home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Тодоричи. Аспирант

Сознание вернулось как-то рывком, будто он разом вынырнул из темноты холодной морской пучины под яркое залитое солнечным светом небо, прорвав тонкую пленку поверхностного натяжения воды, словно невидимую границу между противоположными мирами. Перехода от забытья к яви не было совсем, просто в какой-то момент он осознал, что больше не плавает в черной пустоте небытия, а мыслит и чувствует, существует в реальном мире. В глаза бил настойчивый солнечный луч, вспыхивая яркими багровыми звездами под закрытыми веками, беспокоя и причиняя режущую боль, как ни странно исстрадавшемуся от полного отсутствия ощущений телу эта боль была даже приятна. Для того чтобы открыть глаза понадобилось сделать над собой нешуточное усилие. Разрывая мягкие, но настойчивые узы ставшей уже привычной неподвижности, выплывая из блаженной нирваны обратно в реальный мир, он собирал в кулак всю свою решимость и волю, чтобы не скатиться обратно в манящую ледяным холодом и вечным покоем пустоту. Там было так хорошо и тихо, там не надо было ничего делать, никуда идти, ни о чем думать… Там был покой, покой и свобода… И теперь достаточно было лишь на секунду расслабиться, перестать думать и он снова вернется туда. Обратно. В благословенную тишину… Теперь уже навсегда… Ему вдруг отчаянно захотелось этого, но какая-то смутная мысль, зудящая беспокойным комаром на самом краю уплывающего в космос сознания, которую все никак не удавалось поймать за хвост и додумать до конца, мешала вновь слиться с бесконечностью. Лишала покоя… Еще несколько секунд он боролся с собой балансируя на тонкой границе бытия, а потом жизнь все-таки победила, и преодолевая апатию и слабость, он решительно приказал себе открыть глаза.

Слипшиеся веки размыкались с трудом, но вот, наконец, по расслабленным зрачкам, заставляя сжиматься в точки, ударил яркий солнечный свет. Он зажмурился было от неожиданной слепоты и контрастной яркости освещения, но усилием воли заставил себя вновь раскрыть глаза, на этот раз так широко, как только мог. В голове пульсирующей болью поплыли радужные круги, но через несколько секунд он все же начал различать вокруг себя смутные тени, постепенно принимающие очертания знакомых предметов: вот справа массивный темного дерева шкаф, рядом стул с высокой спинкой и гнутыми ножками, а дальше забранное декоративной решеткой окно… Тяжелая бархатная портьера чуть отодвинута, а в образовавшуюся щель как раз и бьет беспощадный солнечный луч, слепит глаза, не дает толком осмотреться. Сейчас солнце из союзника превращалось во врага, и он напряг шейные мышцы, чтобы сдвинуть голову в сторону, уйти из этого яркого светового пятна. К его удивлению голова действительно сдвинулась, безвольно сползла с подушки, и комната предстала перед ним в новом ракурсе. Теперь он видел давно не беленый потолок в неприятных желтых пятнах, массивную дверь, сейчас закрытую и низенький столик, уставленный какими-то медицинского вида пузырьками и баночками.

"Где я?" — возникла в пустоте мозга первая связная мысль. Она билась в гулко звенящей черепной коробке в поисках хоть какого-нибудь отклика из глубин залитой беспросветной чернотой памяти, однако тщетно, память молчала. И тогда на смену этому вопросу пришел другой: "Кто я?" На этот раз откуда-то выплыло имя «Андрей». Он долго перекатывал его в голове так и эдак, переставлял слоги, менял ударения, пробовал на вкус, мысленно произнося с той или иной интонацией. Наконец, поверил, да, слово, будто само липло к нему, ассоциировалось разумом с ним самим, как личностью. "Я — Андрей!", — произнес он вслух и поразился тихому на пределах слышимости шелесту, прозвучавшему в ушах. Это что? Мой голос? Охваченный паникой он выкрикнул во все горло: "Я — Андрей! Андрей! Андрей!" Хриплый, дребезжащий звук, рожденный высохшим и больно перехваченным горлом, получился лишь чуть громче, чем в прошлый раз. "Пить! — сообразил он. — Мне нужно выпить воды! Я просто умираю от жажды! Сколько я уже не пил? Как давно я здесь? Как получилось, что я тут оказался?" Он добросовестно попытался вспомнить, но не смог, и тут огромной чугунной глыбой его разум припечатал последний вопрос: "Где я собственно? Почему я здесь?"

Преодолевая приступ внезапно начавшегося головокружения, он одним рывком сел на кровати и осмотрелся по сторонам. Вначале комната, словно палуба корабля, попавшего в шторм, резко качнулась перед его взором вверх-вниз, но потом вернулась в нормальное положение и лишь слегка колыхалась, отдаваясь в голове подкатывающей всякий раз к горлу тошнотой. Он сидел на огромной кровати застеленной отчего-то кроваво-красным шелковым бельем, до пояса укрытый тяжелым толстым одеялом. Только сейчас, когда по спине морозной стайкой пробежали мурашки, Андрей осознал, что абсолютно наг и инстинктивно принялся вертеть головой в поисках одежды. Однако обнаружить ему удалось только висящую на спинке стула в дальнем углу комнаты камуфляжную куртку, начавшая видимо, постепенно пробуждаться память, уверенно подсказала, что к нему подобная одежда никакого отношения иметь не может. Такую униформу носят военные, а он никогда не служил в армии и вообще ненавидит насилие. Ненавидит насилие? Будто зацепившись за это словосочетание мозг вдруг запульсировал горячей волной, напоминая о чем-то важном, значимом… Андрей напрягся, пытаясь усилием воли пробить, кажется начавшую поддаваться туманную завесу, отсекшую его прошлое. Ну же… Я вспоминаю… Вспоминаю…

Воспоминания обрушились лавиной, вызвав невольный болезненный стон. В уши ударил истошный крик боли, в котором смешались и смертная тоска предчувствия гибели и ярость раненого зверя, а потом был мерзкий хруст черепных костей, и рука словно наяву ощутившая, как сжимая что-то тяжелое, шершавое и твердое погружается в липкое и теплое, мерзко обволакивающее кожу… Мелькнуло искаженное ужасом лицо профессора и его развороченная выстрелом в упор грудь. "У меня много патронов! — радостно проорал в ухо серб по имени Марко. — Еще надолго хватит. А последние я потрачу на жену и дочь, так что вам они не достанутся, ублюдки. Можете не облизываться! Трахайте друг дружку, шакалы!" И тут же колокольчиком зазвенел ехидный женский смех, заставив Андрея всем телом передернуться. Он вспомнил все… Точнее почти все, ровно до того момента, когда дорожный указатель с надписью «Купрес» остался за его спиной, а он, пошатываясь и подвывая от душившего его ужаса все шел и шел по прямой как стрела серой струне скоростного шоссе. Сам не зная, куда и зачем, захваченный единственным порывом уйти как можно дальше от того, что оставалось там за спиной, пока его не настигли усташи, пока убитый им серб не поднял с земли размозженную голову и не глянул ему вслед вытекшими глазами, проклиная убийцу. Он сам не замечал, как страх вполне реально нависшей над ним опасности мешается с некой потусторонней жутью и кружит и так готовую взорваться от произошедшего голову. Сейчас он все это вспомнил и пережил вновь. Вот только появление его в этой комнате воспоминания никак не объясняли, он напрягся, стараясь выжать из приоткрывшейся памяти еще хоть что-нибудь, но тщетно, дальше все так же был черный провал небытия. Добиться удалось лишь, того, что виски прострелила жгучая игла нестерпимой боли, недвусмысленно предупреждая, о необходимости оставить все равно безуспешные усилия. Волей-неволей пришлось повиноваться, отложив попытки пробить темную завесу на потом.

Решив, что рано или поздно память вернется, и сейчас это вовсе не самое насущное, он еще раз внимательно оглядел комнату, отмечая для себя те детали, что ускользнули при первом поверхностном осмотре. В этот раз помещение, в котором он находился, показалось вовсе не таким обычным, как в начале. Он сразу отметил нереально высокие потолки, массивную, явно очень старую мебель, изготовленную из темного дерева, местами тронутого жучком и такую же дверь, даже на вид чрезвычайно тяжелую и прочную, книжный шкаф, на полках которого сквозь запыленные стекла видны были увесистые тома в строгих обложках… На всем здесь лежал отпечаток старины и добротности, создавая иллюзию средневекового замка, если бы сейчас со скрипом и скрежетом распахнулась входная дверь, и на пороге возник закованный в броню и кольчугу опоясанный мечом силуэт, Андрей, пожалуй, ничуть бы не удивился. Дополнял картину и уставленный настойками и микстурами столик, как ни всматривался Андрей в это обилие баночек и бутылочек, ни одной аптечной этикетки ему различить так и не удалось, да и сами пузырьки лишь на первый взгляд напоминали стандартные медицинские склянки. На самом деле каждый из них был своей индивидуальной формы и вместо привычной пластмассовой крышки затыкался светло-коричневой пробкой, в точности так же как бутылки с вином. Ну форменное средневековье! Впечатление смазывала лишь висящая на антикварном стуле новехонькая камуфляжная куртка. Внимательнее присмотревшись к ней, Андрей различил на рукаве полукруглую нашивку. "За краля и отжбину" гласили строгие красные буквы. "За короля и отчизну, — машинально перевел на русский язык аспирант. — Странно… Откуда здесь взяться королям? Еще совсем недавно тут была нормальная социалистическая республика, без всяких уклонов в монархизм, а последнего югославского короля, если не изменяет память, расстреляли в 1934 году в Марселе хорватские националисты". В голову даже успела полезть какая-то заведомая чушь про параллельные миры, вычитанная у новомодных фантастов. А что, может и вправду, он перенесся в некое параллельное измерение, где вооруженные современным оружием и одетые в камуфляжную форму рыцари сражаются за своих королей? Андрей невольно улыбнулся столь фантастической идее и увлеченный придуманной шалостью попытался себе вообразить, что было бы если… Однако тут мысли дали сбой, потому что темная дубовая дверь ведущая в комнату натужно заскрипев начала открываться.

Он весь сжался, впав в ступор, не в силах оторвать взгляда от медленно приоткрывающейся двери, от того, кто сейчас войдет, друг или враг, зависело все его дальнейшее существование. Если он попал-таки в лапы усташей, то сейчас ослабевший и больной, он не сможет оказать ни малейшего сопротивления, этим убийцам и мучителям, останется лишь, по возможности достойно, принять смерть от их рук. Правда, такой вариант все же казался ему наименее вероятным. Ведь если бы его захватили в плен усташи, они вряд ли стали бы выделять ему столь уютные покои и пытаться лечить, но все же подобную возможность не стоило полностью сбрасывать со счетов. Все-таки, как ни крути, он подданный иностранной державы, и мало ли какие планы на его счет могли возникнуть у хорватских националистов. Потому Андрей следил за тем, как медленно открывается дверь с все возрастающим напряжением, готовый с равной вероятностью увидеть за ней и затянутого в камуфляж звероподобного громилу, и чудаковатого старого доктора, и чем черт не шутит, даже рыцаря в железных доспехах…

Действительность же, как обычно бывает, оказалась более прозаичной. В комнату шагнула высокая, по-девичьи стройная женщина лет тридцати в строгом темном платье, будто перчатка облегавшем ее точеную фигуру. Увидев сидящего на постели Андрея, никаких признаков удивления она не выказала, а лишь благосклонно кивнув, подошла к нему ближе. Звонко цокнули по паркеты каблуки туфель. Андрей же наоборот смотрел на нее во все глаза, столь неожиданным оказалось для него ее появление. Гостья была бесспорно красива, той особенной горделиво-холодной красотой, что отличает сказочных королев, недоступных для простых смертных и прекрасно осознающих это. Матово бледную без малейшего изъяна ухоженную кожу лица эффектно оттеняли глубокие серые глаза, смотревшие на аспиранта с насмешливой лукавинкой. Тяжелые светло-русые волосы, обманчиво небрежно стянутые в конский хвост, казалось, ждали малейшей возможности, чтобы разорвать удерживающую их ленту черного бархата и, плеснув тяжелой волной окутать лицо хозяйки непроницаемым облаком. На бледно-розовых, чуть полноватых для общего склада лица, губах играла едва заметная улыбка.

Лишь когда женщина приблизилась вплотную и, все так же молча, опустилась на стоящий у кровати стул, Андрей, наконец, сообразил, что он совершенно голый и мучительно покраснев, нырнул под одеяло, натянув его до самого подбородка. Женщина, видимо, не сразу разгадав причины такой поспешности, тихо рассмеялась низким грудным смехом, отчего-то волнующе отдавшимся у аспиранта внизу живота, заставляя сладко завибрировать какую-то потайную струну глубоко внутри.

— Умоляю, не стоит так пугаться. Уверяю, ничего нового вы мне показать не в состоянии… Как-никак именно я ухаживала за вами все эту неделю…

После этих слов, произнесенных все тем же волнующим грудным голосом, горячая волна стыда ударила Андрея в мозг и краской выступила на лице, расцветив его щеки еще ярче, хотя, казалось, это уже невозможно. От смущения он даже закрыл было глаза, чтобы не видеть ее, насмешливо улыбающегося лица, но тут до него дошел смысл последней фразы.

— Неделю? Вы сказали, неделю?!

Женщина невозмутимо кивнула, пряча в уголках глаз лукавую усмешку.

— Так я целую неделю здесь?!

— Восемь дней, если быть точной. Восемь дней назад я подобрала вас на шоссе. Вы были без сознания, валялись в придорожном кювете. Пришлось доставить вас сюда, не могла же я бросить соотечественника посреди дороги в чужой стране.

— Соотечественника? Как, вы сказали, соотечественника? Так вы русская?

Тут только до Андрея дошло, что женщина говорит с ним по-русски. Привыкший за последний месяц изъясняться с окружающими на жуткой смеси исковерканных русских и немногих известных ему украинских слов с местными диалектами, он не сразу сообразил, что сейчас слышит совершенно чистый родной язык.

— Ну тут я немножко погорячилась, — неохотно поправилась женщина. — Слегка… Как это будет? Преувеличила… Да, именно… Преувеличила. На самом деле я родилась и живу здесь в Югославии. Просто по крови я наполовину русская. Моя мать происходит из старинного дворянского рода, ее родители в свое время вынуждены были бежать из России. Но они всегда надеялись, что если не им, то хотя бы их детям или внукам удастся вернуться обратно, потому они заставляли нас учить русский язык, читать русские книги, знакомиться с русской культурой…

— Но как вы догадались, что я русский? — нетерпеливо перебил Андрей.

Женщина едва заметно нахмурилась, выказывая недовольство подобной бесцеремонностью, но все же ответила:

— Когда я нашла вас, вы бредили, причем на русском языке. Поминали какого-то профессора, девушку по имени Света и усташей… Очень много говорили слов, которые, я как воспитанная женщина и потомственная дворянка, повторить не могу, но именно они, кстати, убедили меня в том, что я имею дело с соотечественником из России…

Она лукаво улыбнулась, игриво подмигнув, а Андрей, наконец, сообразив, что это могли быть за слова, смущенно отвел взгляд.

— Кроме того, — как ни в чем не бывало, продолжала женщина. — Вы были с ног до головы перемазаны засохшей кровью. Я даже решила сначала, что вы ранены. Ничего удивительного в этом не было, судя по всему, вы шли со стороны Купреса, а что там произошло в те дни всем известно. Но, слава богу, я ошибалась, у вас просто было нервное переутомление, осложненное горячечным бредом и высокой температурой. Пришлось испробовать на вашем организме действие целебных эликсиров приготовленных моей матерью. Она у меня, знаете ли, немножко ведьма…

Женщина вновь засмеялась низким горловым смехом, как бы показывая, что не стоит принимать ее слова всерьез, но неожиданно вспомнивший о стоящих на врачебном столике странных пузырьках и бутылочках Андрей, решил, что ему крупно повезло, раз удалось практически без последствий пережить подобные колдовские эксперименты. Однако вслух высказать претензии своей спасительнице аспирант не решился. Вместо этого он, откашлявшись и изобразив пародию на гусарский поклон, выдохнул:

— Меня вообще-то Андреем зовут, а вас?

— Ах, простите, — улыбнулась женщина. — Ваше имя я, разумеется, знала и так, наслушалась в процессе, потому, как-то упустила из виду, что меня саму вам еще не представили. Впрочем, сейчас и некому сделать это… Что ж, придется нарушить этикет, представлюсь сама… Меня зовут Милица.

— Графиня Милица, — добавила она, выдержав эффектную паузу. — Прошу вас не забывать об этом…

Тон был абсолютно серьезный и лишь в самой глубине внимательно смотрящих на него серых глаз, Андрей заметил мелькнувшие веселые огоньки. Не зная, как реагировать на такое церемонное представление он неловко замолчал, продолжая пожирать ее глазами. Графиня же откровенно потешалась, тоже не прерывая молчания и наслаждаясь его замешательством. Наконец эта забава ей, похоже, надоела и, скорчив притворно обиженную гримаску, она протянула, по-детски складывая трубочкой губы:

— Ну что же вы? А еще галантный молодой человек… Почему вы не спрашиваете от какого знаменитого предка я веду свой род и чем он славен?

Андрею, честно говоря, сейчас было глубоко наплевать на все перипетии происхождения Милицы вообще и в частности, но как об этом заявить, не обидев свою спасительницу, он не представлял. Впрочем, та справилась с этой задачей сама.

— Ладно уж, — продолжила он сухим деловым тоном. — Я вижу вы еще не в том состоянии, чтобы разыгрывать с вами на равных светскую беседу. Простите мое шутовство, право, здесь слишком скучно, чтобы можно было упустить такую возможность. Все местное общество состоит из малообразованных неинтеллигентных селян, проводить в компании которых свой отпуск просто ужасно. На много веселее было бы, конечно отправиться, к примеру, в Белград, или хотя бы в Банья-Луку, не бог весть, конечно, какой культурный город, но все же… Однако, к сожалению, я должна помнить и о дочернем долге. Пришлось навестить маму, старушке нелегко в одиночку управляться с хозяйством. Вам, между прочим, весьма повезло, что я такая примерная дочь, будь иначе, вы до сих пор бы могли валяться в придорожной канаве.

— Спасибо большое, за все, что вы для меня сделали, — прочувственно произнес Андрей, и, подчиняясь безотчетному порыву, схватил обеими руками ее узкую прохладную ладонь и горячо пожал.

Она легко почти незаметно вздрогнула, но не отняла руку и даже ответила на пожатие. Пальцы графини были длинными и тонкими, правильной аристократической формы, но сжали руку аспиранта с неожиданной силой, совсем не соответствующей ее хрупкой внешности.

— Спасибо, вам, — ободренный такой реакцией он попытался поднести ее ладонь к губам, но тут Милица предупреждающе качнула головой, легонько подавшись назад и, он вынужден был отпустить ее руку.

— Слишком горячая благодарность за такую безделицу, — ровно сказала она, но по слегка порозовевшим скулам и помягчевшему взгляду было понятно, что столь искреннее проявление чувств не оставило прекрасную аристократку равнодушной. — Вы, как я вижу, умеете произвести впечатление на женщину… Похоже мне довелось спасти прожженного ловеласа… И отчего так не везет в жизни бедной девушке? В кои-то веки думала, приличный человек попался, ан нет, опять очередной Казанова…

От этих слов Андрей, в который раз на протяжении их короткого разговора мучительно покраснел, но, исподтишка глянув на нее, заметил, как в глазах графини скачут веселые бесенята, и разозлился.

— Так вы просто смеетесь надо мной!

Она залилась смехом. Окончательно раздавленный и обиженный Андрей порывисто отвернулся от нее и уткнулся в подушку.

— Ох, не могу… — стонала меж тем Милица. — Вы просто прелесть… Надо же такой милый мальчик…

— Хорошо, прекратите дуться, обещаю, что больше не буду вас дразнить, — проворковала она ему на ухо, отсмеявшись.

Андрей ничего не ответил, продолжая упорно смотреть на наволочку подушки и почему-то ясно представляя себе сладко изогнувшееся в блаженной истоме стройное женское тело, резко контрастирующее молочной белизной с этим кроваво-красным шелковым фоном. Отчего-то в тот момент он был уверен, что лежит сейчас именно в ее постели, и от этого в груди становилось как-то пусто, и было трудно дышать.

— Ну хватит, хватит, не будьте злюкой… Я же ведь просто пошутила…

Быстрые нежные пальцы легко, как дуновение ветерка пробежали по его волосам, робко погладили нечесаные пряди, а потом с властной силой зарылись в них, впиваясь ногтями в кожу головы.

— Противный мальчишка! Простите же меня, я больше не буду!

Андрей резко повернул голову к ней и наткнулся на все ту же насмешливую улыбку. Он хотел было вновь уткнуться в подушку, но она примеряющее выставила перед собой ладони.

— Все-все, хватит! Поиграли и будет! Простите, я правда не хотела вас обидеть, просто очень трудно удержаться, вы такой…

Она, отвернувшись в сторону, вновь прыснула коротким смешком, но, поймав его отчаянный взгляд, тут же постаралась придать лицу серьезное выражение, и только кончики губ помимо воли хозяйки продолжали время от времени неудержимо ползти вверх, обнажая в улыбке идеально-белые крупные зубы.

— Вы очень милый, правда… Можно с вами побеседовать, если я еще вас не слишком утомила…

Андрей что-то неразборчивое пробурчал в ответ, что при большом желании можно было принять за согласие.

— Кстати, если вы ничего не имеете, против, я бы предложила перейти на «ты», так как-то проще разговаривать… Как вы думаете?

— Для этого надо, наверное, выпить на брудершафт, — набравшись наглости, заявил Андрей и был вознагражден за свою смелость новой порцией волнующего грудного смеха.

— Ну да, конечно, бокал вина и страстный поцелуй в губы, что еще может быть необходимо раненому герою? Не обижайтесь, но я все-таки была права, вы действительно ловелас и дамский угодник, — шаловливо стрельнув глазами, безапелляционно заявила Милица. — Подумать только, предлагать такое едва знакомой девушке!

Он уже открыл рот для того чтобы произнести какие-то оправдания, но крепкая ладошка ласково, но твердо легла на его губы, оставляя непроизнесенными приготовленные слова.

— Тихо, тихо, не напрягайся так. Я всего лишь шучу, пора уже привыкнуть.

От ее кожи неуловимо пахло вербеной и еще какими-то незнакомыми травами, кружащий голову аромат, будто обволакивал, хотелось, чтобы она держала так свою руку вечно. Он изловчился и все же нежно коснулся прохладной кожи ее запястья губами. Она снова едва уловимо вздрогнула, напряглась всем телом и тут же поспешно убрала руку, бросив на него искоса внимательный взгляд. Впрочем, серьезное выражение лица мгновенно сменилось привычной шаловливой полуулыбкой и как ни в чем не бывало она, будто закрепляя серьезный дипломатический успех, заключила:

— Ну вот, принимаю твой жест, как согласие. Значит, мы теперь официально можем звать друг друга по имени и на «ты». Ты первый!

— Что? — не понял Андрей.

— Что значит, что? Ты первый называй меня по имени и на «ты», ведь ты же мужчина, значит, инициатива должна исходить от тебя.

Он в замешательстве сглотнул слюну не зная что бы такое произнести, почему то разом все мысли вылетели из головы оставив там лишь звенящую пустоту, да глубокое теплое сияние серых глаз с милой усмешкой ждавших, что же он скажет.

— Большое спасибо, тебе… — запинаясь, начал Андрей.

— Милица, — подсказала графиня, скорчив ему забавную обиженную рожицу и тут же широко улыбнувшись.

— Милица, — послушно повторил Андрей. — Я, правда, очень тебе благодарен.

— Рада была помочь тебе, Андрей, — важно и церемонно ответила она, но в конце не выдержала серьезности тона и опять рассмеялась. — Ну вот и познакомились окончательно. Даже измазали слюной мою руку…

— Ты опять?! — Андрей возмущенно приподнялся на кровати, совершенно забыв, что под одеялом он абсолютно гол.

Шелковая ткань от его порыва послушно скользнула вниз, обнажив его тело почти до пояса, и он враз застеснявшись и сбив свой гневный настрой, откинулся обратно на подушки.

— Нет-нет, извини, это я так с разгону, — заторопилась Милица. — Ты такой милый мальчик… Так забавно смущаешься, очень трудно удержаться… Но я больше не буду, обещаю…

Почему-то Андрей не слишком поверил в искренность этого ее обещания.

— Все-таки расскажи мне, где мы находимся, — серьезным тоном потребовал он. — Я ничего не помню, только то, как вышел из Купреса. Потом просто какой-то непроницаемый туман…

Она четко отработанным изящным жестом откинула назад упавшую на лицо невесомую прядь и, согнав с губ улыбку начала рассказывать.

— Если совсем по порядку, то ты сейчас находишься в особняке, принадлежавшем моему отцу. Он умер и теперь здесь живет только моя мать.

— Я сожалею, — поспешно вставил Андрей, раскаиваясь в душе, что невольно задел наверняка больную для Милицы тему.

— Не стоит, это произошло давно, и я почти его не помню. Я тогда была совсем девчонкой, — мечтательно улыбнулась она. — Сколько помню себя, мы всегда жили вместе с мамой, ну еще была тетя Франя… Домработница, кухарка и подружка моей мамы одновременно. Мама не слишком хорошо умеет управляться по хозяйству, не в той семье воспитывалась, вот тетя Франя всегда ей и помогала.

— Я понял, — перебил Андрей. — Я хотел спросить какой это город, или может село…

— Не перебивай меня, это не вежливо, — строго произнесла Милица, при этом озорно ему подмигнув и приняв скованную позу школьной учительницы.

"Она, наверное, никогда не бывает серьезной, постоянно играя с собеседниками и легко делая их смешными, — подумал про себя Андрей. — На вид ведь совсем молодая девушка, а держится так уверенно, будто в матери мне годится и знает наперед все, что я скажу или сделаю, словно читает мои мысли, как открытую книгу".

— Так вот, находимся мы в селе Тодоричи, это поблизости от Доньи Вакуфа, до Купреса, кстати, тоже недалеко, километров тридцать, не больше, — продолжала меж тем Милица. — Это село было когда-то давно родовым имением моей семьи. Так себе конечно, поселение, тысячи полторы человек тогда тут жило, да и сейчас вряд ли больше. Потом, кончено, с приходом коммунистов к власти все изменилось, но отец все равно пользовался здесь большим влиянием, и был кем-то вроде местного старшины. Разрешал спорные вопросы, определял, кому и чем заниматься на общественных работах, в общем, при нем осталась практически вся та же власть, что и раньше, только он перестал официально именоваться помещиком. Поэтому и этот особняк остался до сих пор за нашей семьей, и маму здесь все любят и уважают.

— А хорваты? — задал давно мучивший его вопрос Андрей. — Усташи, я имею в виду, они далеко отсюда? Ведь ты наполовину сербиянка… сербка? Черт, я совсем запутался…

Она грустно улыбнулась в ответ, чуть склонив набок голову.

— Хорватов отбили за Купрес. Несколько дней назад, город освобожден. Наши части отбросили их на несколько десятков километров оттуда. Я сама не видела, но те, кто там был, рассказывали страшные вещи о зверствах усташей, мало кому из сербов, оставшихся в городе, удалось выжить.

Голос ее стал хриплым и безжизненным, глаза потемнели, а под ними залегли черные тени, сквозь которые отчетливо проступила сетка морщин, жесткие складки обозначились возле губ, полностью стирая с лица образ озорной молодой девушки. Теперь перед Андреем была много повидавшая, умудренная жизнью женщина лет сорока, и он уже удивлялся себе, как всего минуту назад он мог принимать ее за ровесницу. Странно, но происшедшая с Милицей перемена, вовсе не сделала ее в глазах аспиранта менее привлекательной, скорее наоборот, добавила сложившемуся в его голове образу загадочной спасительницы весьма притягательную толику мрачного очарования.

— Так что насчет хорватов можешь не переживать, один раз им удалось застать нас врасплох, но такое больше не повторится. Слишком высокую цену мы заплатили за эту беспечность.

— Значит здесь глубокий тыл и безопасность, — все же уточнил на всякий случай Андрей.

— Да тыл, конечно тыл, — качнула головой Милица, все еще глядя куда-то сквозь него. — Правда, далеко не глубокий…

— Не глубокий? — удивленно переспросил Андрей.

— Да, совсем рядом в Яйце, Травнике и Бугойно хозяйничают мусли…

— Кто? — он искренне не понял этого слова.

— Мусли, муслимы, — раздраженно пояснила она. — Так мы зовем мусульман.

— А…, - наконец сообразил он. — Мусульмане, они же боснийцы, это те самые…

Яростно сверкнувший взгляд Милицы заставил его поспешно умолкнуть, с ужасом глядя на то, как судорога ненависти кривит ее красивые, правильной формы губы.

— Никогда… — страшным шепотом начала она. — Никогда! Слышишь?! Не произноси при мне этого слова!

Он даже отодвинулся, недоуменно тараща глаза, такой сильный заряд концентрированной ярости и злобы исходил сейчас от этой хрупкой женской фигурки.

— Боснийцы, это те люди, которые живут в Боснии. Хозяева этой страны. Понимаешь? В России живут русские, в Сербии — сербы, а в Боснии — боснийцы.

Андрей поспешно закивал, готовый сейчас подтвердить что угодно, лишь бы она успокоилась и из разъяренной готовой разорвать его на части фурии вновь стала прежней противной и насмешливой девчонкой.

— Мусульмане здесь не хозяева, понял?! Они не боснийцы! Они выродки и ублюдки, турецкие прихвостни. Но не хозяева, понял?! И не смей их так называть!

Андрей вновь согласно замотал головой, с таким усердием, что начал опасаться, как бы не оторвалась шея. Его показная покорность принесла свои плоды и в какой-то момент, он с облегчением заметил, что Милица начала успокаиваться. Ее горящие мрачным огнем глаза, как-то разом потухли и потускнели, напоминая теперь остывшие, тронутые серой золой угли, лихорадочный румянец ушел с щек, уступая место мертвенной бледности, судорожно сжатые в кулаки руки расслабленно разжались…

— Прости, мне не стоило кричать на тебя, — мертвым, лишенным интонаций голосом произнесла она. — Ты не местный и не обязан разбираться в наших делах…

Андрей осторожно коснулся ее руки, почувствовал мелкую нервную дрожь, сотрясающую все ее тело… И больше не в силах сдерживать безотчетный порыв пожалеть, спасти и защитить эту женщину-девочку, такую разную и непредсказуемую, только сегодня увиденную, но уже родную и близкую, он вдруг, сам пугаясь своей смелости, властно обнял ее за узкие вздрагивающие плечи и с силой привлек к себе, уже не заботясь о бесстыдно сползшем вниз одеяле, не стесняясь своей наготы. Она не сопротивлялась, доверчиво приникнув лицом к его груди, и вскоре он почувствовал на своей коже теплую влагу ее слез. Он гладил ее растрепавшиеся, выбившиеся из-под бархотки волосы, шептал ей какие-то успокаивающие и нежные глупости, до тех пор, пока она не прекратила конвульсивно дрожать и всхлипывать в его объятиях. Тогда он осторожно приподнял за подбородок ее покрытое слезами лицо и как мог спокойно и нежно поцеловал ее в губы. Она оттолкнула его с неожиданной силой, отпрянув назад.

— Что ты делаешь?! Не смей!

Андрей покорно отпустил ее и уже приготовился стоически перенести логично следовавшую за этим жестом пощечину, но она лишь обожгла его гневным взглядом, и порывисто поднявшись неестественно выпрямив спину и гордо вскинув подбородок, вышла из комнаты. Уже в дверном проеме она обернулась и сухо произнесла, глядя куда-то поверх его головы:

— Я передам матери, что вы очнулись. Она должна вас осмотреть.

Чуть громче, чем следовало, хлопнула входная дверь, и Андрей вновь остался в одиночестве предоставленный самому себе.


Мать Милицы, благообразная дама, лет шестидесяти, появилась минут через десять. За это время Андрей немного успел прийти в себя и справиться с захлестывающими разум чувствами и эмоциями. Поэтому когда дверь в очередной раз отворилась и на пороге возникла высокая совершенно седая женщина, с недовольно поджатыми губами, толкающая перед собой изящную хромированную тележку с закрытой массивной крышкой супницей на верхней стеклянной полочке, он нашел в себе силы, придав лицу самое невинное и благовоспитанное выражение чинно поприветствовать ее:

— Добр дан.

— Добр дан, добр дан, — сухо откликнулась женщина. — Как вы себя чувствуете, молодой человек? Голова не кружится? Нет ли жару?

— Спасибо, со мной все в порядке. Вот только какая-то слабость и ужасно есть хочется, только сейчас это понял.

— Что ж неудивительно, как-никак молодой здоровый организм и целую неделю на жидких бульонах. Немудрено, что вы голодны. Но пока, извините, все тот же бульон. За это время ваш желудок отвык от тяжелой пищи и, если накормить вас сейчас мясом, обязательно случится заворот кишок или другая подобная неприятность.

По-русски она говорила очень чисто и как-то старомодно строя фразы, зато в речи не проскальзывал тот еле уловимый акцент, что он заметил у Милицы. О чем Андрей тут же пожалел, оказывается, он уже отчаянно скучал по забавно грассирующему говору свой спасительницы. Вообще дочь была очень похожа на мать, тот же лисий разрез глаз, классически правильные черты и чуть более полные, чем должны были быть по всему складу лица, губы. Вот только тело с возрастом погрузнело и заменило воздушную легкость степенной основательностью, да кожа, увядшая и изборожденная морщинами, не сияла тем волшебным матовым блеском, что у дочери.

— Рада, что вы, наконец, очнулись молодой человек, — продолжала меж тем пожилая дама, подкатывая тележку к самой кровати. — В состоянии ли вы поесть самостоятельно?

— Конечно, конечно, — заторопился Андрей. — Я сам, не стоит утруждаться…

— Ну так уж и утруждаться, — губы женщины невольно растянулись в улыбке. — Мне уже приходилось кормить вас с ложечки, как маленького ребенка, думаю, не перетрудилась бы и в этот раз.

"Да что же такое? И эта туда же, — смятенно думал про себя Андрей. — Милица заявляет, что ей не впервой видеть меня голым, ее мать, оказывается, уже привыкла вливать в меня ложками бульон. И обе говорят об этом, как о чем-то само собой разумеющемся. Вот я попал! Стыдно-то как! Тоже мне мужик…"

От грустных мыслей о своей мужской несостоятельности аспиранта отвлек долетевший, наконец, до его носа чарующий аромат щедро приправленного специями бульона. Тут только он ощутил, насколько, в самом деле, голоден, массивная тускло отсвечивающая серебром ложка так и прыгнула к нему в руку. Он ел быстро и жадно, чавкая и расплескивая густую янтарную жижу, умом понимая, что надо как то справиться с собой и показать внимательно наблюдающей за ним седой даме, что он культурный человек с хорошими манерами, знакомый с правилами застольного этикета. Но эти мысли так и оставались лишь благими пожеланиями, исстрадавшийся от недельного забытья организм не желал вслушиваться ни в какие резоны, раньше чем до отказа заполнит себя живительным теплом жидкости парящей в открытой супнице. И совладать с собой и начать есть по-человечески Андрею удалось лишь когда ложка уже вовсю заскребла по дну фарфоровой миски. Чувствуя полнейшее отвращение к себе за эту слабость, он робко поднял глаза на все это время просидевшую рядом мать Милицы и с удивлением увидел, как женщина растроганно улыбается ему сквозь стоящие в глазах слезы.

— Бедный… Ну и досталось же вам…

— Спасибо, спасибо вам большое за все… — выдавил из себя Андрей, опуская глаза, чтобы не видеть ее слез, наполняющих его душу пронзительной жалостью к самому себе.

— Да мне-то за что? — качнула головой женщина. — Это ты, сынок, Миляцку поблагодари, это же она тебя сюда привезла, да возилась с тобой, пока ты совсем плох был, ночей не спала все здесь у постели сидела… А я, старая, что… Я ничего… Приготовить, да принести мне не трудно…

— А, правда, что вы ведьма и лечили меня колдовскими зельями? — вдруг осмелев, неожиданно даже для себя самого, спросил Андрей.

— Что? — брови женщины удивленно подпрыгнули вверх. — Какая еще ведьма? Кто это тебе сказал?

— Милица, рассказала… — чувствуя, что ляпнул что-то не то, неохотно произнес Андрей.

— Ах, Милица! Вот ведь дрянная девчонка! Вечно выдумает какой-нибудь вздор! Ну я ей задам! — возмущенно нахмурилась старушка, воинственно размахивая сухонькими кулачками. — А ты тоже хорош! По виду городской, образованный парень! Какие еще ведьмы в наше время? Просто я целебные травы знаю, и отвары из них варить умею, вот и все. Ишь, выдумали! Нашли ведьму!

Андрей невольно улыбнулся, наблюдая за раскрасневшейся от гнева женщиной, потом как мог проникновенно и мягко сказал:

— Спасибо вам большое, за заботу, за лечение. Конечно же вы никакая не ведьма, а самая настоящая добрая фея. Как мне повезло, что именно вы оказались рядом в трудную минуту!

— Да уж, — тут же сменила гнев на милость польщенная травница. — Попал бы ты к нашим коновалам в руки, они бы тебя еще бы и изувечили своими таблетками да микстурами. От одного лечат, другим калечат. А это все, — она широким жестом обвела внушительную батарею банок и склянок, стоящих на столике. — Это же все натуральное, природное. Никакой новомодной химии, деды наши так лечились и нам советовали…

— Вы ее сильно не ругайте, — решив ковать железо пока горячо, продолжил Андрей.

— Кого? — не сразу поняла старушка.

— Да, Милицу же, она ведь не со зла вас ведьмой назвала. А просто на меня впечатление произвести хотела, чтобы я проникся и не думал, что меня какой-то непонятной отравой пичкали…

— От вертихвостка, — снова закудахтала, но уже куда добрее старушка. — Четвертый десяток пошел, а в голове один ветер. Все бы ей впечатления на мужчин производить. Вот и допроизводилась, до сих пор в девках ходит, ни мужика нормального, ни мне внуков на старости понянчить…


К ужину Андрей уже решился спуститься в гостиную к накрытому там общему столу. Облаченный в оказавшуюся ему по размеру мужскую одежду принадлежавшую когда-то покойному отцу Милицы и сохраненную до сих пор бережливой вдовой, он чувствовал себя несколько скованным. Все же молодежная мода с шестидесятых годов заметно шагнула вперед и Андрей, выряженный в мешковато сидевший на нем двубортный костюм непривычного кроя, ощущал себя огородным пугалом. Видимо в чем-то он был прав, потому как, едва спустившись по скрипучей деревянной лестнице с резными перилами, поймал на себя смеющийся взгляд серых глаз, сидевшей за столом Милицы.

— Вас веселит мой внешний вид? — спросил он, останавливаясь и разводя руки в стороны, чтобы дать ей возможность рассмотреть его наряд во всех деталях.

— Да признаться, это не совсем ваш стиль, — улыбнулась девушка.

— Понимаю, однако, дареному коню в зубы не смотрят, — пожал плечами Андрей. — Впрочем, я рискну заметить, что вместо этого маскарадного наряда, мог бы надеть военную форму, висевшую рядом с кроватью. Стиль милитари сейчас в моде… Хотя если хозяин против, я, конечно, не настаиваю…

Про камуфляжную форму Андрей упомянул вовсе не случайно, весь день его подспудно мучил вопрос, кому бы она могла принадлежать, и что означала загадочная нашивка на рукаве. Дело в том, что провалявшись в одиночестве несколько часов, аспирант дал волю своему воображению и уже представлял себе как наяву, здоровенного громилу-боевика, возможно, какого-нибудь сербского командира, несомненно, любовника или сожителя Милицы, оставившего на стуле у кровати этот комплект. А сама кровать, конечно, была местом их любовных утех. Эта мысль неожиданно вызвала приступ иррациональной ревности и злости, а потом вернула его к утренним впечатлениям, в воздухе поплыл запах вербены, и сладко заныло в низу живота, каким-то чувственным предвкушением, мелькнули как в тумане широко распахнутые серые глаза и матово блеснувшая молочно-белая кожа. Однако ко всему примешивались и вполне рациональные и вовсе неприятные соображения. Как отнесется любовник Милицы к появлению в ее доме другого мужчины? Знает ли он уже об этом? И вообще что делать теперь ему, Андрею? Положим, еще пару дней он может протянуть здесь на правах выздоравливающего, а дальше? Почему-то ответ на этот самый главный и насущный вопрос в мозгу аспиранта тоже тесно переплелся с злополучной камуфляжкой… Мучимый самыми разнообразными чувствами он с нетерпением ждал появления Милицы, чтобы потребовать от нее объяснений. Да вот именно так, объяснений! Он отчего-то полностью упустил из вида, что вряд ли вообще имеет право что-то требовать от спасшей его девушки. Однако Милица все не появлялась.

За окном уже ощутимо темнело, и день неумолимо катился к вечеру. Наконец скрипнула дверь, и Андрей даже подпрыгнул на кровати, но, вместо Милицы, в комнату буквально вкатилась приземистая и круглая как шар, бабушка стопроцентно деревенского вида неся в охапку целый ворох мужской одежды. Старушка оказалась той самой Франей, домработницей, подружкой и мастерицей на все руки, о которой упоминала Милица. Ласково улыбаясь и постоянно что-то очень быстро тараторя и причитая на местном диалекте, так что половину произнесенного Андрей не понял, она помогла ему облачиться в принесенные вещи и, пояснив, что хозяйки старая и молодая уже ждут его внизу к ужину, так же стремительно выкатилась из комнаты огромным постоянно бормочущим что-то себе под нос колобком.

Теперь Андрей стоял, прислонившись к перилам, и с напряжением ждал реакции Милицы на свою вроде бы совершенно случайно брошенную реплику.

А в ответ прозвучал лишь заливистый женский смех, даже чинно сидящая за столом мать Милицы сдержанно улыбнулась, а уж Франя зашлась так, что даже вынуждена была промокнуть выступившие на глазах слезы цветастым платочком. Андрей, понимая, что сморозил какую-то глупость, молча, смотрел на них обиженным взглядом, пережидая этот взрыв неожиданного веселья. Наконец Милица с видимым усилием придав лицу серьезное выражение, произнесла:

— Думаю, эта форма придется вам не по размеру. К тому же хозяину, такая фамильярность в обращении с его вещами может не понравиться. Он весьма старомоден в этом отношении и вряд ли одобрит ношение свой одежды чужим человеком.

Франя, все еще продолжавшая вытирать платочком слезы, при этих словах вновь прыснула в кулак и поспешно отвернулась.

— Не понимаю причин такого безудержного веселья, — обиженно заявил Андрей, стараясь ни на кого не смотреть.

— Я же говорила тебе, мама, он просто прелесть, — проворковала Милица, так будто Андрей и не стоял от нее в двух шагах. — Спорим, он уже вообразил, что сейчас откуда-нибудь из подпола вылезет здоровенный мужлан, представится моим мужем и вышвырнет его на улицу…

— Если я в чем-то ошибаюсь, — запальчиво начал Андрей. — То это еще не повод…

— Во всем, — совершенно серьезно произнесла, повернувшись к нему Милица. — Ты ошибаешься решительно во всем, так что уж извини нас, пожалуйста, за этот смех, но ты сам напросился. А насчет камуфляжа, он действительно, не подойдет тебе по размеру. Да и я намереваюсь к концу отпуска одеться в чистую форму, а не ношенную несколько дней пусть даже таким милым мужчиной как ты.

— Так это ваша… Твоя… — Андрей просто не мог от удивления подобрать слова.

Милица, довольная произведенным эффектом кивнула.

— Так ты…

— Боец интервентной четы воеводы Драгана Орича Милица Главаш, прошу любить и жаловать. Впрочем, на любить, как приличная девушка, не настаиваю, а жаловать могу, если что, и заставить.

— Ох, ветрогонка, прости Господи, — недовольно заворчала, чинно прихлебывавшая кофе мать Милицы. — Ох, ветер в голове, четвертый десяток уже, а все туда же… Непоседа…

— Мама, — сурово прикрикнула на нее Милица, бросив исподтишка хитрый взгляд на Андрея. — Нашему гостю вовсе необязательно знать твое личное мнение обо мне, а особенно, сколько мне на самом деле лет. Будешь вот так вот выдавать всем мои секреты, точно внуков не дождешься!

Андрей аж поперхнулся от такого заявления, а, видимо давно привыкшая к взбалмошному характеру дочери, мать лишь укоризненно покачала головой. Франя отчаянно хрюкала в свой платок, борясь с очередным приступом смеха.

— Да не пугайся ты так, — милостиво обратилась к застывшему соляным столбом Андрею Милица. — Про внуков это я так, фигурально. Идея фикс моей мамы, что поделать… Ну что ты стоишь там как статуя, проходи к столу, ужин стынет.

Андрей в полном замешательстве сделал несколько шагов вперед и тут же был перехвачен заботливой Франей, которая, уже привычно ахая и охая, усадила его подле Милицы щедро набухав ему в тарелку какого-то густого и острого отдаленно напоминающего плов кушанья. Милица вновь сменив образ и превратившись в одночасье в хорошо воспитанную юную девушку из института благородных девиц, чинно распрямив спину и сморщив от усердия носик, изящно орудовала серебряной вилкой у себя в тарелке, изредка бросая на него из-под опущенных ресниц искрящиеся смешливым весельем взгляды.


На следующий день аспирант ощутил себя уже достаточно здоровым и набравшимся сил для того, чтобы выйти на улицу, и, несмотря на неодобрительное ворчание старой травницы и причитания Франи, уговорил-таки Милицу, показать ему село, и окрестности. Ввиду чего и был отпущен из гостеприимного дома, в обмен на обещание не строить из себя героя перед девушкой и при малейших признаках слабости или головокружения вернуться обратно.

Погода стояла просто чудесная, на траве еще не высохла переливающаяся бриллиантовым блеском утренняя роса, солнце только выкарабкивалось из-за горизонта и все вокруг будто затихло в ожидании его восхода, лишь мягкий теплый ветерок шаловливо гладил кожу лица легкими дуновениями. Они шли в сторону от деревенских домов, по узкой хорошо утоптанной тропинке петлявшей меж одетых первой листвой узловатых стволов незнакомых Андрею деревьев, углубляясь все дальше и дальше в просвеченную насквозь первыми солнечными лучами рощу. Милица, одетая в грубой вязки свитер, легкую изящную курточку и темную юбку длиной до самых щиколоток шла рядом с ним непривычно тихая и задумчивая. Юбка впрочем, была весьма своеобразной, несмотря на строгий, подчеркнуто монашеский фасон, с левой стороны ее имелся длинный прямой разрез, почти полностью открывавший ноги хозяйки, что позволяло Андрею при каждом шаге четницы видеть ее стройные правильной формы икры, идеально круглые колени и волнующе полные бедра. Оторваться от этого зрелища было не просто, и аспиранту даже пришло вдруг в голову, что эта юбка очень подходит Милице, такая же как она сама обманчивая, переменная и непредсказуемая, выражающая непонятную двойственность натуры. Глянешь с одного бока — увидишь чинную монашку, с другого — знающую себе цену, раскованную женщину-вамп, и какой из двух образов окажется истинным решать только тебе. Андрей склонялся к мысли, что оба они будут ложными, а настоящая Милица толком незнакома никому и живет где-то глубоко внутри, надежно защищенная кучей придуманных масок, не показываясь окружающим людям. Он еще раз искоса глянул на мечтательно улыбающуюся каким-то своим мыслям девушку и поймал себя на мысли, что очень хочет, заглянуть под эту маску и увидеть свою спасительницу настоящей, а не играющей очередную роль.

— Ты очень разная, — неловко начал он, когда затянувшееся молчание стало уже просто невыносимым. — У меня никогда не получается заранее угадать, что ты сделаешь или скажешь в следующую минуту.

— Это, наверное, хорошо, — подумав, откликнулась она. — Зато тебе не будет со мной скучно. Если бы ты всегда знал, что я собираюсь сказать, мне и говорить было бы не нужно. Так?

— Нет, ты не поняла, — злясь на себя, что не может толком объяснить, продолжал Андрей. — Просто люди обычно бывают одинаковыми: добрыми или злыми, хорошими или плохими, умными или глупыми…

— Так какая же я, по-твоему, хорошая или плохая?

Она с интересом глянула на него и он, в очередной раз утонув в глубоких серых глазах, запинаясь и заикаясь от волнения все же закончил свою мысль:

— Ты необычная, не хорошая или плохая, а всегда разная, не такая, как только что была. То насмешливая и дерзкая, то ранимая и беззащитная, то сильная, то слабая… Я полностью запутался и уже не понимаю какая ты на самом деле…

Она лишь хрипло рассмеялась в ответ.

— Тебе и не нужно понимать, кто я тебе такая, что ты решил во мне разобраться. Завтра мой отпуск кончается, я вернусь обратно в Доньи Вакуф, и мы больше никогда не увидимся. Так с какой стати ты думаешь, что я должна выворачивать перед тобой душу.

Он отшатнулся, как от пощечины и крепко сжал губы, лицо помимо воли закаменело, превратившись в неподвижную маску. Действительно, она во всем была права. С какой стати он решил, что Милица как-то по-особому к нему относится и ей вообще приятно его общество, только из-за того, что она подобрала его валявшимся без памяти на дороге и весь отпуск провозилась с ним, ухаживая и кормя с ложечки? Так это как раз не аргумент, наоборот, он выступил в роли досадной помехи, помешав ей нормально отдохнуть, а весь этот порыв лишь милосердие к убогому и больному и нормальное человеколюбие. Как он смел рассчитывать на что-то большее?

Она с улыбкой взъерошила ему волосы:

— Не обижайся на меня. Я действительно плохо умею ладить с людьми. Такая уж у меня натура. На самом деле я не хотела тебе сказать ничего обидного.

— Да я и не обиделся ничуть, — пробурчал Андрей, стараясь не смотреть ей в глаза.

— Я вижу, — смех зазвенел серебристыми колокольчиками. — Каюсь, я была несносно груба с моим пациентом. Может быть, поцелуй искупит мою вину?

Андрей замер от неожиданности и прежде чем успел что-нибудь произнести, ее сияющие глаза оказались совсем рядом, а мягкие нежные губы легко коснулись его щеки.

— Ну как? Вам уже лучше, больной?

Он попытался сжать ее в объятиях, но она с неожиданной ловкостью вывернулась из его рук и, рассыпая хрустальные нотки озорного смеха, отбежала на несколько метров с тропинки, прижавшись к корявому древесному стволу.

— А ну догони!

Он кинулся к ней, неловко размахивая руками, и вновь в последний момент она раскрасневшаяся и прекрасная увернувшись от него, перебежала к следующему дереву, заманивая его за собой все дальше и дальше от дороги. Андрей кинулся в погоню, а она метнулась вглубь рощи, туда, где деревья стояли гуще, и цеплялся за ноги кривой кустарник. На покрытой росой траве оставались темные полосы, следы их шагов.

— Догоняй, что же ты?!

Ее смех многократным эхом рассыпался по лесу и звенел, казалось, сразу со всех сторон.

— Ау! Где же ты? Не догонишь, не догонишь! Ну, попробуй поймать!

Он, окончательно приняв эту странную игру, сломя голову бежал вслед за ней, кружился вокруг деревьев, то окончательно теряя ее, то оказываясь так близко, что вроде бы протяни руку и наконец, схватишься за широкий рукав куртки. Но она всякий раз ловко ускользала, от него, вновь теряясь в нескончаемом лабиринте деревьев. В какой-то момент ему показалось, что он окончательно ее потерял. Неслышно было больше нигде ее смеха, не мелькала между деревьями серебристая куртка… Андрея даже охватила досада, ну надо же быть таким неловким, как он только мог ее упустить и где теперь искать эту взбалмошную девчонку? О том, что девчонка на самом деле лет на десять постарше его самого, он как-то не подумал. Оглядевшись по сторонам и несколько раз бестолково крикнув: "Ау!", на что ответило только эхо, он пошел в ту сторону, где между древесными стволами виднелся просвет. Вскоре высокие налитые сочной весенней зеленью кусты раздались в стороны, и он шагнул на ярко освещенную солнечными лучами полянку, посреди которой, врывшись в землю мощными корнями, возвышался огромный вековой дуб. Прижавшись спиной к шершавому стволу и пристально глядя на вышедшего из зарослей Андрея темными, широко распахнутыми глазами у дерева стояла Милица. Он открыл, было, рот, чтобы крикнуть ей что-нибудь разудалое, но она красноречивым жестом прижала палец к губам и поманила его к себе. Он подошел, не понимая, что она задумала.

— Смотри, — прошептала она. — Это не простой дуб. Ему уже много сотен лет. Местные зовут его "Дуб с руками", видишь вот те две ветви? Это и есть его руки.

Две узловатые толстые ветви и впрямь чем-то неуловимо напоминали мощные мускулистые руки неведомого великана, и Андрей согласно кивнул.

— Если обнять этот дуб, прижаться к нему всем телом и загадать желание, то оно обязательно сбудется, — продолжала меж тем Милица с самым серьезным видом. — Когда-то очень давно деревенские девушки с помощью этого дуба выбирали себе мужей. Есть легенда, рассказывающая о том, что в старые времена в день летнего солнцестояния на сельском празднике, молодые незамужние девушки устраивали с неженатыми парнями такую игру. Они приходили на опушку леса и девушки по очереди убегали от парней, и если побежавший за ней парень нравился девушке, то она, покружив для вида его по лесу, прибегала сюда, к этому дубу, где парень ее и находил.

— А если парень не нравился девушке, — осипшим от волнения голосом спросил Андрей.

— Тогда она скрывалась в лесу, и он не мог ее найти.

— Я нашел тебя…

— Да, потому что я прибежала к дубу…

— Как в легенде?

— Да, как в легенде…

Он шагнул к ней, и она, подавшись навстречу, обвила его шею руками, прижимаясь к нему всем телом. На секунду он остро ощутил теплую мягкость ее груди, а потом ее губы нашли его рот, и мир утонул в жаркой неге долгожданного кружащего голову первого поцелуя. Дуб с руками тихо шелестел над ними листвой, укрывая, будто шатром и слышались Андрею в его шуме ворчливые одобрительные нотки. "Похоже, дуб рад за нас", — пронеслась в голове короткая отрывочная мысль, тут же смытая таким близким и родным ароматом вербены и жадными нетерпеливыми движениями нежного и умелого язычка у него во рту.


Домой они возвратились лишь под вечер, опустошенные, насытившиеся друг другом. Милица, раскрасневшаяся и будто светящаяся изнутри тихим умиротворением, с мечтательной улыбкой выслушала ворчание матери на тему того, что молодежь нынче совсем безответственная и не знает меры в увеселениях, и между прочем эгоистично не думает ни о том, что дома волнуется бедная мать, ни о том, что ее кавалер еще не вполне оправился после болезни и ему вредно переутомляться. Похоже, чопорная старомодная старушка даже не заподозрила, по какой именно причине могла так затянуться прогулка ее дочери с молодым человеком. Зато все прекрасно поняла более близкая к современным реалиями тетя Франя, лукаво погрозившая из-за спины хозяйки Андрею пальцем и радостно улыбнувшаяся Милице, ответившей ей широкой улыбкой. Как прошел ужин Андрей не помнил, он был рассеян, отвечал невпопад на расспросы женщин о жизни в России, пару раз мечтательно застывал не успев поднести вилку ко рту и если бы не периодически подталкивающая его под столом ногой Милица, так, наверное, и остался бы голодным. Наконец ужин и неторопливая вечерняя беседа у разожженного в гостиной камина подошли к концу, и Андрей скомкано пожелав всем спокойной ночи, поднялся наверх.

Снизу какое-то время еще долетали говорившие что-то неразборчивое голоса, слышался звук шагов, но уже скоро дом полностью угомонился, погрузившись в ночное дремотное забытье. Он лежал, кусая от волнения губы и вслушиваясь в тишину в ожидании легких шагов, скрипа половицы под ее стопой, шороха платья, уверенный, что еще задолго почувствует ее приближение. Она должна была прийти к нему в эту ночь. Они не договаривались об этом заранее, но по-другому просто не могло быть. Поэтому он ждал, считая медленными улитками ползущие секунды. В неплотно прикрытое окно заглядывала луна, серебря комнату призрачным нереальным светом. Казалось время застыло в густой патоке ожидания, замерли стрелки часов, и началась вечность, бесконечная, которую невозможно прервать или пережить. И он уже почти поверил в это, ощущая себя несчастным и брошенным, одиноко затерянным во Вселенной, когда, опровергая выстроенную им теорию напольные часы, стоявшие в гостиной на первом этаже, с натужным скрипом пробили полночь.

Он ждал чуть больше часа. Не может быть! Тут явно была скрыта какая-то ошибка, возможно часы неисправны и показывают неправильное время, он уже целые столетия ждет в этой комнате. Не может быть! Он уже совсем решился встать с кровати и осторожно спустившись посмотреть, сколько на самом деле времени, когда тихонько скрипнув, отворилась дверь в комнату. Милица возникла на пороге легкая, как призрачный мираж, как дуновение теплого майского ветерка. Луна причудливо расцветила тенями ее кружевную ночнушку, прозрачной кисеей укрывавшую тело, больше обнажая и подчеркивая ее прелести, чем скрывая. Он замер любуясь ею, а она быстрыми шагами пересекла комнату и одним гибким движением нырнула к нему под одеяло, прижимаясь плотнее, по-кошачьи мурлыкая и выгибаясь всем телом. Отлетела в сторону грубо сорванная прозрачная ткань, обнажая в какой-то момент качнувшиеся прямо перед лицом налитые груди с затвердевшими задорно торчащими вверх сосками, мазнули по лицу растрепанные волосы, и Андрей с головой погрузился в бушующий океан страсти.

Он был вовсе не новичком в этом деле, за время учебы в институте и проживания в тамошнем общежитии успел узнать все и обо всем и многое попробовать. Но сейчас с ним творилось что-то небывалое, особенное и маняще сладкое, то, что хотелось длить до бесконечности, чтобы оно не кончалось. Яркими звездами горели в ночи, широко распахнутые глаза, мучительно искривлялись полные губы, исторгая сладкие стоны, ходуном ходила огромная видавшая виды кровать. Милица была восхитительна, она была одновременно и нежной и страстной, покорной и властной, рабыней и госпожой, без остатка отдавалась ему и сама брала от него все до последней капли. В эту ночь он успел побывать во всех самых потаенных уголках ее тела, сняв все покровы и не оставив ни одного неизведанного наслаждения. Она сама направляла его и поощряла на все новые и новые подвиги, лишь тихо смеясь над охватывающей его порой неуверенностью и шепча, что для него ничего запретного нет.

Только под утро, когда луна давно спряталась за горизонт, а царящий в комнате мрак начал сереть и становиться прозрачным, он забылся коротким освежающим сном без сновидений, будто с размаху провалился в черную пропасть. А когда открыл глаза и потянулся, чтобы вновь обнять ставшее таким родным тело, рука нашарила лишь влажные от их пота сбившиеся простыни. Милицы в комнате не было. Вначале он ощутил от этого только легкую досаду, ему хотелось проснуться в ее объятиях, встретить новый день вместе, взглянуть в глаза солнцу и вдохнуть полной грудью исходящий от нее аромат вербены. Жаль, что всего этого не вышло, но и девушку тоже можно было понять. Он разом вспомнил, сколь старомодна и чопорна ее мать и решил, что действительно до поры до времени вовсе не стоит афишировать перед ней их отношения. Так что Милица поступила вполне разумно, тихонько вернувшись под утро в свою спальню. Радостное эйфоричное настроение, вызванное погожим весенним утром и особенно воспоминаниями о наиболее пикантных деталях ночных приключений, вновь охватило его. Для полного и абсолютно совершенного счастья нужно было только увидеть Милицу. Он живо представил, как они заговорщицки перемигиваясь будут пить утренний кофе в гостиной, болтая обо всякой чепухе. Мудрая в житейском плане Франя наверняка обо все догадается, но старушка, похоже, еще вчера сочла их подходящей парой и конечно ничего не скажет хозяйке, разве что опять притворно сердито погрозит ему пальцем. Переполненный радостными эмоциями, готовый любить весь мир, Андрей бодрым шагом сбежал по лестнице в гостиную, еще на верхней ступеньке чувствуя божественный аромат свежезаваренного кофе.

Место Милицы за столом пустовало, и Андрей самодовольно подумал, что утомленная ночным марафоном девушка верно до сих пор отсыпается. Обе старушки молча пили кофе, это было не похоже на их обычную манеру без умолку болтать за столом о всякой всячине, но занятый своими мыслями Андрей не обратил на эту странность внимания, с аппетитом накинувшись на еду. Лишь когда завтрак подходил к концу он забеспокоился и, какое-то время неловко помявшись, решился спросить у Франи:

— А где же Милица? Неужели до сих пор спит?

Франя посмотрела на него удивленными глазами и, неловко всплеснув руками, отвернулась.

— Что случилось? Где она? — предчувствуя недоброе, привстал со своего места Андрей.

Ему ответила мать Милицы, безразличным скрипучим голосом.

— Она утром уехала обратно в Доньи Вакуф. Ее отпуск закончился, и несносная девчонка снова отправилась стрелять в людей. Неужели она вам ничего не сказала?

— Ничего… — жалко произнес Андрей, переводя потерянный взгляд с одной женщины на другую.

У Франи на глаза навернулись слезы, и она зашмыгала носом, неловко шаря по карманам в поисках платка.

— Ветрогонка, — сурово припечатала мать Милицы. — Ничего святого нет, так обнадежить молодого человека и вдруг исчезнуть, ничего ему не сказав! Вся в отца! Сорви-голова и непоседа!

Андрей сидел, как оплеванный боясь поднять на нее глаза.


Леденящий душу вопль разорвал сонную утреннюю тишину, заставив Андрея вздрогнуть и судорожно сжать в ладонях до блеска отполированное топорище.

Прошло уже два дня с тех пор, как Милица уехала на фронт, оставив его на попеченье гостеприимных старушек, и Андрей изрядно окрепнув и более-менее прейдя в себя начал, тяготится положением нуждающегося в постоянной заботе. Бабушки пестовали его с таким упоением, что он невольно стал ощущать себя не то неизлечимо больным, не то инвалидом детства… Ни то, ни другое его никак не устраивало, потому как раз с сегодняшнего дня Андрей решил взять на себя часть работы по хозяйству и начать с того, что с утра пораньше вместо зарядки наколоть дров для камина. Поленница забитая аккуратно сложенными под навесом ароматно пахнущими мокрым деревом чурками находилась тут же во дворе, так что далеко ходить не пришлось. Топор тоже нашелся без труда. Огромный тупой колун был прислонен к одному из опорных шестов, на которых собственно и держался навес. Установив на выщербленную многократными ударами потемневшую от времени колоду первое полено, Андрей героически размахнулся и нанес первый удар. Топор звонко тюкнул, и полено с треском развалилось напополам. Ободренный столь явным успехом он установил на колоду одну из половинок и так же лихо рассек ее надвое. После столь впечатляющей демонстрации свой пригодности к тяжелому крестьянскому труду, Андрей окончательно воспрял духом и вознамерился переколотить за утро всю поленницу. Вначале дело пошло споро, колун взлетал ввысь и, со свистом рассекая воздух, опускался на очередное полено, легко разваливая его на части. Замечтавшийся аспирант воображал себя то Александром Невским, вдребезги крошащим боевым топором шлемы псов-рыцарей на Чудском озере, то викингом, яростно рубящимся с врагами в отчаянной абордажной схватке на качающейся в волнах корме драккара, и лишь летели в разные стороны щепки деревянных доспехов поверженных противников. Однако уже вскоре колун перестал ему казаться таким легким и ухватистым, ладони взмокли потом, а мышцы на спине противно заныли, предупреждая, что уже не могут выносить заданной нагрузки. "Вот ведь чудно, предки умудрялись такими топорами размахивать в битвах по несколько часов кряду, а тут расколол десяток деревяшек и привет, того гляди радикулит схватит, — удивленно подумал аспирант, вытирая рукавом взмокший лоб и с трудом разгибая занемевшую спину. — Да правильно говорят, вырождается народ! Вот раньше люди были, это да! Богатыри, не мы!" С хрустом потянувшись, он вновь упрямо взялся за топор. Вот в этот момент откуда-то с теряющейся в туманной дымке окраины села и донесся этот вопль.

В детстве Андрей, читая неизбежные для каждого мальчишки книги про индейцев лишь скептически ухмылялся, доходя до описания боевых кличей дикарей от которых у белых колонизаторов начинали сами собой чесаться под напудренными париками лысеющие скальпы и кровь застывала в жилах. Подобные литературные красивости он всегда считал лишь красочной метафорой призванной передать читателю весь ужас сложившегося на пожелтевших от времени страницах положения. Сейчас ему представился случай на собственной шкуре убедиться, что в написанном была изрядная доля правды. Полный нечеловеческой ненависти и злобной радости крик, буквально парализовал его, заставив замереть на месте в ступоре, так не вязался он с идиллической атмосферой сельского утра, настолько был не к месту здесь в тихом еще погруженном в дремоту неспешном захолустье.

В следующую минуту с той же стороны села громом раскатились выстрелы, гулкие хлопки охотничьих ружей смешались с горохом заполошных автоматных очередей, а потом все поглотил собой звериный, полный звенящего страха и отчаянной ярости, рев атакующей пехоты. Затопотали за забором быстрые шаги и прерывающийся голос задыхающегося от бега человека прокричал:

— Мусли! Мусли в селе! Спасайтесь! Спа…

Крик захлебнулся мерзким горловым бульканьем, тяжело повалилось на землю тело и только потом Андрей сообразил, что за мгновение до этого слышал хлесткий неестественно громкий выстрел. Это понимание будто расколдовало его сняв налившее мышцы оцепенение и заставив лихорадочно действовать. Пригнувшись, чтобы голова не мелькала над забором и, продолжая крепко сжимать ладонями топорище, он метнулся к дому. Навстречу ему от крыльца бежала Франя, растрепанные волосы, обычно увязанные в сложный узел на затылке, неопрятными космами бились по ее плечам, распахнутый на груди халат бесстыдно обнажал морщинистую увядшую кожу.

— Господи, господи, что же это делается? — запричитала она, вцепившись обеими руками в рубашку Андрея.

Волна криков перемежающаяся редкой стрельбой меж тем угрожающе нарастала, катясь по деревенской улочке в их направлении, и Андрей, охваченный нервным возбуждением и страхом, вовсе неделикатно вырвался и, заикаясь от волнения, заорал старухе прямо в лицо:

— Надо бежать отсюда! Они сейчас будут здесь!

— Надо забрать хозяйку! Она не хочет идти! Сказала никуда не пойдет из своего дома!

— Вот старая дура! — взвыл Андрей, бросаясь к крыльцу.

Франя испуганно озираясь по сторонам и вздрагивая всем телом, последовала за ним. Он уже был в нескольких метрах от парадного входа, когда в ворота усадьбы с размаху ударили сапогом.

— Открывай! Открывай, сербская собака! Будем тебя резать! — прогнусавил противный тонкий голос за забором.

— Черт, поздно!

Время казалось, замерло на месте, став вязким и пластичным, и Андрей вдруг ясно осознал, что вывести из дома упрямую аристократку они уже не успеют. Больше того, даже минута промедления сейчас, может им самим стоить жизни. Те, что находятся за воротами, конечно, не ждут всерьез, что им откроют, а полутораметровый забор может послужить преградой, разве что для задумавших украсть из чужого сада яблоки мальчишек, и мусульманских солдат ни в коей мере не остановит и не задержит. Следовало немедленно бежать, нужно было спасаться, еще несколько секунд и будет поздно. Осознав это, аспирант начал действовать стремительно и четко, на полном автомате, выключив съежившийся от ужаса интеллект цивилизованного человека и доверившись вдруг проснувшейся атавистической памяти хитрого и жестокого первобытного хищника. Развернувшись на месте, он одним быстрым движением схватил в охапку охающую и скулящую Франю, накрепко зажал ей рот свободной рукой и бросился к густым смородиновым кустам, непролазной чащей зеленевшим неподалеку. Еще секунда ушла на то, чтобы с размаху грохнувшись на землю, въехать вместе с вяло вырывающейся женщиной под нижние ветви, нещадно обдирая руки и лицо, давя в глотке готовый вырваться крик боли. Немыслимо извернувшись и придавив всем весом тела брыкающуюся старуху, он замер напряженно вглядываясь в узкий просвет между темно-зелеными листьями.

Как раз вовремя, едва он окончательно устроился в своем импровизированном укрытии, над забором взмыли три легкие гибкие фигуры в полувоенной форме, пружинисто опустились на землю и, не торопясь разгибаться, внимательно огляделись по сторонам. Андрея и Франю муслики не заметили. Зато аспирант видел их, отчетливо, как на ладони. В первый момент его поразило, что перепрыгнувший через забор первым, вооруженный автоматом бородач оказался светловолосым и голубоглазым, как-то не вязалось это со словом «мусульманин». В представлении Андрея мусульмане должны были выглядеть совершенно иначе, он даже подумал было, что возможно здесь какая-то ошибка и вместо мусликов к ним во двор попали местные территориальцы. Однако поведение непрошенных гостей вскоре убедило его в обратном. Чутко поведя настороженным автоматным стволом по сторонам, и видимо не обнаружив никакой угрозы, бородач дал отмашку своим товарищам, разрешая двигаться вперед. Сам же остался на месте прикрывать их, напряженный, собранный, готовый стрелять в ответ на любой подозрительный шорох, на мелькнувшую тень, при малейшем признаке угрозы. Двое других мусульман бегом бросились к дому, топоча армейскими сапогами по выложенной от ворот мощеной дорожке. Никакого оружия у них Андрей не заметил, только на поясах болтались упрятанные в ножны охотничьи ножи, в руках же муслики сжимали огромные брезентовые баулы из тех, что в шутку зовут "мечтой оккупанта", уже чем-то наполненные. Они пробежали в каком-то десятке шагов от зарослей смородины, и Андрей сильнее сжал руку все еще сдавливающую рот Франи, свирепо глянув в выкатившиеся из орбит полубезумные от ужаса глаза женщины. Один из мусликов, черноволосый молодой парень в камуфляжных штанах и светло-голубой джинсовой куртке на бегу коротко глянул в их сторону, и Андрей невольно замер плотнее втискиваясь в землю, отчаянно желая превратиться вдруг в муравья, мохнатую зеленую гусеницу или другую незаметную букашку. Неимоверно растянувшиеся доли секунды он, раздирая рот в немом крике, старался стать совершенно плоским, слиться воедино с влажной от утренней росы землей, потом муслик отвел взгляд в сторону и бросился дальше, а Андрей не в силах сдержаться хрипло и долго выдохнул, только сейчас осознав, что уже давно не дышал. Второй мусульманин, совсем еще мальчишка, лет шестнадцати, щеголявший в брезентовой штормовке и армейской пилотке, что-то весело крикнул своему товарищу, Андрей не разобрал что именно, и оба залились радостным смехом.

В этот момент на пороге дома и возникла мать Милицы. Величественно подняв подбородок, старая аристократка шагнула на верхнюю ступеньку крыльца и с презрительным любопытством, будто диковинных насекомых оглядела, удивленно замерших в нескольких метрах от нее мусульман. Франя что-то придушенно пискнула у него под рукой, и Андрей, предвидя, что сейчас будет, с усилием вжал ее голову лицом в землю, не давая смотреть на то, что происходит во дворе.

— Вон отсюда! — глубоким и звучным голосом произнесла мать Милицы, сопровождая свои слова повелительным жестом. — Прочь, презренные твари! Это частное владение, и я не потерплю, чтобы всякая шантрапа вламывалась сюда, когда ей заблагорассудится. Пошли вон, мерзавцы!

Удивительно, но в первый момент оба молодых мусульманина опешили и, замерев на месте, бестолково переминались с ноги на ногу, бросая исподтишка вопрошающие и беспомощные взгляды на оставшегося у ворот бородача с автоматом. Старая графиня действительно смотрелась до нельзя эффектно и представительно, Андрей даже залюбовался ее горделивой осанкой и строгим лицом, дышащим непоколебимой уверенностью в своем праве отдавать приказы кому бы то ни было. В отличие от растрепанной Франи хозяйка усадьбы была тщательно накрашена и одета в глухое белое платье, строгостью линий подчеркивающее ее величественность. Когда она успела привести себя в порядок, для Андрея осталось непостижимой загадкой.

— Эй, Мехди, Авдо, — окликнул нерешительно мнущихся у крыльца юношей бородач. — Вы женщины, или воины? Что, испугались раскрашенной сербской шлюхи? Режьте ее и в дом, время дорого! Ну!

Повинуясь начальственному окрику, парни вначале нерешительно, а потом все более целеустремленно задвигались. Одетый в джинсовую куртку подскочил к графине и одним сильным рывком за руку сдернул ее со ступеней крыльца. Женщина отчаянно вскрикнула, потеряв равновесие, всплеснула свободной рукой, будто силящаяся взлететь птица, но в этот момент рядом с ней оказался шагнувший вперед второй муслик и несколько раз коротко, без замаха ткнул ее ножом в живот. Отбросив с дороги обмякшее тело, оба юноши кинулись в дом, один за другим исчезая в темном прямоугольнике входной двери. Мать Милицы осталась полусидеть, привалившись спиной к первой ступеньке крыльца и держась руками за живот, из-под пальцев неспешно сочилась темная густо-красная кровь. В глазах старухи стыло непомерное удивление перемешанное с пронзительной какой-то детской обидой на несправедливость всего случившегося, боли она похоже не чувствовала совсем, просто враз ослабевшие мышцы отказывались повиноваться и она не могла ни встать, ни позвать на помощь. Все произошло так быстро и буднично, что наблюдавший эту сцену Андрей даже не испугался, а испытал лишь гадливое отвращение.

Оба паренька выскочили из дома уже через пять минут, брезентовые баулы сыто оттопыривались, оттягивая их руки, топорщились, яркими лоскутами комками напиханной внутрь одежды, выпирали четкими гранями какой-то аппаратуры.

— Ай, молодцы! — радостно приветствовал грабителей, все это время настороженно прислушивающийся к звукам происходящего в селе погрома автоматчик. — Дальше пошли! Быстро! Быстро!

Пробегая мимо умирающей женщины, зарезавший ее мальчишка вдруг остановился и склонился над ней. Андрей почему-то подумал, что раскаивающийся убийца, попытается как-то облегчить ее страдания. Но оказалось, что он ошибался на его счет, внимание муслика привлекли блеснувшие в ушах графини серьги. Несколько секунд провозившись и так и не сумев расстегнуть хитрые застежки, налетчик пришел в бешенство и двумя размашистыми нервными рывками выдернул серьги из ушей женщины, раздирая мочки. Умирающая вскрикнула от боли и инстинктивно отмахнулась руками, задев мучителя по лицу. Этот непроизвольный жест еще больше разъярил муслика, и он злобно ощерившись, вновь пырнул ее сноровисто выхваченным ножом. На этот раз удар пришелся в грудь, но лезвие видимо натолкнувшись на ребро, лишь оцарапало кожу, скользнув по кости куда-то под мышку.

— Быстрее, Мехди, быстрее! Что ты там возишься?! — торопил от калитки бородач.

Воровато оглянувшись по сторонам, мальчишка нанес своей жертве несколько быстрых ударов, сухо треснула сломанная кость, и клинок, наконец, на всю свою длину погрузился в грудь, прекращая страдания женщины. Ее тело еще несколько раз конвульсивно дернулось и замерло неподвижно. Убийца вытянул нож из раны, привычным будничным жестом обтер его о подол белого платья графини и бегом бросился догонять уже распахнувших настежь ворота усадьбы товарищей. Еще несколько отмеряемых гулкими ударами сердца секунд, и мусульмане исчезли в лабиринте кривых деревенских улочек, будто их тут и не было. О случившемся напоминало лишь распростертое в неестественной неловкой позе на ступеньках крыльца тело старой графини, будто в чудовищный саван облаченное в испятнанное кровавыми пятнами белое платье.

Чутко прислушавшись к творящемуся за воротами и поняв по долетающим оттуда звукам, что основной вал мусульман миновал их дом и продвинулся далеко к противоположному концу деревни, Андрей рискнул отпустить Франю. Старушка тут же забилась в истерике, всхлипывая, заливаясь мелкими злыми слезами и отчаянно кусая губы. Он не обращал на это внимания, полностью выжатый и опустошенный происшедшим, пережитым страхом, чудесным спасением и увиденной запредельной жестокостью продемонстрированной еще совсем юным пареньком при полном одобрении старших. Он не помнил, сколько времени пробыл в тупой оцепенелой неподвижности, он мог бы так лежать еще много часов, радуясь, что наконец полностью отпала необходимость действовать, куда-то бежать, прятаться и спасаться. Он бы пролежал так целую вечность, укрытый от враждебных глаз густой тенью смородиновых кустов, если бы до него не долетел запах дыма. Сначала Андрей не обратил на него внимания, но по мере того, как дым густел, и в него вплетались неприятные химические нотки, он забеспокоился и, раздвинув колючие ветки, высунулся из зарослей, пытаясь разглядеть, что же горит. Дым мутно серыми клубами валил из окон первого этажа усадьбы, сочился через неплотно прикрытую грабителями дверь, кое-где в нем уже проблескивали искры и пока еще робкие язычки пламени.

"Да они же уходя, дом подожгли!" — сообразил, наконец, Андрей, мысли еле ворочались в тяжелой отупевшей от переживаний голове, терлись друг об друга, скрипя, будто огромные мельничные жернова. Эта мысль лишь отдалась где-то внутри смутным беспокойством, пониманием того, что теперь нельзя и дальше просто лежать в спасительных кустах, а надо как-то действовать, что-то предпринимать. Еще ничего толком не решив, он в каком-то полулунатическом трансе с четким ощущением нереальности всего происходящего в голове, выполз из смородиновых кустов и, пошатываясь на каждом шагу, будто пьяный двинулся к дому. На полпути Андрей все же остановился, с улицы во двор ворвалась новая волна стрельбы и криков, какое-то время он простоял, прислушиваясь к доносившемуся из-за забора шуму, потом безразлично махнул рукой и двинулся дальше. В истерзанный переживаниями мозг пришло, наконец, ясное понимание того, что он должен сейчас сделать. Нужно было спасти дом людей давших ему приют от начинающегося пожара. Мусульмане и сербы могли сколько душе угодно резать друг друга на сельских улицах, ему сейчас было абсолютно все равно. Нужно было потушить огонь и все. Простая и ясная задача. Больше ничего от него не требуется. "Просто пойти и потушить огонь, вот и все!" — сказал он сам себе, делая очередной шаг. "Просто потушить", — пояснил он мертвой графине осторожно, чтобы не задеть, ненароком обходя ее труп. "Потушить!" — упрямо повторил он самому себе, входя в наполненную едким дымом гостиную и чувствуя, как начинают отчаянно слезиться глаза, а горло перехватывает спазм. В гостиной полыхали тяжелые бархатные портьеры, огонь, весело потрескивая, пожирал запыленную, побитую молью ткань. Жарким костром, широко разбрасывая по сторонам языки яркого оранжевого пламени, горели беспорядочно вываленные из высоких шкафов книги. Быстрые синеватые язычки лизали половицы, пробегая по жирному ручью, вылившемуся из опрокинутой керосиновой лампы. С началом войны часто случались перебои с электричеством, и запасливая Франя где-то откопала видавшую виды древнюю керосинку и всегда держала ее в гостиной просто на всякий случай. Вот и пригодилась, правда не ей. Сделав несколько механических шагов вперед, Андрей голой рукой схватился за тлеющую портьеру и одним сильным рывком обрушил ее на пол вместе с ажурной гардиной. Ладонь обожгло немыслимо-острой болью, от которой он взвыл, как оглашенный и мгновенно пришел в себя, оглядев окружающую картину совсем другими глазами. Никакого опыта тушения пожаров до этого момента аспирант не имел, поэтому действовать пришлось по наитию. Первым делом он бросился в кухню и до отказа отвернул водопроводный кран, вспененная напором струя звонко ударила в эмалированную раковину. Он вздохнул с облегчением, если водопровод исправно функционирует, борьба с огнем должна пойти проще. Намочив водой кухонное полотенце, он обернул его вокруг лица, дышать стало действительно заметно легче, дым уже не так нещадно драл горло. Правда, глаза продолжали слезиться немилосердно, но что можно с этим поделать аспирант не знал. Поискав глазами вокруг подходящую емкость, он остановил свой выбор на двух огромных алюминиевых кастрюлях и тут же подставил одну под хлещущую из крана водяную струю. С нетерпением пританцовывая на месте, он ждал, когда же кастрюля наполнится, но жажда немедленного действия все-таки победила и едва вода дошла примерно до половины, Андрей выдернул кастрюлю из раковины, водрузив на освободившееся место ее пустую товарку. Ухватил за ручки ту, в которой плескалась вода, и бегом ринулся обратно в гостиную. За время его отсутствия пламя набрало силу и встретило его яростным басовитым гудением, пыхнув в лицо нестерпимым жаром. Вода пропитавшая обмотанное вокруг головы полотенце, казалось вскипела, обжигая кожу нестерпимой болью. Он вскрикнул и практически не целясь, выплеснул принесенную кастрюлю куда-то в центр вздымающейся к потолку огненной стены. Пламя обиженно зашипело, но даже не подумало опадать или тухнуть. Андрей бегом вернулся на кухню, ухватил с разгону за ручки уже плеснувшую через край вторую кастрюлю, водрузил на его место только что опустошенную и стремглав метнулся назад.

Затем время вновь пошло как-то странно не то чтобы быстро или медленно, а будто по кругу, он отупевший от жара огня, наглотавшийся ядовитого дыма, перхающий и кашляющий, с воспаленными глазами и пошедшей волдырями мелких ожогов кожей на лице, бежал по длинному узкому коридору, соединяющему кухню с гостиной, то в одну, то в другую сторону. Механически выплескивал воду и снова несся за новой порцией, абсолютно бездумно, потеряв счет своим ходкам, не видя ни результатов своей работы, ни реального положения дел. Смысл жизни свелся к тому, чтобы как можно быстрее принести в гостиную очередную порцию воды.

В какой-то момент он столкнулся на пороге гостиной с высоким заросшим до самых глаз бородой мужиком в камуфляжной форме, над плечом торчал ствол закинутого за спину автомата. В мозгу что-то щелкнуло, возвращая его в реальный мир, и аспирант замер, как был с полной кастрюлей в руках. А мужик, яростно размахивающий куском брезента пытаясь прибить очередной язык пламени, лишь коротко гавкнул ему через плечо:

— Хули застыл, дятел?! Лей давай!

Механически повинуясь приказу, Андрей выплеснул воду туда, куда показывал странный мужик и деревянной походкой ожившей мумии двинулся обратно на кухню. Лишь там до него дошло, что же его так поразило. Вовсе не внезапное явление нежданного помощника, не его непререкаемый командный тон, а вот это короткое и такое теплое и родное словечко «хули», почти испанское, и все же такое русское, звучащее за границей самым надежным паролем. Точно, бородатый мужик русский, а значит, его можно не опасаться. Откуда он тут взялся, почему помогает ему, вопрос десятый. Главное он свой, русский. Обратно в гостиную Андрей летел уже вприпрыжку. За время его отсутствия там произошли разительные перемены: к бородатому прибавились еще несколько таких же камуфлированных крепышей с деловым видом растаскивающих невесть где найденными граблями горящую мебель, ударами крепких каблуков десантных ботинок разбивающих подгоревшие доски, хлопающих по огню брезентовыми полотнищами. И само пламя больше не решалось издавать то, торжествующее гудение, которым оно еще недавно встречало одинокого огнеборца. Будто живое существо, почувствовавшее численный перевес врага и свою неминуемую гибель, оно теперь лишь жалко поскуливало, послушно распадаясь на отдельные очаги, опадая и забиваясь под обугленные половицы.

— Где вода? Там? — с силой тряхнув Андрея за плечо, крикнул ему прямо в ухо коротко стриженый белобрысый здоровяк.

— Да, там кран на кухне! — перекрывая общий шум, проорал в ответ Андрей.

Белобрысый аж шарахнулся от него.

— Ты чего? Тоже русский что ли?

— Да! — глупо улыбаясь сам не понимая чему, подтвердил Андрей.

— Охренительно! — коротко, но емко охарактеризовал ситуацию здоровяк, неопределенно мотнул головой и умчался в указанном направлении.

Когда Андрей возвращался обратно с пустой кастрюлей, он уже попался ему в коридоре с ржавым ведром в руках и дружески подмигнул, прежде чем они разминулись. Андрей улыбнулся в ответ, чувствуя, как ему передается радостный азарт этих людей, позитивный неунывающий настрой и впервые с начала противостояния с огненной стихией, ясно понимая, что, по крайней мере, в этот раз они окажутся победителями, потому что те, кто сейчас на его стороне привыкли всегда побеждать.

Действительно, не прошло и десяти минут, как огонь был окончательно потушен. Полностью разгромленная, обожженная и залитая водой гостиная являла собой весьма плачевное зрелище, однако аспирант при взгляде на нее испытывал распирающую грудь радостную гордость, четко осознавая, что именно его усилиями спасена вся усадьба. Однако гордость гордостью, а подламывающиеся от беготни по коридору ноги и ноющие натруженные спина и руки требовали немедленного отдыха.

— Ну что, паря, пошли что ли, покурим, да побалакаем на крылечке! Хлопцы сказывают, будто ты свой, русский… — дружески хлопнул его по плечу давешний бородач.

— Русский, — кивнул в ответ Андрей. — А вы тоже да? Правда?

— Что тоже? — нахмурился тот.

— Ну тоже русский, правда ведь? — не замечая посуровевшего лица собеседника спросил Андрей.

— Какой я тебе русский? Эх ты, шляпа! Иль фуражку мою не разглядел?

На чубатой шевелюре бородача действительно каким-то непостижимым чудом держалась форсистая фуражка с лаковым козырьком и ярким малиновым околышем, украшенная вовсе уж нереальной трехцветной кокардой.

— Я те, паря, не русак, а потомственный запорожский казак, Мыкола Пацапай, собственной персоной, — значительно произнес бородач. — Смотри, не путай никогда.

Андрей смущенно молчал, он никоим образом не намеревался оскорбить этого невесть откуда взявшегося здесь запорожца, но заметив прячущуюся в густых усах потомственного казака улыбку, сообразил, что над ним, просто подшучивают и робко улыбнулся в ответ.

— Ладноть, прощаю на первый раз, — покровительственно заявил Мыкола, приобняв его могучей лапищей за плечи. — Пийдемо, на выход, хлопчик. Воняет тута дюже…

Однако спокойно поговорить на крыльце им не удалось, едва Андрей выглянул из-за широкой спины Мыколы, первым вышедшего во двор он сразу увидел с десяток разномастно одетых и вооруженных парней неловко застывших возле крыльца и мертвенно бледную Милицу со снайперской винтовкой в до синевы сжатых руках стоящую подле трупа своей матери. Рядом, опустившись на колени, тихонько причитала Франя.

Скрипнули под ногой дюжего казака плохо подогнанные доски, и Милица подняла склоненную голову, посмотрев на вышедших из дома, встретилась глазами с Андреем. Он рванулся было к ней, но она будто оттолкнула его взглядом, глубоко ввалившихся совершенно сухих глаз. Бледные губы шевельнулись, силясь что-то сказать. Он не расслышал и сделал шаг к ней. Она повторила, как плюнула в лицо:

— Ты был здесь! Ты был здесь, когда ее убивали! Был здесь и ничего не сделал, чтобы ее спасти!

Андрей хотел было что-то сказать в свое оправдание, как-то объяснить, в груди тонко защемило от незаслуженной обиды, но слова еще секунду назад готовые хлынуть безудержным водопадом вдруг сами собой застыли в горле под ее пустым ничего не выражающим взглядом. Серые глаза больше не лучились теплым светом, теперь они были похожи на серый пепел золы, припорошивший давно потухшие угли, мертвые, чужие…

— Не надо, паря, пойдем отсюда, пойдем… Не спорь с ней сейчас… — бородач успокаивающе гудел ему в ухо, потихоньку подталкивая, заставляя спуститься с крыльца и миновать скорбно застывших бойцов. Когда он проходил мимо, Милица демонстративно отвернулась.

— Но ведь я… — попытался что-то объяснить хотя бы запорожцу Андрей.

— Знаю, все знаю, — перебил тот. — Ежу понятно, что ты ни в чем не виноват. Это мы виноваты, вишь ты, совсем чуть-чуть не успели… По следам ведь шли за гнидами, а оно вона как вышло… Всего каких-то полчаса и не хватило…

Андрей вспомнил вторую волну стрельбы и криков, вскипевших в захваченном уже селе в тот момент, когда он только бросился тушить горящий дом. Видимо тогда и ударил по мусульманам подоспевший сербский отряд.

— Ты на Русалку не злись. Она же хоть и своя парнишка, а все одно баба… А бабы они такие, они виноватых не ищут, а назначают… Прям как начальники в армии… Безголовые, что одни, что другие, что поделаешь…

— Какую Русалку? — удивленно переспросил Андрей.

— Как какую Русалку? А, ты не знаешь! Да это ж Милица, позывной ее. Мы уж привыкли меж собой по позывным. Я, к примеру, Казак, она — Русалка… Вот так…

— А вы вообще кто? — набравшись смелости, спросил Андрей, заглядывая бородачу в лицо.

— Мы-то? Мы, брат, четники… Интервентный взвод, четы Орича, вот мы кто.

— Как это интервентный? — переспросил Андрей, только теперь замечая на рукаве пятнистой куртки Мыколы знакомую нашивку "За краля и отжбину".

— Интервентный, значит ударный, штурмовой, — обстоятельно пояснил казак. — Ну, а теперь ты рассказывай, сам-то кто таков будешь?

— Я аспирант, историк, жил здесь в Купресе, собирал материал для диссертации, — смущенно потупившись, произнес Андрей.

— О как, — удивился Мыкола. — Ученый, значитца. Чего только не бывает! А здесь какими судьбами?

— Ну это… В Купресе… Когда хорваты напали…

Сбиваясь и не зная как покороче описать свои приключения начал Андрей, но Мыкола лишь устало махнул рукой, понятно, мол, можешь дальше не продолжать.

— Паспорт-то сберег? При себе…

— Паспорт, паспорт, да… При себе…

— Ну тогда вот что, малый, здесь тебе ловить нечего. Собирайся, поедешь с нами в Доньи Вакуф, а там найдем способ тебя в Пале отправить. Оттуда уже до Белграда доберешься, там посольство… Поможем уж так и быть земляку. Ну чего замолк? Али не рад?

— Рад, — натужно выдавил из себя Андрей, а потом, собравшись с духом, выпалил: — А можно я с вами останусь?

— То есть как это с нами? — опешил бородач.

— Ну в этом вашем взводе интервентов…

— В интервентном взводе, — механически поправил его запорожец. — Можно, наверное, чего бы нет… Мы подмоге завсегда рады. Приедем в Доньи Вакуф приявишься, как положено и милости просим… Вот только, ты подумай хорошо, паря, мы же не просто так форму носим, мы здесь воюем. Воюем не за бабки, а за свободу братьев-славян, сечешь?

— Я тоже буду, — решительно заявил Андрей, стараясь, чтобы голос звучал как можно мужественнее и убедительнее.

— Что тоже буду? — передразнил его Мыкола. — Смотри, пионер, тут совсем не «Зарница», тут все всерьез…

— Я понимаю…

— Понимаю, когда вынимаю…, - все так же скептически проворчал запорожец. — Ладно, все равно, хотел тебя с собой забирать. До Доньи Вакуфа доедем, если не передумаешь, останешься…

— Спасибо, — с чувством выдохнул Андрей.

— Нашел за что благодарить, дурик…

— А еще, можно спросить, — он отчаянно краснел, но, собрав все свое мужество, все же продолжил. — А Милица, то есть я хотел сказать Русалка, она тоже в вашем взводе? Вместе с вами, да?

— Русалка-то… — начал было Мыкола, но вдруг остановился и внимательно посмотрел на замершего в ожидании ответа аспиранта сверху вниз. — Вон оно что… А я-то думаю… Ну да мое дело сторона… Сами дрочитеся, мэне это по сараю…

— Так что? — не отставал Андрей.

— Та ничего… В нашем взводе она, в нашем… Вот только ежели ты из-за бабы, даже из-за такой, как наша Русалка под пули лезть собрался, то ты, паря, трижды дурень, извини уже за прямоту…

— Ну и пусть, пусть дурень! — невольно расплываясь в улыбке, согласился Андрей.

— Но смотри мне, паря, — внезапно построжал Мыкола. — Русалка, она, как бы тебе объяснить? Она девка особенная, не такая, как ваши москальские вертихвостки… Короче, обидишь ее, не так как сейчас, а коли в натуре виноват будешь, лично яйца вырву и сожрать заставлю, понял ли?

— Понял, — серьезно ответил Андрей. — Только зря грозите, я ее не обижу…


Джокеры | Стреляешь в брата - убиваешь себя | Джокер-два, Петрович