home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Прежде, чем Перис подняла трубку, телефон на столике рядом с ней успел звякнуть четыре раза.

– Да? – В комнате стало почти совсем темно. Должно быть, она уже долго сидит в своем любимом кресле-качалке.

– Перис?

– Да.

– У тебя голос чужой.

Перис продолжала смотреть туда же, куда смотрела с того самого момента, как опустилась в кресло – на дверь.

– Перис!

Она подпрыгнула:

– Да!

– Не вешай трубку. Это Тобиас. Послушай меня.

Она так крепко прижала трубку к уху, что ей стало больно. Ее нездоровое желание – чтобы Тобиас сейчас оказался рядом с ней – вызвало у нее смешок.

– Что смешного?

– Ничего. – Неужели она рассмеялась вслух?

– Послушай, Плакса. Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

– Да.

– Раньше…

– Я прекрасно себя чувствую, Тобиас. Просто великолепно. Никогда себя лучше не чувствовала. Еще немного – и я бы летала.

Он замолчал. Еще немного, и он бы пустился в дальнейшие рассуждения о том, какое значение имеют женские груди для каждого отдельно взятого мужчины и где ее место в этой картине мироздания.

– Что-то случилось?

– Случилось? – Перис медленно откинулась на высокие перекладины кресла из красного дерева. – А почему ты об этом спрашиваешь?

Он помолчал и сказал:

– Я беспокоюсь.

Предпринимаются шаги, чтобы спровоцировать ее на какое-либо действие.

– Постарайся выразиться яснее, – сказала она. Кто-то хочет, чтобы она попросила помощи. Да, помощи.

– У тебя такой голос, словно ты чем-то расстроена.

В ее дом кто-то вторгся, но никаких доказательств у нее нет.

– Что значит чем-то расстроена?

– То и значит. Ты сама себя не слышишь? Ты так обычно не разговариваешь. У тебя агрессивный тон.

– Агрессивный?

Опять молчание.

Где-то в городе какой-то человек или люди ждали от нее ответных действий.

– Перис, как твоя голова?

– А что? – Как раз сейчас, кто бы ни рассматривал ее новые изделия, он ожидает, что она начнет действовать. – Почему ты об этом спрашиваешь?

– Ты одна?

– Да. То есть… Думаю, это совсем не твое дело.

– Не мое. Но, судя по голосу, с тобой что-то не в порядке, и я просто хотел узнать, есть ли кто-нибудь, кто бы позаботился о тебе.

– Я уже не ребенок.

Было слышно, как он вздохнул.

– Я этого и не говорил. То, что произошло сегодня днем, – очередное недоразумение.

– Спасибо, что позвонил, Тобиас.

– Не вешай трубку!

Место на верстаке расчистили, чтобы положить бумагу и сделать набросок с моих работ.

– Головная боль… И вообще ты выглядела усталой. Это ведь из-за меня?

Альдонза играла с бумажкой – Перис, оказывается, имела все основания вызвать полицию. Она потерла висок.

– Послушай, Перис. Прости меня, ладно? Почему мы не можем общаться, как цивилизованные люди?

– Мне надо…

– Работать? – Он рассмеялся. – Ты же знаешь поговорку насчет работы.

– Моя работа чуть не убежала. Я совсем отупела.

– Ну уж. Мне так не кажется.

Наверное, именно поэтому все годы он баловал ее вниманием.

– Сегодня, – сказал он своим гипнотическим голосом, – я неправильно повел себя и все испортил. Но ты не та женщина, которая дает мужчине другой шанс. Мне трудно это сказать, но, я думаю, мы можем понадобиться друг другу. Мы могли бы встретиться и все обсудить?

Он думает, что она в нем нуждается. Может быть, просто потому, что он знал истинные причины ее проблем с коллекцией украшений и предвидел, что ее ждут гораздо более серьезные проблемы, чем она думает?

– Спасибо за предложение, но нет, Тобиас. – И она повесила трубку.

Не был ли звонок Тобиаса направлен на то, чтобы подавить ее реакцию на взломщика?


Сверчки в высокой траве.

Бледно-голубое небо.

Сладкие, щекочущие нос запахи сохнущего сена и сухой теплой земли.

Вслед за Перис и Синтией на корточках пробирался Тобиас.

– Шум от их коленок.

Синтия обернулась и шлепнула его по голой ноге:.

– А вот и нет.

Перис хихикнула:

– Давай, Синтия, делай, что говорит Тобиас. Надо внимательнее смотреть.

Тобиас положил руку сначала на шею одной девочке, потом другой, и отнюдь не нежно пригнул их головы к качающейся желтой траве.

– Видите?

– Не вижу никаких сверчков, – пожаловалась Синтия. Ее нос под россыпью веснушек порозовел от солнца. – Ты смеешься над нами.

– Смеюсь? Я? Перис, разве я могу над вами смеяться?

Она посмотрела в его серые глаза. Ему было четырнадцать лет – намного больше, чем ей. Когда Перис об этом думала, он ей нравился. Ему, впрочем, не было до этого никакого дела.

– Мне тоже кажется, что ты над нами смеешься, – твердо ответила она, и ей даже самой понравилось.

– Почему же у сверчков стучат коленки? – спросила Синтия, когда вокруг них опять поднялось стрекотание. Тобиас пожал плечами.

– Это все знают, – сказала Перис, – потому что они напуганы.

Синтия осторожно пошла дальше в траву.

– Ты, – сказал Тобиас Перис, – слишком умна, чтобы быть счастливой, юная Плакса.


Тонкие белые шторы, которые Перис любила задергивать на ночь, затрепетали и опали, купаясь в серебристом лунном свете.

Она спала. А теперь не спит, не заметив, как проснулась.

Приснившийся сон еще не оставил ее. Ей тогда было семь лет и она жила в долине Скагит, в замке Попса и Эммы; в те годы не было ни рва вокруг замка, ни подъемного моста через ров, только странный дом, который так любил Попс и ненавидела Эмма.

И Тобиас сказал ей, что она слишком умная, чтобы быть счастливой. И назвал ее Плаксой.

Он был очень высокого роста… Уже в четырнадцать лет он был очень высокий, загорелый, худой, в футболке и обрезанных джинсах. Но он ей нравился, как, думала она, девочкам нравятся старшие братья – иногда. И он ей так и нравился, как брат, лет до тринадцати, когда он стал уже совсем старым – ему было под двадцать.

Перис улыбнулась, глядя на освещенные луной шторы.

Первая любовь. Мучительно-сладкое чувство.

В комнате появился другой запах. Другой, но все равно знакомый. Наверное, долетел сюда с улицы.

Сигаретный дым. Какие-то французские сигареты, запах, который показался ей тогда, когда она была во Франции, весьма экзотическим. «Житан» или «Голуаз» – что-то такое. Люди, которые по ночам появлялись в аллее Шато, обычно курили подобранные окурки, лишь изредка наслаждаясь целой дешевой сигаретой.

Вообще-то, через тонкие шторы не должен проникать дым французской сигареты… А это именно он и был.

И он был в комнате.

Перис повернула голову, не успев подумать.

Ее лицо накрыла подушка.

Она забила руками и ногами, запутываясь в простыне. А когда вцепилась руками в подушку, чья-то сильная рука крепко стиснула обе ее руки и потянула их вверх.

– Лежи тихо.

Перис услышала его голос. Значит, ему надо, чтобы она умерла тихо. Он хотел, чтобы она хорошо себя вела, умирая.

– Тихо, я сказал. Я ничего тебе не сделаю.

Кровь полыхала перед глазами, но ледяной голос словно заморозил ее тело. Она замерла.

– Хорошо, – сказал он. – Вот так, детка. Расслабься. Ты ведь дышишь там?

Перис издала сдавленный звук.

– Вот и хорошо. Это я для того, чтобы ты не очень возбуждалась. Только посмотришь, и сразу руки ко мне потянешь. Все время так и происходит.

Она услышала, как он выдохнул табачный дым, и подумала, что он вполне способен овладеть ею, не вытаскивая проклятую сигарету изо рта. Он одной рукой держал Перис, а другой – сигарету.

Конечно, Перис была худенькая, но жилистая, и уж никак не слабая. Она извернулась и попыталась откатиться в сторону.

– Мать твою! – Голос звучал так, словно сигарета была зажата между зубов. – Сука. Лежи тихо, не то я с тобой не так поговорю.

На ее лицо надавили сильнее, а укол чем-то острым, как иголка, остановил ее попытки освободиться. Укол чем-то острым в незащищенное место, где соединяются ключицы.

– Слушай, сука! У меня сообщение для твоего друга.

Перис замерла.

– Вот-вот. Так очень хорошо. Да и ты хороша.

Перис сглотнула; укол в шею стал сильнее.

– Прекрасно. – Острый кончик двинулся вниз и влево, по груди. Послышался звук «чик», и с плеча соскользнула тоненькая лямка ее ночной сорочки. Перис похолодела. Но не пошевелилась.

– Очень хорошо, – острый нож, а Перис была уверена, что это нож, отодвинул верхнюю часть сорочки, оголяя ее тело. – Эх, вот это да. Черт, мужчина должен иногда придерживаться дисциплины, но я не из железа сделан. Мда, я знаю, ты всякие штуки умеешь делать. И задницей… Не хочется попробовать.

Что-то зашелестело. Он потрогал ее сосок языком и шумно втянул мокрыми губами. Перис поджала ноги. В горле стояла рвота; ей не хватало воздуха.

Ее крики были лишь неслышным бормотанием, но его мерзкие губы отпустили ее грудь.

– Слушай, сука, – прошептал он. – Слушай хорошо и запоминай каждое слово.

Ее сердце колотилось о ребра.

– Вот что. Скажи ему, что время выходит. Поняла? Так и скажи, время выходит, и осталось его совсем немного. Поняла?

Она кивнула под подушкой.

– Хорошо. И расскажи ему, как тебе понравилась встреча со мной.

Перис кивнула еще раз.

– А сейчас я уберу руку с подушки. Но ты не снимешь ее, пока не услышишь, как хлопнет входная дверь. Я стукну погромче. Если ты закричишь, прежде чем хлопнет дверь, я тогда не так поработаю с тобой этим ножичком.

Он подождал, пока она кивнет еще раз.

– Хорошо.

Давление на подушку медленно ослабело.

– Свободна, – сказал он ей. По ее телу пробежал ветерок, когда он, наверное, открыл дверь. – Ни звука, детка. Не забудь – я постараюсь позабавиться с тобой по-другому.

Его ботинки тихо поскрипывали.

– Я тебя не обману, детка. Люблю повеселиться и всегда держу свое слово.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ | Милые развлечения | ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ