось? А я хотела бы знать, как получается, что ты постоянно ставишь в холодильник пустые пакеты из-под молока. Каждый раз я думаю, что у нас еще есть молоко и…

Она повернулась к сыну и укоризненно помахала перед ним пустым пакетом.

— … и у нас нет молока к завтраку. Сколько тебе лет? Я бы сказала…

Как она умеет менять тему.

Парк забрал у нее пакет и кинул в сторону мусорного ведра. Не попал. Чертов баскетбол. Одного шага хватило, чтобы добраться до другого конца кухни, и пакет очутился в ведре.

— Я схожу куплю.

Она достала кошелек и протянула сыну доллар. Она улыбалась. Парк видел, что мама радовалась, как легко ей удалось уйти от разговора об отце.


— Будь осторожен. Купишь, и сразу домой. Не забудь включить фару, — ее предупреждения неслись вслед за ним все три лестничных пролета. Внизу мальчик схватил велосипед, снял замок, выбежал на улицу, стащив велосипед по ступенькам.

Прежде, чем вскочить в седло, он замер на минутку и глубоко вдохнул. Было прохладно, но сухо и ясно. Неподалеку жгли листву. Он обожал этот запах и то, что в темноте кто-то наплевал на запрет и поджег листву. А что еще прикажете делать, когда огромные дубы раз за разом засыпают хрустящими коричневыми листьями все улицы в округе.

— Эй, мальчик! — на той стороне у фонаря остановилась машина. Парк притворился, что не слышит. Из окна высунулась голова мужчины.

— Прости, — обратился он к Парку, — ты не подскажешь, как проехать к Пресвитерианской церкви?

В машине сидели несколько человек, и, кажется, они были не опасны, потому что спрашивали дорогу к церкви. Водитель улыбнулся мальчику, и в свете фонаря на его плечах блеснули погоны.

— Вы пропустили поворот, — ответил Парк. — Это в ту сторону. Первый поворот направо и дальше через несколько кварталов будет церковь. Не промахнетесь.

Из машины послышался смех.

— Вы слышали? «Не промахнетесь».

— Только там сейчас нет никого. Поздно.

— Нам сказали, что кто-то будет. А то нашим предложили ночевать в спортзале на полу.

Это были ветераны Вьетнама, они приехали на праздник. Парк задрожал от волнения. Водитель стал разворачиваться.

— Спасибо, — поблагодарил он.

Парк захотел рассказать ему. Он хотел рассказать хоть кому-нибудь, кто поймет.

— Постойте, — крикнул он. — Мой отец воевал во Вьетнаме.

Машина поравнялась с Парком.

— Это здорово! — ответил мужчина, сидевший рядом с водителем.

Водитель наклонился вперед и спросил:

— Он возьмет тебя с собой завтра?

— Нет. Его нет, — Парк произнес это торжественно, чтобы они догадались.

— Мне жаль, сынок, — сказал водитель.

— Но ты-то приедешь?

— Да, — Парк улыбнулся. — Да, наверно.

Он вскочил на велосипед и помчал вниз по дороге. Военные погудели ему вслед, отъезжая от обочины. Парк махнул им на прощанье рукой так, чтобы они заметили его в зеркале заднего вида.

Домой мальчик вернулся в решительном настроении. Он заставит маму поговорить, рассказать ему об отце все. Паркинтон Уадделл Броутон IV, покойный. В официальных бумагах это покойный всегда шло в конце, как римские цифры.


— На самом деле он не умер. Фея Моргана наложила на него заклятие, и много лет он спит мертвым сном в замке посреди дремучего леса, куда не проникает ни один луч солнца. И ты был избран, чтобы отправиться на поиски того замка и победить злое заклятие. Ты, его единственный сын. В пути тебя ждут бесчисленные опасности, — он отбросил мысли об опасности. Он должен отправиться в путь. Ради отца. И ради прекрасной дамы.


Перепрыгивая через две ступеньки и размахивая пакетом молока, словно боевым топором, Парк взбежал наверх. Он повернул ключ в замке и распахнул дверь.

— Мам!

Ее нигде не было видно. На секунду он испугался, как в детстве, когда терял ее в толпе в магазине.

— Мам!

— Я здесь.

Она была в спальне. Сидела на краю кровати спиной к двери в темноте. Парк включил свет.

— Что случилось? Почему ты сидишь в темноте?

— Ты убрал молоко? — мамин голос звучал глухо.

Мальчик поставил пакет в холодильник и вернулся в спальню.

— Хочешь, я еще что-нибудь сделаю?

Он хотел подойти и заглянуть маме в лицо, но что-то удержало его на пороге комнаты.

— Нет, спасибо. Я лягу пораньше.

— Мам, — начал Парк как можно мягче, — я про отца…

— Ох, поросеночек, — попросила она, — пожалуйста, я не хочу возвращаться.

— Возвращаться куда? Я просто хочу узнать… — он остановился.

Хочу узнать что? Да все. Совсем все. С чего же начать?

В квартире напротив мистер Кампанелли что-то кричал глухой жене. Тремя этажами ниже на улице гудела машина. Если бы он знал нужный вопрос, вопрос, по которому можно сразу все узнать…

— В другой раз, хорошо? — мама обернулась и попыталась улыбнуться. — Поможешь мне с диваном?

Он кивнул. Еще и восьми не было, но Парк разложил диван, достал из шкафа белье и постелил постель. И постелил ее так, как делал всегда без маминых напоминаний о необходимости красиво и аккуратно заправлять простыню под матрас.

Потом сделал телевизор потише, хотя и не смотрел его. Он даже не воображал, будто преклоняет колена перед королем Артуром или спасает прекрасную девушку из лап дракона.

Он лежал на диване, снова и снова вспоминая разговор с мамой. Что ему надо было сказать? В самом начале, когда он попросил поехать на праздник. Какое право она имеет решать за него? Она ведь все сама решает. «В другой раз, хорошо?» Когда наступит этот другой раз? Давно пора ему все рассказать. Парк хотел узнать, как и почему умер его отец, и главное — когда. Погиб 22 января 1973 года. Вроде все ясно, пока не вспомнишь о часовых поясах. В Америке, наверно, уже был другой день. Или они подумали об этом, когда писали число? Да, его интересовали вот такие мелочи.

Не говоря уже о серьезных вещах. Например, если его, Парка, полное имя Паркинтон Уадделл Броутон Пятый, значит, есть не только четвертый (который погиб), но и третий, и второй, и первый… Значит, где-то живет или жила семья, которая так дорожила этим дурацким именем, что его снова и снова давали новорожденным мальчикам. И они, конечно же, ненавидели это имя, но, став взрослыми, почему-то настаивали, чтобы так же называли их сыновей, хотя такое длинное имя не помещалось ни в одну графу в бланках или в школьном журнале.

Паркинтон Уадделл Броутон Третий, наверно, еще жив. Мальчик вздрогнул от своей догадки. Может, еще жив дедушка, и его зовут точно так же, как Парка. Почему он не знает точно? Не может быть, чтобы дед не захотел увидеть родного внука, который носит его имя.

Парк подложил руки под голову и вытянул ноги. Диван был коротковат, и мальчик мог дотянуться до края кончиками пальцев. Он уже не ребенок — мама не должна обращаться с ним, как сегодня вечером. Он вырос. И не позволит маме вечно удерживать его в своей жизни. Ему придется заставить ее рассказать об отце и о его семье. Вот только как? Он не может видеть, как воспоминания искажают ее красивое лицо и оно в один миг стареет.


— Женщина, час пробил! — она отшатнулась и скрылась в темноте пещеры.

— Нет, не убегай! — голос его был тверд. — Я послан королем спасти тебя. Открой мне то, что я ищу, и я разрушу чары, поработившие твое королевство. Иначе…

Женщина заплакала.

— Как я могу, о мой благородный господин, открыть тебе слово, которое навлечет на тебя страшную опасность!

— Назови его, — настаивал он, — пусть даже оно грозит гибелью.

Она повернулась и простерла к нему ладони, уступая его просьбе.

— Хорошо, пусть будет так. Слушай же.


Но он не услышал. Женщина исчезла. Он никогда не узнает тайну, которую так хочет знать. Парк встал, выключил телевизор и погасил свет.

Нет. Он сел в постели. Он узнает. Он узнает про своего отца все. Он должен. И не важно, что она говорит.


Странствие Парка


| Странствие Парка |