home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



СУДЬБА СЫНА АНТИХРИСТА

Казнь отцом собственного сына не может не привлекать внимания общества. Это совсем не тот предмет, к которому люди могут остаться равнодушными. Казнил Пётр одного из любовников жены, Виллима Монса. Одни посочувствуют Монсу, другие Петру, третьи злорадно ухмыльнутся, четвертые одобрительно кивнут: а вот не лезь к чужим женам! Но, во всем многообразии оценок и мнений, вряд ли хоть кто–то сопоставит эту казнь и приговор царевичу Алексею. Люди вполне готовы допустить, что и Виллим Монс, и сам Пётр были вполне приличными, нормальными людьми. Виллим сыграл в рискованную игру, проиграл, расплатился по законам эпохи. Здесь вполне может с обеих сторон не быть негодяев и монстров — только азартные игроки, способные поставить на кон собственную жизнь.

Если же отец казнит сына — тут не может быть двух людей, столкнувшихся в такой игре. Нет тут жестокой и грубой, но нейтральной в моральном отношении жизненной игры. Тут или сын — чудовище, от которого спасся отец; или наоборот — есть чудовище отец, и жертва — его собственный ребенок. Чтобы общество приняло эту казнь как неизбежность и сохранило бы уважение к отцу, не отшатнулось бы от него в ужасе, сын должен быть опасен, а по возможности — и отвратителен. Таким, чтобы люди отшатнулись бы уже от сына, сочтя его уничтожение необходимостью.

Именно так и трактовали Алексея виднейшие русские историки — от современников Петра до С.Ф. Платонова и В.О. Ключевского.

В.Н. Татищев попросту называет Алексея «изменником», не утруждая себя доказательствами: наверное, ему они и не нужны. Называет, как само собой разумеющееся.

С.Ф. Платонов приписывает Алексею Петровичу

«дореформенные вкусы и взгляды, дореформенное богословие, стремление к внешнему благочестию, созерцательному бездействию и чувственным удовольствиям»

и подытоживает:

«дряблая натура, не любившая отца».

(Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. М., 1993. С. 538)

С.М. Соловьев все–таки более обтекаем:

«Царевич Алексей Петрович был по природе своей именно представителем этих образованных русских людей, которым деятельность Петра так же не нравилась, как и раскольникам… Царевич Алексей Петрович был умен и любознателен, как был умен и любознателен его дед — царь Алексей Михайлович или дядя — Федор Алексеевич; но, подобно им, он был тяжёл на подъем, не способен к напряженной деятельности, к движению без устали, которыми отличался отец его (цена этого «движения без устали» и «напряженной деятельности» — симптом невроза. — А. Б.); он был ленив физически и потому домосед, любивший узнавать любопытные вещи из книги, из разговора только; оттого ему так нравились русские второй половины XVII века, оттого и им он так нравился. …царевич Алексей, похожий на деда и дядю, был образованным, передовым русским человеком XVII века, был представителем старого направления; Пётр был передовой русский человек XVIII века, представитель иного направления: отец опередил сына! Сын по природе своей жаждал покоя и ненавидел все то, что требовало движения… отец… во имя настоящего и будущего требовал от сына внимания к тем средствам, которые могли обеспечить России приобретенное ею могущество, а для того нужна была практическая деятельность, движение постоянное, необходимое по значению русского царя, по форме русского правления. Вследствии этих требований, с одной стороны, и естественного, неодолимого отвращения к выполнению их — с другой, и возникали изначально печальные отношения между отцом и сыном, отношения между мучителем и жертвою, ибо нигде нет большего мучительства, как требование переменить свою природу, а этого именно и требовал Пётр от сына».

(Соловьёв С.М. История России с древнейших времен. Книга IX. М., 1963. С. 109)

В общем, Алексей тоже человек неплохой, всё дело в природе обоих, что тут поделаешь, но Пётр, конечно же, куда более «передовой», чем его сын… Это еще очень мягкая, необычно терпимая к Алексею оценка, потому что в петербургский период нашей истории неукоснительное оправдание Петра и крайне отрицательное мнение об Алексее сделалось официальной точкой зрения.

«Пётр не имел возможности, среди постоянных тревог и забот, заняться воспитанием своего сына, Алексея Петровича. Лица, окружавшие царевича в юности, были враждебно настроены против Петра и царевичу сумели передать свою нелюбовь к Великому Преобразователю и его деятельности. Царевич постоянно оказывал отцу пассивную оппозицию, уклонялся, по возможности, от участия в делах государственных и, наконец, решился вступить даже в открытую борьбу с отцом: он бежал за границу, ко двору императора Германского, Карла VI, и отдался под его защиту. Пётр сумел вернуть сына в Россию и поступил с ним чрезвычайно сурово: предал его суду из высших сановников государства, которыми царевич был присужден к смертной казни; но скончался ранее исполнения приговора от тех волнений и нравственных мучений, которые перенес во время розыска (26 июня 1718 г.)».

(Егер О. Всемирная история в 4 т. Т. 3. СПб., 1894. С. 503)

Это придворная позиция, в которой аккуратнейшим образом обойдены все острые углы и смягчены все противоречия; в которой не договорено все, что позволило бы поставить эту позицию под сомнение… Эта позиция и легла в основу всего, что говорилось о конфликте Петра и Алексея и в петербургское, и в советское время.

Причем ведь абсолютное большинство образованных людей эту позицию разделяло.

В.О. Ключевский писал вполне всерьез, что Пётр во имя своего «великого дела» «пожертвовал и сыном, и естественным порядком престолонаследия».

Или возьмите классическую картину Николая Николаевича Ге «Пётр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе». Эта картина так соответствовала основной общественной установке на Алексея и Петра, что её приводили во всех учебниках истории и непременно использовали на одном или двух уроках, посвященных петровскому времени.

Столкновение двух людей у Ге откровенно дано как столкновение двух исторических сил… Дело тут явно вовсе не только семейное. Как праведен, как уверенно–прав на картине царь! И как скрытен, труслив, подловато–малодушен царевич! На него посмотреть — и сразу видно, что дело его неправое и нечестное, что сделал он какую–то несусветную гадость и попался на ней, что по трусости и подлости характера не решается в них признаться и что сердитому, но вызывающему сочувствие Петру придется еще долго возиться, выжимая из него «показания» о совершенных им больших и маленьких пакостях. Талантливый художник, Ге прекрасно доносит до зрителя именно такое понимание ситуации.

В советское время повторяли эту пришедшую из XVIII века версию, сопровождая назидательными аналогиями со сталинским отказом обменять своего сына на Паулюса. Вот, мол, как поступил Пётр I, пожертвовал сыном во имя великого дела, так же поступил и великий патриот товарищ Сталин.

Но стоит всмотреться поближе в обстоятельства дела, и происходит то же самое, что стряслось в свое время с Пушкиным и Толстым: неизбежна переоценка ценностей.

Не только потому, что ни первую жену, Евдокию Лопухину, ни сына от нее Пётр не любил и Алексея никогда не воспитывал. Он и детей от второго брака практически никогда не ласкал, не разговаривал с ними, никогда ничему не учил. Касалось это не только законных детей от постоянных жен, но и так называемых бастардов. Общее число известных бастардов Петра I достигает по крайней мере 90 или 100 человек. Число неизвестных детей Петра, очень может быть, ещё больше.

Скажем, профессор Санкт–Петербургского университета Окунь на своих лекциях бросил как–то фразу, что

«всех, конечно, никогда не учтем, но за несколько сотен наука ручаться может».

Речь шла о том, что мы имеем сведения только о бастардах Петра от дворянок и вообще от женщин из верхушки общества, из среды, умевшей писать и читать. А то, что Пётр отнюдь не брезговал и крестьянками, и солдатскими проститутками, есть множество свидетельств. Об этом говорит хотя бы уже история с Мартой Скавронской, ставшей императрицей, если уж на то пошло.

Всех своих детей, огромную по численности безотцовщину, Пётр никогда не признавал, никогда не помогал никому из них. Неоднократно Пётр высказывался в том духе, что если, мол, наследничек способен хоть к чему–то — сам пробьется, «поднимется», и помогать ему не нужно. Некоторые и «пробились», например Румянцев–Задунайский. Большинство, конечно же, не «поднялись из ничтожества» — особенно дети женщин из «простонародья».

Довольно забавная мысль: в современной России, да и не только в России, наверняка живут люди, происходящие от Романовых по прямой мужской линии, но не имеющие об этом ни малейшего представления! Было бы интересно и поучительно, во–первых, посмотреть на реакцию людей, которые вдруг узнали бы: во мне царская кровь! Во–вторых, интересно было бы учесть права ВСЕХ этих потенциальных претендентов на трон.

Итак, Пётр I никогда не общался со своими детьми — брачными или внебрачными — и, судя по всему, никого из них не любил. Какие–то чувства он как будто проявлял к быстро умершим сыновьям от Екатерины, Петру и Павлу — во всяком случае, их он еще младенцами брал на руки, звучно целовал в попки, приказывал придворным кричать «виват» своим наследникам. Но с чем мы тут имеем дело: со святыми отцовскими чувствами или с политическим действом? С заявкой на то, чтобы гвардия и придворные с момента появления на свет этих детей знали бы их как наследников престола? Бог весть…

Во всяком случае с младенцем Алексеем, с сыном в возрасте 5, 6 или 10 лет, Пётр никогда не общался, и, судя по всему, царевич Алексей долгие годы его совершенно не интересовал. После отправки Евдокии Лопухиной в Суздаль, в монастырь, Алексея разлучили с матерью, и он стал жить у тетки, царевны Натальи Алексеевны. Было ему тогда 8 лет.

Лишь в 15 лет царевич Алексей получил «повеление» (вот так! Повеление! — А. Б.) явиться ко двору. С этого времени Пётр его особенно не выделял, но требовал разделять свои интересы и служить не просто старательно, а с рвением. Не надо быть ни царем, ни императором, чтобы понимать — Пётр требовал психологически невозможного. До «вызова» ко двору, где давно царила другая жена отца, Алексей видел отца всего несколько раз. Они не переписывались. Отец никогда не говорил с Алексеем и не интересовался, о чем он думает, что читает и чем занимается. Требовать от этого совершенно заброшенного парня, чтобы он любил отца и был ему предан, тем более предан идее «петровских преобразований», было просто вопиющей бессмыслицей.

Судя по всему, отца Алексей и правда не любил и побаивался, да еще и сильно комплексовал по этому поводу. Психологически это ведь не так–то и просто — не любить собственного отца. Но ничто не показывает его малокультурным, физически хилым, тщедушным и трусливым человеком, каким рисовала Алексея и официальная историография петербургского периода, и впоследствии — советская.

Грамоте его учил образованный человек, хороший ритор Никифор Вяземский. В 1703—1705 годах Алексея воспитывал доктор права Генрих Гюйссен. По составленному им (и утвержденному Петром) плану, Алексей учил французский и немецкий языки, географию и картографию, арифметику, геометрию, упражнялся в конной езде, фехтовании и танцах. Он хорошо стрелял, хорошо танцевал, уверенно ездил верхом. Он был несравненно лучше подготовлен к своем положению в обществе, чем его отец.

Алексей любил учиться, причем лучше всего ему давались гуманитарные науки. Алексей любил музыку, церковное пение, книги, церковную службу. Набожный человек, он хорошо знал и часто перечитывал Библию. Хорошо знал немецкий язык и со своим воспитателем, Генрихом Гюйссеном, переписывался по–немецки. Мог говорить и по–французски, но уже не так хорошо.

Кстати, и поручения Петра царевич выполнял не мелкие, и выполнял совсем не плохо. В 1708—1709 годах собирал хлеб и войска в Смоленске, ездил в Борисов и в Минск, наблюдал за укреплением Московской фортеции, отсылал в Петербург шведских «полоняников». В 1709 году он приводит к отцу в Сумы новые полки. Трудно поверить, что все это — деяния человека «негодного» и «хилого телесно».

Влияние врагов Петра? Нет, кое–что было, несомненно. Духовник Алексея, образованнейший богослов Яков Игнатьев, несомненно, был врагом Петра I. Вот был ли он врагом преобразований — тут не столь все ясно; об этом у нас никаких однозначных сведений нет.

Сохранилась такая история: однажды Пётр избил Алексея, уже взрослого парня, лет 17, и тот на исповеди признался, что иногда желает отцу смерти.

— Бог тебя простит! Мы и все желаем ему смерти для того, что в народе тягости много!

Так ответил умный духовник, помогая снять с души тяжесть и объединив юношеские ощущения Алексея с бедой всего народа. Правда, и эта история позволяет давать разные толкования — чего же хотел Яков Игнатьев? Уж во всяком случае, никакого отрицания «петровских реформ» тут тоже нет. Речь идет только о том, что «тягости много», и все.

Во мнении о «дурном влиянии» на Алексея сходятся все — от В.Н. Татищева до современных, в целом достаточно объективных изданий:

«Мальчик был предоставлен сам себе и оказался в окружении людей, недовольных царем и проводимой им реформаторской политикой».

(Мавродин В.В. Рождение новой России. Л., 1988. С. 258)

Но не очень легко назвать тех конкретных людей, которые окружали Алексея и были притом страшными врагами Петра I, проводимой им политики. И правда, кто это? Первые учителя, скажем, Никифор Вяземский? Герман Гюйссен?

Окружение матери? Разумеется, её ссылка в монастырь не стала счастливым событием в жизни Алексея. Но если Пётр хотел, чтобы пострижение матери не стало для парня психологической травмой, не стало бы причиной отдаления, кто мешал пообщаться с сыном? А лучше всего, постоянно с ним общаться, чтобы Алексей хотя бы пытался понять отца? Пётр этого не сделал, то ли по страшной занятости, то ли из равнодушия. Он только «изволил гневаться», когда царевич Алексей, не спросясь его разрешения, ездил на свидания с матерью: например, в 1707 году. Но скажите на милость, да почему он не должен был встречаться с собственной мамой?! Что за дичайшее самодурство!

Как раз после встречи Алексея с матерью Пётр избил сына до синяков и рубцов; тогда–то Алексей и признался на исповеди, что порой желает отцу смерти. Но и тут — чисто семейный аспект дела, а вот что круг матери никогда не воздействовал на Алексея, не был для него сколько–нибудь значим — это факт.

Алексей поддерживал хорошие отношения с Вяземскими, из рода которых происходил его воспитатель; со своими родственниками Нарышкиными, Абрамом Лопухиным — тоже со своим родственником по матери. Да, Алексей, судя по всему, к ним ко всем хорошо относился, охотно встречался с ними. Ну и что?! Нет никаких сведений о том, что он ценил уроки этих людей или что они оказывали на него какое–то серьезное влияние.

Враждебное Петру духовенство? Это уже «теплее», но и тут, кроме Якова Игнатьева и Леонтия Меншикова, духовных лиц в его окружении найти невозможно никого.

Тем более что Алексей не общался со странниками, юродивыми, каликами перехожими; ему охотно приписывались эти связи, но совершенно облыжно. Алексей никогда не пинал приживалок и монашек сапогами, не ругал их матом и не бил их по головам палкой, как это делал порой его отец — Великий Реформатор. Но никакого духовного влияния они на него не имели, это совершенно точно.

А эти два священника? Они были образованными людьми, с ними, знаете ли, он разговаривал. Любил он умных людей, была у царевича такая слабость.

Реакционное боярство? Враги Петра из старого московского боярства?

По крайней мере, двое таких «реакционных бояр» в его окружении были, это факт. Но предположить, что от них исходила некая «враждебность к реформам», еще нелепее, чем приписать это Никифору Вяземскому. С царевичем Алексеем и впрямь поддерживали хорошие отношение представители древних родов… Например, Яков Федорович Долгорукий, один из ближайших сподвижников Петра I. Яков Федорович полагал, что Алексей «станет монархом милостивым и разумным», выказывал ему уважение и пытался формировать ум будущего монарха.

Другой «реакционный боярин» — это один из образованнейших людей России, Дмитрий Михайлович Голицын. Дмитрий Михайлович переписывался с царевичем, привозил ему книги, вел с ним долгие беседы. Род Голицыных, давший страшного врага и конкурента Петра, Василия Голицына, был нелюбим, подозреваем во многих грехах. Содержание бесед Дмитрия Михайловича с Алексеем тут же становилось известно царю. Так вот, на «скользкие» темы не говорили вообще. Речь шла о музыке, книгах, философских теориях, изредка — о европейской политике.

В какой–то степени эти люди, высшая знать России, поддерживали хорошие отношения с будущим царем просто по социальной обязанности. Но есть в их отношении нечто, выходящее за пределы вассальной лояльности. Они явно благоволили к Алексею… А ведь они и были в тогдашней Росси самыми образованными людьми. И самыми опытными! Судя по всему, что нам известно, они, влиятельнейшие царедворцы и крупнейшие администраторы мира того, отлично разбирались в людях, и если их «фаворитом» стал именно этот юноша — ах, это неспроста! Не случайно никогда дети Петра от Екатерины, ни Анна, ни Елизавета, не оценивались высшей знатью так высоко. И впоследствии выяснилось, что правильно не оценивалась!

Царевич находился под влиянием старой знати… Гм… А в том ли дело, что знать это старая?! Может, есть более простая причина? Например, та, что с Меншиковым невозможно было говорить ни о музыке (Меншиков её не знал), ни о книгах (он их не читал), ни о философии — философию Меншиков презирал устойчивым холуйским презрением; презрением лакея к «барским затеям». Те, кого называют «ближайшими сподвижниками» Петра, просто удивительно малокультурны, не интеллигентны, необразованны и, как правило, неумны. И зависимы! Зависимы от Петра, в первую очередь. С царевичем они будут разговаривать, вообще замечать его присутствие, если только он будет в фаворе.

А вот аристократия как раз и культурна, с её представителями есть о чем беседовать. Аристократия несравненно более независима. У нее есть время и возможность ориентироваться не на то, кому в данный момент улыбается Пётр, а на более масштабный фактор: на то, что этот юноша им приятен и симпатичен. И, конечно же, на то, что симпатичный юноша рано или поздно станет русским царем.

Что Алексей не имел друзей среди «новых царедворцев», среди ближайшего окружения царя, — это факт. Но оценивать этот факт можно очень уж по–разному, и поставить царевичу Алексею это обстоятельство в вину очень непросто. Действительно, ну почему он обязан был заискивать перед слугами престола… ЕГО, между прочим, наследственного и законного престола?! Как наследник этого престола, он выбирал себе в окружение людей образованных, достойных и уверенных в себе. Тех, кто мог помочь ему разобраться в окружающей жизни сегодня и на кого смог бы опереться, став царем в некотором будущем. Воистину, скажи мне, кто твой друг…

Это боярско–аристократическое окружение Алексея вовсе не стремилось обратно, к боярской Руси. Никто из названных и неназванных, никто из Голицыных и Долгоруких, Вяземских и Милославских, не собирался сжигать флот, забрасывать Петербург, упразднять современную армию или запрещать светское книгопечатание. Для всех этих, совершенно передовых, ни в какой степени не реакционных, людей речь шла о более плавном, более спокойном переходе к новому, без мучительной и жестокой ломки устоявшихся традиций. Без чудовищной жестокости по отношению, по сути, ко всем…

Еще одно классическое обвинение:

«Добрый и снисходительный, он отличался слабым характером».

Слабость характера?! Да?!

Царевич Алексей был мягок и уступчив во всем, что не было для него принципиальным… Что скорее признак сильного характера и вообще свойство сильного, уверенного в себе человека. «Тебе хочется обойти дерево справа, а мне слева, но мне ведь совсем нетрудно обойти его справа, если тебе так приятнее…»

Но вот там, где затрагивались важные для него моменты, царевич умел идти до конца. Например, он не участвовал в пьянках отца, а если и присутствовал, вина пил немного. Не любил вина? Нет, вкус вина он знал лет с 10. Но не испытывал удовольствия, напиваясь до помрачения ума, и считал это занятие греховным.

Ну так вот — царевич Алексей на ассамблеях бывал редко, а если бывал — то пил исключительно умеренно. Легко ли быть трезвому несколько часов среди пьяных?! Желающие могут попробовать, но спешу вас заверить, читатель, дело это исключительно тяжелое. Будь Алексей и впрямь настолько слабоволен, жалок, слаб — не выдержать ему; непременно стал бы он пить вместе со всеми, чтобы только уйти от всего этого кошмара… да и снять напряжение. А он, ославленный слабаком, несколько часов противостоит и всем залившимся, запертым в комнате под стражей. И бешеным взорам отца. И всему духу общества, для которого ассамблея — обычнейшее дело, а не желающий принимать правила игры — опасный и глупый чужак.

Чтобы вести себя, как Алексей, необходима просто железная сила воли!

Кстати, царевич Алексей ни разу не участвовал и в собраниях любимого детища Петра: сумасброднейшего, Всешутейшего и Всепьянейшего собора.

Ну так вот — все «соратники Петра», включая потомков древних родов, тех же Долгоруких и Голицыных, хотя бы раз, но на «соборе» побывали, А царевич Алексей НИКОГДА и НИ В ОДНОМ собрании «собора» НИ РАЗУ не участвовал. Звали, тянули, приказывали, угрожали… Сказывался больным, даже укладывался в постель, но не шел.

Кстати, не здесь ли и коренится старая сказка о «недужности» и о «слабости телесной» царевича Алексея?! Эта сама «недужность» нимало не мешала ему проскакать двадцать верст верхом к своей ненаглядной Ефросинье, провести с ней ночь отнюдь не в «отдыхе телесном», а под утро опять проскакать двадцать верст и не заваливаться спать, а принимать участие в нелегких отцовских забавах.

Когда уже во время бегства за границу, где–то в Польше, на карету напали разбойники, «хилый» и «малодушный» царевич выскочил из кареты со шпагой в руках. Может быть, спас положение кучер, который закричал: мол, едет русский царь! Может быть, разбойники кинулись наутек при упоминании Петра, а не Алексея, ведь они же не знали, кто именно этот «русский царь». Зрелище матёрых уголовников, панически бегущих от одного упоминания Петра… Н–да–а… Но в любом случае выскочить из кареты среди ночи, в незнакомом месте и против нескольких разбойников… Алексей выскочил и даже пытался преследовать. Ах, слабодушный и «негожий» он наш!

Складывается ощущение, что «хилость телесная» стала для царевича Алексея отличным способом открещиваться от любых занятий, которым ему предаваться совсем не хотелось. Способом и уцелеть — и в то же время упорно гнуть свою линию. Гнул же он свою линию чрезвычайно упорно, проявляя уж никак не уступчивость, а самый железный характер!

Кстати, о Ефросинье… Черты характера Алексея — и его хороший вкус, и его железная воля проявились, в числе всего прочего, в его личной, в семейной жизни. Задолго до официальной женитьбы Алексей увлекся крепостной своего первого учителя, Никифора Вяземского. Девушка хорошо пела в церковном хоре, первоначально это и было причиной интереса Алексея. Впрочем, очень похоже — при выборе женщины Алексей Петрович проявил такой же хороший вкус, как и при выборе друзей (что служит косвенным подтверждением — кровь Романовых в нём все–таки текла). Девушка была совсем необразованна, еле знала грамоту, но, вступив в связь с наследником престола, быстро стала учиться; известно, что она читала книги, которые рекомендовал ей Алексей. Уже в Германии она овладела немецким языком настолько, что могла переписываться с Алексеем Петровичем по–немецки.

Не забудем и того, что в начале XVIII века девушка, отдаваясь «не крученой, не венчаной», совершала поступок более чем рискованный. Общество имело полное право считать её «падшей» и ставить на ней крест, независимо от мотивов поступка. «Падшая» девица полностью зависела только от воли и от порядочности того, с кем свела её судьба. Церковь очень недвусмысленно пугала таких «блудниц» геенной огненной, а ведь немного было тогда на свете атеистов… Пойти на связь могла девушка совершенно распущенная, «прости господи», поставившая крест на себе и на своей женской судьбе. Или девушка, которая сильно полюбила.

Очень трудно оценивать людей через 300 лет, тем более, если не осталось ни собственноручной записки Ефросиньи, ни портрета, если не пошел от неё никакой род — ни дворянский, ни крестьянский.

Но, во–первых, за много лет связи с Алексеем Ефросинья оставалась ему верна — притом что он за эти восемь лет женился по воле отца и похоронил жену. Кем–кем, а распущенной женщиной она не была ни в коем случае. Это вам не вторая жена Петра, Марта–Екатерина, валянная не под одной телегой.

Во–вторых, к Ефросинье хорошо относились такие умные и опытные люди, как князь Дмитрий Михайлович Голицын или император Карл VI. Если даже предположить, что Алексей Петрович, находясь в любовном ослеплении, не замечал её дурных свойств, то уж об этих людях такого сказать никак нельзя. Опять же — скажи мне, кто твой друг.

Очень характерная черта — уже в советское время царевича Алексея осуждали за то, что он уронил царское достоинство, связавшись с женщиной «низкого происхождения». У историков царского времени хватило ума и такта не ставить это лыко в строку Алексею. Во всяком случае, нет ничего дальше от образа реальной Ефросиньи, чем образ страхолюдной дикой бабищи, выведенной в фильме «Пётр I».

Возможно, в поведении Ефросиньи и сказывались какие–то черты женщины, отнюдь не воспитанной во дворце, но, во всяком случае, император Карл VI после ужина и беседы в обществе Алексея и Ефросиньи нашел, что она

«вполне соответствует своему положению в обществе».

Император, как видите, оценивал личные качества, а не голубизну крови женщины, с которой бежал за границу Алексей… Воистину — нет страшнее ревнителя сословных приличий, чем вчерашний холуй, забравшийся на место барина.

Но обратите внимание — какая завидная верность! Алексей совсем молодым, лет в 20, выбрал девушку по сердцу и оставался ей верен до самого своего конца, до 28 лет.

Вообще–то наследники престола Российского вполне могли жениться на русских боярышнях. Но, во–первых, то на боярышнях, а вовсе не на крепостных крестьянках, пускай и хорошо поющих. А во–вторых, времена меняются, и Пётр желал родниться со всей Европой. Сыну он в 1711 году велел жениться на Софье–Шарлотте, кронпринцессе Брауншвейг–Вольфенбюттельской, свояченице австрийского императора Карла VI («в её роду все были короли»…). Алексею принцесса не нравилась, он просил отца его «уволить», потом просил разрешения выбрать из нескольких невест. Пётр остался непреклонен и заставил сына жениться по своему выбору.

Брак отнюдь не был фиктивным, и в 1714 родилась дочь, Наталья, в 1715 году — сын Пётр. Но вот ведь что интересно… Опыт показывает, что для большинства людей поговорка «стерпится — слюбится» оказывается вполне реальной. Даже в безлюбом, навязанном браке они привыкают друг к другу и «успокаиваются».

А вот Алексей все эти годы не оставлял Ефросиньи! У него не было в заводе никаких «стерпится — слюбится». Это был мужчина, делающий свою жизнь и судьбу так, как он сам хотел, а не как ему навязывали отец, законы и обстоятельства. Нет, царевич Алексей Петрович был каким угодно, но только не слабовольным человеком! Он обладал просто железной волей и колоссальной психологической жизнеспособностью…

Еще одно излюбленное обвинение: царевич Алексей не был «натурой деятельной»… Тут только руками разведешь! А что, у царевича была возможность показать себя в деятельности?! Остается разве что связать человека по рукам и ногам, бросить на землю, а потом удивляться, чего это он не ходит, как все люди?!

В том–то и дело, что если царевич Алексей делал что–нибудь, то делал–то совсем неплохо. Вот только возможностей показать себя отпустила судьба царевичу очень немного…

Недобрый миф сторонников Петра разоблачают даже портреты царевича. На них видно лицо умного, тонкого парня с «подвижной» душой, нервного и с превосходным чувством юмора. Портреты Петра, прямо скажем, таких качеств отнюдь не отражают. Отражают скорее спесь, отсутствие ума, патологическое отсутствие чувства юмора, тупое самодовольство.

Со страниц старинных документов и с портретов встает как раз очень привлекательный образ душевно здорового и умного человека, хорошо образованного и привлекательного. Человека доброго, отзывчивого, мягкого, не склонного самоутверждаться в мелочах; человека, который не доказывал самому себе и подчиненным и зависимым свою значимость, но там, где для него возникало дело принципа, умел идти до конца (как его дед, Алексей Михайлович).

В сущности, любой зрелый мужик, испытавший себя и жизнь, хотел бы иметь сына, похожего на Алексея. Похоже, что неплохо бы иметь и невестку, похожую на Ефросинью.

Другое дело, что отец и сын сложились как люди чрезвычайно разные; настолько, что ладить им было бы трудно при совершенно любых обстоятельствах. Но все же до 1715 года отношения отца и сына были хотя и не близкими, но и без особых трений, без намеков на возможную трагедию.

22 октября 1715 года умерла София–Шарлотта. Алексей тяжело переживал её смерть, плакал, даже падал в обмороки. 27 октября её хоронили в Петропавловском соборе. В тот же день — не раньше, ни позже, день в день! — Пётр вручает ему письмо, озаглавленное так: «Объявление сыну моему».

В этом письме впервые описан весь набор обвинений против Алексея; Пётр обвиняет его в лености, в злом и упрямом нраве. Правда, ничего не требует — обвиняет, и все! Письмо датировано 11 октября. Почему Пётр так медлил? Почему вручил письмо именно в такой день?!

Возможная причина в том, что 12 октября 1715 года у Алексея родился сын Пётр. Екатерина же на сносях, скоро должен появиться малыш… 28 октября она рождает сына, тоже названного Петром. Итак, два Петра, сын и внук. И сын–наследник от нелюбимой жены, неблизкий и даже, по–видимому, неприятный. Второй сын, от любимой жены, с которым Пётр уж не повторит ошибок молодости, воспитает его в «нужном» духе. Не воспитает сам — найдется кому ввести парня в курс дела, теперь–то Пётр не одинок, за ним — целая толща сподвижников, да и его жена теперь мыслит с ним одинаково…

Так или не совсем так, с помощью Екатерины или без нее, но примерно такой выбор должен сделать Пётр I — выбор между двумя сыновьями. Уже при жизни Петра мало кто сомневался, что «новая знать», в первую очередь Екатерина и Меншиков, очень старались склонить Петра именно к этому выбору, в пользу второго, младшего сына. И прежде случалось, что вторая царская жена оттесняла законного наследника, чтобы на престол сел её ребенок. Есть веские причины полагать, что Софья Палеолог, вторая жена Ивана III, отравила его старшего сына от первого брака, тоже Ивана. Поэтому последующая династия русских царей велась от её сына, Василия…

И что отца и брата Петра отравила Наталья Нарышкина.

Есть примеры и из истории других династий, народов и государств.

Могла ли поступить таким же образом и Екатерина? Несомненно! Причем трудно найти лучшее время для интриги, чем рождение нового наследника… Чтобы царь–батюшка не сомневался, губил бы постылого сына с чистой совестью — и без него есть кому сесть на престол… Но тут был еще один аспект… «Аспект» звали Александр Меншиков, а стояли за ним все «сторонники реформ» и «помощники Петра». Та пестрая, разномастная свора людей, которых объединяло одно — все они сделали карьеру, что называется, любой ценой… буквально выгрызли её зубами. Все они сказочно обогатились на грабеже того, что в наши дни называется «государственной собственностью» и «бюджетом».

Для этих людей любая смена государственного курса… и даже не смена курса, строго говоря, а смена их персонально у руля этого курса означала конец абсолютно всего. Эти люди сделали карьеры не за счет своих талантов, образования, знаний или трудолюбия. Они стали царедворцами потому, что, угождая Петру, выполняли абсолютно любое его распоряжение, угадывали всякое его желание и ловили на лету любую монаршию эмоцию. Любое нелицеприятное выяснение их профессиональной пригодности не дало бы им продвинуться выше забубенного армейского майора… и то в самом, самом лучшем случае. Любая серьезная проверка источников их богатства означала конфискацию состояния. Приход к власти Алексея означал бы для них то же самое, что революция для правящего класса. Личные и служебные качества этих людей были таковы, что они никак не могли бы не пасть.

А ведь за Алексеем стояли ещё и всякие там… Долгорукие да Голицыны. Непреклонные, гордые родословной, уходящей в Средневековье, с брезгливыми минами глядящие на кривляние чиновных холуев. Если у власти будет Алексей — то ведь и Дмитрий Михайлович Голицын станет не киевским губернатором, и Яков Федорович Долгорукий займет какое–то совсем другое место в государстве…

И получается так, что сокрушить Алексея Петровича, погубить его как можно вернее становится делом собственного спасения для немалой группы лиц, объединенных вокруг Екатерины и Александра Даниловича Меншикова. Позиция самого царя, всё сильней не любившего сына, очень облегчала им интригу.

Не зная, как себя повести, Алексей обращается за советом к знакомым… И для зрелого человека, вошедшего в полный возраст мужчины, воевать с собственным отцом — не такое уж великое счастье. Алексею же, в конце концов, ещё только 25 лет. Ему советуют отречься от престола — стало быть, расположенные к Алексею люди прекрасно понимают, с чего Пётр вдруг сделался таким сердитым. 31 октября, через 3 дня после рождения Петра Петровича от Екатерины, Алексей шлет отцу письмо, в котором отрекается от престола:

«А ныне, слава Богу, брат у меня есть, которому дай, Боже, здоровья».

Как видно, и Алексей вполне откровенен и называет вещи пусть и вежливо, но вполне своими именами. Вроде бы цель Петра достигнута… Но все же достигнута не совсем. Помри Пётр, и множество весьма влиятельных людей не захотят и слышать об отречении Алексея! Тогда и отрекшийся Алексей может не выполнить отцовской воли после смерти Петра. Он все еще опасен Меншикову, Екатерине, всему их слою политических выдвиженцев. Незавидное положение у Алексея — он опасен не потому, что занимает какую–то позицию или что–то делает — не делает. Он опасен потому, что он существует на свете.

19 января 1716 года Алексей получает новое письмо Петра: «Последнее напоминание ещё». В письме — те же упреки в «негодности» и требование постричься в монахи.

«А буде того не учинишь, то я с тобой, как с злодеем, поступлю».

Алексей опять советуется со своим окружением… Большинство советуют — стричься в монахи! Но как нетрудно догадаться, вовсе не потому, что хотят заживо похоронить Алексея в каком–нибудь отдаленном монастыре. Цель — переиграть Меншикова и Екатерину, вывести Алексея из–под огня.

— А клобук,

— откровенно заявляет Александр Кикин,

— ведь не прибит к голове, можно его и снять.

Алексей высказывает желание уйти в монастырь. Вроде бы проблема решена? Не тут–то было! Царевич и правда не торопится принять постриг. Надеется на смягчение отца? Не хочет оказаться в будущем царем–расстригой, скинувшим монаший клобук? Не доверяет отцу? Как знать…

В сентябре 1716 года Алексей получает новое письмо. Письмо отправлено из Копенгагена, с требованием немедленно выехать в армию или уйти в монастырь… тоже немедленно.

Изо всех сил обеляя Петра, историки пишут такие, например, удивительные вещи:

«Пётр… неоднократно требовал, чтобы Алексей Петрович порвал с окружающим его реакционным духовенством и противниками проводимых Петром реформ».

(Большая советская энциклопедия. Вып 3. Т. 1. М., 1970. Статья «Алексей Петрович». С. 418)

Это — совершеннейшая неправда; в письмах нет никаких требований с кем–то «порвать» или изменить линию поведения. Вообще никаких конкретных обвинений, никаких претензий по существу. Претензии опускаются на уровень примитивной ругани. В духе «лучше будь чужой добрый, чем свой непотребный». Может быть, именно это и пугает Алексея больше всего, доказывая — что бы он ни делал, как бы ни демонстрировал свою лояльность, а спасения–то ему и нет: он существует — и тем самым обречен.

Вконец перепуганный царевич решается на побег. Доехав до Данцига (современного Гданьска), он… скрылся. Резко свернув на юг, царевич отправился в Вену, где проживают могущественные родственники его первой жены. Изменено имя — теперь в этой карете едет не царевич Алексей, а польский шляхтич Коханский. К австрийскому императору Алексей Петрович обратился с просьбой об убежище и покровительстве. Он очень откровенно объясняет, почему вынужден бежать:

«Отец мой окружен злыми людьми, до крайности жестокосерд и кровожаден. Думает, что он, как Бог, имеет право на жизнь человека, много пролил невинной крови, даже часто сам возлагая руку на несчастных страдальцев. К тому же неимоверно гневлив и мстителен, не щадит никакого человека, и если император выдаст меня отцу, то все равно, что лишит меня жизни. Если бы отец и пощадил, то мачеха и Меншиков не успокоятся, пока не запоят или не отравят меня».

Потому Алексей и

«пришел просить императора… о спасении жизни моей: меня хотят погубить, меня и бедных моих детей хотят лишить престола».

Как видно, ни подоплека, ни приводные ремни интриги — вовсе не секрет для Алексея.

Австрийские родственники прячут Алексея в Тироле, в замке Эренберг. И вовремя! Пётр, узнав от своего резидента Веселовского, что царевич в Вене, тут же посылает в этот город гвардейского капитана Румянцева (отца Румянцева–Задунайского, знаменитого победителя турок) и четырех гвардейских офицеров с приказом: схватить Алесея и переправить в Россию!

От греха подальше Алексея и Ефросинью отправляют в Неаполь и помещают в почти неприступном замке Сан–Эльмо. А по пятам за беглецами идут доверенные лица Петра: Румянцев и граф Пётр Андреевич Толстой.

В сентябре 1717 года они сумели встретиться с Алексеем и передали ему письмо Петра. В этом письма Пётр обещал сыну «Богом и судом Его», что никакого наказания не будет,

«если ты воли моей послушаешься и возвратишься».

В ход шло все что угодно: уговоры, лесть, обман. Пётр Андреевич Толстой из всех сил уговаривал Ефросинью: мол, если беглецы согласятся вернуться, будут они жить тихо, в деревне, никто их не тронет.

Алексей Петрович не поддавался: видимо, очень уж хорошо представлял, с кем он имеет дело. Если бы он продержался, трудно сказать, как бы сложилась дальнейшая русская история. Но тут Толстой нашел безошибочный ход… Он сумел подкупить секретаря вице–короля неаполитанского Вейнгарда, и этот человек официально сообщил царевичу, что венский двор якобы собирается его выдать в Россию, царю Петру. В эту ложь царевич Алексей поверил, и хроника дальнейших событий такова.

3 октября Алексей заявил Толстому и Румянцеву, что он согласен вернуться в Россию, если отец «простит» его и позволит обвенчаться с Ефросиньей. Обещание было дано в виде самых торжественных клятв, и в январе 1718 года Алексей с Ефросиньей вернулись на родину.

3 февраля они были арестованы, и в тот же день Пётр в кремлевском дворце объявил собравшимся сенаторам «вины» своего сына. Среди всего прочего, сенаторам заявили о существовании целого «заговора», который возглавляет Алексей. Сообщили, что в «каморе» Алексей во всем сознался и назвал «соучастников». Странным образом «соучастники», вроде бы уже «выданные» Алексеем, так и не были названы; думаю, нет смысла долго объяснять — почему это Пётр проявил вдруг такую удивительную сдержанность?!

Впрочем, в тот же день, 3 февраля 1718 года, специальным манифестом Алексей отстранялся от престола как «изменник» и «заговорщик», а наследником провозглашался Пётр Петрович, сын Екатерины.

Вскоре арестовали тех, на кого «показывал Алексей»: Александра Кикина, Никифора Вяземского, царевну Марию Алексеевну. Вроде бы, никогда не сообщалось, что царевич назвал Якова Игнатьева и Абрама Лопухина, но и этих арестовали.

Вроде бы цель достигнута… Но не совсем! Уж очень эфемерный, несерьезный какой–то весь этот «заговор». Если Меншиков, Пётр и Екатерина хотят, чтобы им верили, надо состряпать «дело» посерьезнее. В Преображенское начинают свозить людей, имевших неосторожность быть близкими к Алексею. Интересное дело — широковещательно кричат, что царевич Алексей «заговорил» и «выдает заговорщиков» одного за другим. Но в числе этих «заговорщиков» нет ни единого действительно серьезного, крупного деятеля государства! Ни одной политической фигуры, от которой заговор мог бы приобрести хоть какое–то реальное значение. Никто не трогает Д.М. Голицына. Никто не задает ни одного вопроса Я.Ф. Долгорукому. Это ведь фигуры крупные, на них многое возложено, и брать их по явно облыжному делу нет смысла. Если бы они и впрямь пошли на заговор, пытались бы свергнуть Петра — не сносить голов ни тому, ни другому. А так, если заговор не настоящий, репрессировать пусть раздражающих, но ценных, полезных людей… стоит ли?

Можно ли представить себе Алексея Петровича, который плетет нить политической интриги, не пытаясь найти общего языка с Долгоруким, но вовлекая в заговор своего камердинера?! Дико и думать о таком.

Между тем Алексея Петровича почти непрерывно пытают. Из пыточных камер выносят заляпанные кровью листки, пестрящие именами «названных царевичем» людей. Но все это — его камердинер, домоправитель, бывший царский денщик Александр Кикин… словом, все те же самые горе–заговорщики. Все они вызывают раздражение царя и его ближних людей, все они «годятся» на роль массовки заговора — чтобы показать, как велик был заговор, сколько предателей сплотил вокруг себя Алексей Петрович.

Пытают и всех этих «названных». Вслушайтесь в сочетание слов: «многих придворных дам били батогами». Сочетание вполне в духе «по реке плыл топор» или «обжегся льдом». Но все это чистая правда, независимо от наших нынешних эмоций по этому поводу. В ходе следствия по «делу» Алексея Петровича многих придворных дам били в застенках батогами. Кто–то не выдерживал, оговаривал себя и других, машина начинала работать с большим размахом.

Добираются и до матери страшного преступника Алексея, Евдокии Лопухиной. К радости следователей, за ней обнаружено не менее чудовищное преступление — отправленная в ссылку в 26 лет, она завела милого друга, майора Глебова. Это не есть измена царю, вообще не прелюбодеяние — Евдокия давно уже не мужняя жена. Но далеко не все решения Петра можно считать решениями вменяемого человека. Пусть Евдокия ему не нужна и в помине — но на его собственность совершено покушение! Глебова пытают раскаленным железом и углями, истязают кнутом, но он не дает следователям новых ниточек заговора. Может быть, он и рад спастись от мук, но сам не знает, кого называть; не понимает, чего от него хотят?!

Глебова сажают на кол под окнами кельи Лопухиной: чтоб видела! Чтобы Глебов не умер чересчур быстро, на него лично Петром, столь любившим вникать в детали, велено надеть шапку и шубу — чтобы жил и мучился. Глебов умирает 18 часов под окнами Лопухиной, постылой царицы и матери постылого царевича Алексея.

Кстати, сохранились любовные письма Евдокии к майору Глебову. Они очень теплые, заботливые, добрые показывающие далеко не пустую душу женщины, которую с легкой руки А. Толстого полагается считать чуть ли не клинической дурой. А вот Петра способность бывшей жены любить кого–то приводила в обезьянью ярость…

Александра Кикина колесуют и, чтобы продлить мучения, отрубают сначала руки, потом ноги, потом уже голову и сажают эту голову на кол. Колесуют и архиепископа Досифея, который хорошо относился к Лопухиной и не донес о её связи с майором Глебовым.

Пётр лично допрашивает Алексея и Ефросинью в Петергофе, куда их тайно привозят в закрытом возке.

Несмотря на все усилия, следствие заходит в полнейший тупик. Нет абсолютно никаких доказательств того, что царевич Алексей предал Российскую империю, совершил какие–то ужасные поступки. Нет даже доказательства того, что существовал сам заговор, а не то что стремления «просить войско» у австрийского императора и развязать войну австрийской империи с Россией или желания Алексея «извести» отца. Есть только уклончивые, неопределенные слова, произнесенные под пытками: «ежели бы бунтовщики меня когда–нибудь позвали», он мог бы возглавить заговор. Заметим — даже тут он не сознается в том, что его уже кто–то и куда–то звал. Так, теоретическое допущение, и то неизвестно — произнесенное Алексеем или придуманное палачами вместе с именами «заговорщиков».

Основная часть «показаний» Алексея — это клевета на самого себя.

«К отцу моему непослушания и что не хотел того делать, что ему угодно, причина та, что с младенчества жил с мамою и с девками, где ничему иному не обучился, кроме избных забав, а больше научился ханжить, к чему я от натуры склонный».

Ещё о себе Алексей сообщал, что учение ему

«зело противно и чинил то с великой леностью, только чтоб время в том проходило, а охоты к нему не имел».

И что он

«памяти весьма лишен, и весьма силами умными и телесными от различных болезней ослаблен».

Мы уже знаем, что эти вызывающие неловкость «признания» — вранье, вранье всё от начала до конца. Если такого рода галиматью выжимают из него, то только с одной целью — получить доказательства убожества, ничтожества царевича, оправдать расправу над ним. На этих «показаниях» да на вранье прямых убийц Алексея Петровича и держится недобрый миф о нем.

Следствие заходит в тупик… И тут Пётр совершает поступок настолько фарисейский, настолько невероятный, что в него верится еще меньше, чем в порку придворных дам батогами. Пётр направляет два письма, светским и духовным чинам империи, и просит у них совета:

«Боюсь Бога, дабы не погрешить, ибо натурально есть, что люди в своих делах меньше видят, нежели другие в них. Також и врачи, хотя б и всех искусней который был, то не отважится свою болезнь сам лечить, но призывает других».

Считается, что духовные иерархи ответили уклончиво: мол, пусть Пётр решает сам, судить ему сына по Ветхому или по Новому Завету. Если судить по Ветхому, то Алексея надо казнить. Если же по Новому, то простить, ибо Христос простил кающегося «блудного сына» и отпустил «блудную жену». В сущности же, церковники сделали все, что возможно, воззвав к совести царя и даже к его принадлежности к церкви. Ведь если ты христианин, то и Новый Завет для тебя должен быть куда большим авторитетом. Если же судишь сына по Ветхому Завету, то получается, поступаешь по морали древних пророков, и христианство твое сомнительно…

Светские же чины ведут себя несравненно менее достойно: 127 членов особой комиссии дружно голосуют за смертную казнь Алексея. Причем в это время даже еще и обвинение не сформулировано! Сама комиссия и формулирует: мол, Алексей

«намерен был овладеть престолом чрез бунтовщиков, чрез чужестранную цесарскую помощь и иноземные войска, с разорением всего государства».

В дальнейшем именно эту формулу будут использовать для оправдания Петра и осуждения Алексея. Вот, мол, вот что хотел учинить! Но все сказанное — вовсе не результат работы следствия, не признание Алексея Петровича. Ничего подобного он о себе не рассказывал. Все это, от начала до конца, — выдумка особой комиссии, созданной Петром специально для суда над сыном.

Разумеется, всем — и Петру, и Алексею, и членам комиссии — предельно ясно, что Алексея попросту не в чем обвинить и что он ни в чём не виноват. И во время, и после заседания особой комиссии его продолжают страшно пытать — авось он сам подскажет, как «пришить» ему обвинение в государственной измене?! Приговор вынесен 24 июня 1718 года. Но и 25, и 26 июня Алексея опять пытают; 26 июля — в присутствии Петра. О чем шла речь на этот раз, что сказали друг другу висящий на дыбе сын и стоящий перед ним отец, нам неизвестно.

В тот же день, 26 июля,

«пополудни в 6 часу, будучи под караулом, царевич Алексей преставился».

По официальной версии, Алексей умер от

«жестокой болезни, которая вначале была подобна апоплексической».

Так объясняли причину смерти Алексея послам иностранных государств. В Петербурге сразу же заговорили о том, что царевич не выдержал мучений и скончался «от истощения сил». Говорили и о том, что царевичу «отворили жилы». И что Пётр собственноручно отрубил ему голову. Никто не верил, что смерть царевича была естественной.

Сохранилось письмо Александра Румянцева, в котором он рассказывал, как он, Бутурлин, Толстой и Ушаков задушили царевича подушками. Правда это или Румянцев захотел похвастаться доверием к нему Петра и выполнением важных поручений — сказать трудно.

Невольно возникает подозрение — а не боялся ли публичной казни Пётр? Не боялся ли он того, что может крикнуть с эшафота его «слабодушный» сын? Может быть, была и прямая угроза со стороны Алексея — мы ведь не знаем, о чем говорили Пётр и Алексей за несколько часов до удушения сына ближайшими подручными «отца».

На следующий день после смерти Алексея Пётр принимал поздравления по случаю годовщины Полтавской битвы, потом торжественно обедал и веселился. Перед погребением Алексея он праздновал свои именины и отмечал спуск на воду нового корабля веселым фейерверком. Впрочем, Пётр, наверное, и впрямь имел причины радоваться: ведь он сумел перехитрить уже вроде бы сбежавшего, уже почти спасшегося сына и убить его!

Наверное, имеет смысл сказать и о судьбе Ефросиньи. Границу Московии они пересекли врозь: Ефросинья была беременна и быстро ехать не могла. А царевича Алексея эмиссары Петра подгоняли сколько было сил: быстрее! Быстрее (вдруг одумается, не захочет возвращаться?!)! Потом Ефросинью несколько раз допрашивал лично Пётр: всегда отдельно от Алексея, очной ставки им не давали.

С тех пор Ефросинья исчезает изо всех исторических источников. Ни одного упоминания, нигде! Алексей спрашивал о ней, но что отвечали ему, неизвестно. Логично предположить, что Пётр «убрал» ненужного, опасного свидетеля, но историки как раз считают это маловероятным. В те времена на Руси не считалось нужным умерщвлять даже самых неприятных свидетельниц и казнить даже политических противниц. Традиция предписывала отправлять их в монастыри. Никто в сегодняшней России не знает, какую жизнь прожила и где, когда закрыла в последний раз глаза эта незаурядная женщина. На Белом ли море, в Пустозерске ли, в Суздале ли? Ефросинья просто исчезла, «растворилась», как будто её и не было никогда.

А ребёнок? О нем мы не знаем, даже родился ли он (если Ефросинью пытали — скорее всего, выкинула). Если же родился — неизвестно даже, какого он (ребенок) был пола: мальчик или девочка? Если младенца сразу же отняли у Ефросиньи и отдали в приют или в какую–то семью, то младенец вполне мог выжить, и очень может быть, его потомки — еще одна ветвь рода Романовых — существуют в России до сих пор. Забавно думать, что потомками царевича Алексея могут оказаться и автор этих строк, и почти каждый из его читателей. Приятно думать, что семя этих достойных людей может существовать в нашем мире — против воли подонка и сыноубийцы, возвеличенного в качестве умственного и духовного гиганта.

Не сомневаюсь, что не один и не двое из читателей моей книжки, особенно же люди, имеющие взрослых сыновей… вообще взрослых детей, испытывают сейчас некую неловкость… Нет, мне трудно выразить словами это томление духа! Я и сам испытываю мучительную неловкость. За то, что в подлунном мире вообще возможно такое. За то, что принял страшную смерть абсолютно неповинный ни в чем человек. За то, что небо не разверзлось. Перед тем, что у меня самого есть взрослые сыновья, и не дай Бог, от чтения всей этой ублюдочной мерзости сотворенного Петром «Великим» им самим может прийти в голову, что и их отец способен на подобное…

Мне доводилось рассказывать эту историю нескольким весьма разным людям, и все они начинали испытывать это неопределенное беспокойство… Так что, по–видимому, состояние это естественное и нормальное для всякого вменяемого человека.

Петра никогда не мучила совесть?! Он никогда не вспоминал свои клятвы, данные сыну?! Не поручусь, конечно, ни за что… Но у нас, скажем так, нет никаких сведений об этих муках совести Петра. Решительно никаких. Во всяком случае, именно он и его приближенные пустили и продолжали всю свою жизнь распространять миф о царевиче Алексее, доживший и до нашего времени, проявляющийся и в таких вредных и опасных произведениях искусства, как картина Ге или фильм «Пётр I».

Да! А Пётр Петрович, сын Петра от Екатерины, в пользу которого отрекся Алексей… Он умер меньше чем через год после казни царевича Алексея. И вообще, от Екатерины у Петра не было мальчиков, оставшихся в живых.

Глава 2

ЖЕНЫ АНТИХРИСТА

Нет ничего лучше жены хорошей,

Но не может быть ничего ужаснее скверной.

Гесиод

Один из самых экстравагантных, самых «петровских» по духу поступков за все 32 года царствования — официальный брак с Екатериной. ещё бы! На трон русских царей — приблудную девку из Прибалтики; взятую «на шпагу» в захваченной крепости, валянную под телегами пьяной солдатней. Самое то, что нужно для пугания бояр, для утверждения в обществе нехитрой мысли — царь может делать все, что вздумается. Никем и ничем он не ограничен, ни перед кем ответа не несет. И не дело придворных, не дело кого бы то ни было «рассуждать» о царственных делах.

Широко распространено мнение, что царь Пётр был очень счастлив с Екатериной, сильно любил её и что она сумела дать царю тепло домашнего очага. Вообще–то сохранилось немало их писем, без малого 170, и все они теплые, домашние, без малейшего подобия деловой переписки. И тем не менее из книги в книгу цитируются одни и те же письма.

«Катеринушка, друг мой, здравствуй! Я слышу, что ты скучаешь, а и мне не безскучно же, однако можем рассудить, что дела на скуку менять не надобно».

Так же часто цитируется письмо Екатерины, в котором она напоминала о своей роли прачки:

«Хоть и есть, чаю, у вас новые портомои, однакож и старая не забывает».

В.В. Мавродин повествует об отношениях этой пары в совершенно идиллических тонах:

«Необразованная, но от природы неглупая, веселая и нетребовательная, ласковая и добрая, она была полной противоположностью Евдокии Лопухиной. Она вошла в жизнь мужа и жила его интересами. Его горести были её горестями, его радости — её радостями. В задушевной беседе Пётр делился с ней всеми своими заботами, зная, что всегда найдет у неё горячий, дружеский отклик, ласку и утешение».

(Мавродин В.В. Рождение новой России. Л., 1988. С. 188)

Супруги если и расставались, то ненадолго. Несмотря на то что Екатерина родила 12 детей, невзирая на беременность и кормление, она постоянно сопровождала в поездках Петра. Обычно снаряжались два поезда, и поезд Екатерины всегда поражал роскошью, тогда как сам Пётр особой роскоши не любил.

Екатерина всегда присутствовала на торжествах и празднествах, не оттеняя супруга, но стоя позади него, среди празднующих и торжествующих. Она умела присутствовать, и Петру, похоже, это нравилось.

Пётр мог при ней и даже с её участием и учинять ассамблеи, и пакостить в Всепьянейшем соборе, и показывать свой крутой нрав, и шутить. Екатерина все принимала, и принимала так, что Петру становилось приятно.

Сохранилась история про розыгрыш, который устроил Пётр в первый год существования Петербурга одному голландскому капитану. Тот капитан привел свой корабль к Петербургу, и Пётр лично выполнил работу лоцмана, ввел корабль в устье Невы. Представился он «лоцманом Петером», и пока вел корабль, они с капитаном познакомились, выпили рому, чуть ли не подружились.

Пётр пригласил капитана к себе «обсушиться», прекрасно принял его, познакомил с женой. Расчувствовавшийся капитан подарил Екатерине полотна «на рубашки», и Пётр прокомментировал: «В рубашках из такого полотна ты, Катя, будешь прямо императрица!» Тут явился Меншиков, наряженный придворным франтом, и начал докладывать Петру. Капитан смутился, поняв, что его новый друг занимает в обществе совсем другое положение. Но Пётр сумел его убедить, что в Петербурге очень часто лоцманы и капитаны могут быть накоротке с придворными. И розыгрыш, уже с участием Меншикова, продолжался, пока не явился некий офицер и не начал по всей форме докладывать Петру.

Только тогда голландец окончательно понял, что его «надули», очень огорчился и стал просить прощения и забирать подарки. Не тут–то было! Пётр подарки не отдал, а серебряный рубль, данный ему «на водку», просверлил и повесил на шею, как талисман. А голландского капитана отдарил очень щедро. Так, чтобы он на всю жизнь запомнил не только свое приключение, но и как выгодно плавать в Петербург.

Действительно, с Евдокией Лопухиной такая игра не получилась бы. Екатерина же охотно разыгрывала жену лоцмана. Очень может быть, для неё это тоже было развлечением, подобным любимой игре Петра в «герра Питера, плотника Заандамского». Женщины ведь тоже не все так уж рвутся быть императрицами. Может, крестьянской девице Катерине Скаврощук, воспитанной в мещанском доме пастора Глюка, тоже было ближе замужество за рейтаром или мелким купцом?

По мнению брауншвейгского посланника Вебера, Пётр особенно ценил Екатерину за то, что она «всегда умела изобразить императрицу», хотя «прекрасно помнила, что не родилась ею».

Вроде бы и письма звучат убедительно, и факты настраивают в пользу чуть ли не общепринятого мнения: идиллия царила вокруг трона! Да только… Но нет, об этом чуть позже, пока не плохо бы выяснить — а кто она была, Екатерина? Грубо говоря, откуда эта женщина взялась?

История Екатерины хорошо известна с 25 августа 1702 года, со штурма шведской крепости Мариенбург.

Крепость построили ещё в рыцарские времена посреди озера Алуксне, в современной Латвии. С берегом озера крепость соединял мост на каменных столбах. При осаде настил моста разбирали, а каменные столбы, естественно, оставались.

Русским удалось из пушек проломить крепостную стену, и к острову пошла целая флотилия плотов и лодок. Шведы выбросили белый флаг, начались переговоры о сдаче, а мирное население стало перебираться по кое–как наведенному настилу моста. И в это время двое шведских офицеров, поручик Вулф и штык–юнкер Готшлих, взорвали пороховые склады. Взрыв был так страшен, что камни крепости начали падать даже в озеро и на тех, кто перебирался по остаткам моста.

Существует два варианта того, что произошло потом, но они мало расходятся. По одной версии, русские солдаты стали хватать людей и делить их — кому их брать в рабство и забирать их имущество. Екатерина досталась одному из них…

По второй версии, Екатерина упала в озеро, её столкнули с моста люди, заметавшиеся под градом камней. Она стала кричать по–русски: «Солдат, помоги!» И один русский солдат вытащил её из озера.

Дальнейшие версии расходятся такими незначительными деталями, что на них можно не обращать внимания. Например, была ли она кратковременной любовницей только одного солдата, который вытащил её из озера, или нескольких, переходя от одного к другому. Сами ли солдаты продали её фельдмаршалу Шереметеву за серебряный рубль или Шереметев её заметил и отнял у солдат сам, по собственной инициативе.

Главное, что оказалась она в доме пожилого, 50–летнего Шереметева, тем самым сразу же сделав головокружительную сексуальную карьеру — от разовой солдатской потаскушки до наложницы главнокомандующего.

Дальше опять начинают спорить между собой различные версии. То ли сам фельдмаршал от великого ума похвастался наложницей Меншикову, то ли Меншиков был у фельдмаршала Шереметева и заприметил Екатерину, выменял её у Бориса Петровича за три рубля и за «аглицкую» саблю.

Опять же — главное, что оказалась она у Меншикова, продолжая все ту же невероятную, головокружительную карьеру. И тут окончательно исчезают разные версии, потому что известно точно — Меншиков сам рассказал про Катерину Петру и сам предложил её «попробовать». Дело было уже глухой осенью 1702 года, в Москве.

Но кто она была, эта удивительная женщина, в 18 лет ухитрившаяся очаровать 30–летнего тогда, опытного… да попросту говоря, просто распущенного Петра?! Женщина, в которой наверняка что–то было — иначе как могла бы она сделать эту головокружительную, неправдоподобную карьеру?! Тем более невероятную, что Екатерина наверняка не была опытной куртизанкой, долго учившейся овладевать страстями «своих» мужчин. Такой невероятно опытной, крайне холодной и по–своему очень умной шлюхой была, например, Феодора, актриса театра под «славным» названием Порнай. В VI веке до Р.Х. она ухитрилась сделаться наложницей, потом и венчанной женой императора Юстиниана.

История Екатерины — явно совсем другая история, и потому она особенно загадочна.

В Мариенбурге Екатерина жила в прислугах у немца, пастора Глюка, была она лютеранкой, и звали её Мартой. По этой ли причине или по иной, но в старой России полагалось считать её то ли немкой, то ли латышкой — в чем сходятся все крупнейшие историки XVIII и XIX веков.

Впрочем, германское происхождение Марты поставили под сомнение очень давно… потому что известна девичья фамилия этой женщины — Скавронская, или Сковоронская. Есть и версия про то, что фамилия её была Скаврощук.

Кроме классической немецкой версии, существует по крайней мере четыре версии того, кто же такие были эти Скавронские. Первая версия состоит в том, что Марта была дочерью

«литовского крестьянина Самуила Скавронского».

(Большая советская энциклопедия. Вып. 3. Т. 9. М., 1972. Статья «Екатерина I». С. 75)

«По мнению большинства историков, Марта происходила из многодетной латышской семьи Скавронских, находившихся в крепостной зависимости от польского помещика».

(Юрганов А.Л., Кацва Л.А. История РоссииXVI — XVIII вв. М., 1996. С. 256)

Так литовка она или латышка?! Или составители учебников путают латышей и литовцев?! Право же, совершенно напрасно…

Эстонцы тоже вполне серьезно считают Екатерину «своей». Пётр разбил в Ревеле–Таллине парк, названный в её честь, и этот Кадриорг (сад Катрин) существует до сих пор.

В общем, нет народа в Прибалтике, который не попытался бы наложить на Екатерину свою самостийную руку. Кто же она?!

У советского писателя Алексея Толстого в романе «Пётр I» Екатерина даже после года жизни в России все ещё говорит по–русски с акцентом. На мой взгляд, это совершенно невероятно — ведь люди не говорят с акцентом на родном языке.

В советское время самое точное, но в то же время максимально обтекаемое указание на происхождение Екатерины дал В.В. Мавродин:

«Дочь крестьянина родом из Литвы».

(Мавродин В.В. Рождение новой России. Л., 1988. С. 188)

В то время Великое княжество Литовское населяли примерно 4 миллиона русских людей, примерно миллион поляков и тысяч пятьсот собственно литовцев. Почему нельзя было назвать вещи своими именами, какого рода идеологический запрет довлел над этим — я не понимаю. Но и, не назвав Екатерину прямо русской, Владимир Васильевич сделал это так, что невозможно не понять: «Дочь крестьянина, родом из Литвы»… Предельно ясно.

Более того. Происходили Скавронские из–под Минска, и звали их, до бегства в Прибалтику, Скаврощуками; так что считать Екатерину белоруской тоже есть все основания. Самуил Скаврощук был «в крепости» у польского помещика и сбежал во владения шведов: шведы хоть и не отменяли крепостного права в Лифляндии, но прибывших считали свободными и в Речь Посполитую никогда не выдавали.

Кстати говоря, хорошо известны ополяченные белорусские дворяне, графы Скавронские. Они появлялись в Петербурге в 1710 годы, наводя смятение на придворных: кем–то они приходятся матушке–царице?! Поплыл даже слух про её племянников и братьев, отысканных по литовским деревням…

А графы Скавронские никем Екатерине не приходились. Происходят они из Смоленска, где до сих пор есть Скавронкина гора, часть их владений. Если следовать букве закона, то графы Скавронские имели полное право схватить «императрицу» и сделать её опять своей крепостной: ведь беглецов и их потомков искать можно было вечно, без ограничения времени… Забавные шутки шутит история!

Невольно возникает подозрение, что беглый холоп Скаврощук полонизировал свою фамилию и стал паном Скавронским именно во время бегства, как бы поднимаясь тем самым по общественной лестнице. Впрочем, и без всякой игры в «панство» деньги у него водились. Была арендована мыза под Мариенбургом, и на этой мызе родились четверо братьев и три сестры — все чистокровные Скаврощуки.

Потом, увы, была чума, Господь прибрал отца и старшего брата, наследника. Тогда Марту–Екатерину взял в услужение пастор из Мариенбурга, Питер Глюк. Судя по всему, он уже знал семью Скаврощуков.

Неизвестно, когда Марта–Екатерина перешла в лютеранство. Девушка из Западной Руси никак не могла быть лютеранкой. Марта–Катерина могла быть крещена в католичестве, в православии, а вероятнее всего — в униатской церкви. Из чего следует, что она и до перехода в православие в России уже раз меняла религию. Более чем вероятно, с этим связана и её сдержанность во всем, что касается её жизни до Мариенбурга и до жизни в прислугах у пастора Глюка. Скорее всего, добрый пастор и перекрестил Марту–Екатерину в лютеранство. Меняла ли она и имя, неясно. При перекрещивании часто имя оставляли, подгадывали совершение обряда в такой день, чтобы оставить человеку прежнего небесного покровителя. Марта вполне могла быть до крещения в лютеранство Марфой, и привыкать к другому имени не пришлось. А может, было у нее и какое–то совсем иное имя.

Во всяком случае, Екатерина до конца своих дней считала патера Глюка своим «вторым отцом» и сохранила самые теплые воспоминания о его доме, «где и работы хватало, но было и много хорошего». Патер Глюк нашел сироте мужа, дал ей приданое. Екатерину взял в жены королевский драгун Иоганн Крузе.

В.В. Мавродин уверяет, что он ушел в первый же день на войну и пропал без вести. Вот это уж чистейшей воды мифотворчество. Шведский гарнизон Мариенбурга не выходил из крепости, Крузе не думал никуда ни уходить, ни пропадать. Марта осталась в доме пастора Глюка, потому что молодые попросту не успели завести свое хозяйство. Свадьбу справили на Иванов день, 6 июля 1702 года. Об этом событии Екатерина тоже вспоминала очень тепло, как о романтическом событии. Стоял ясный, теплый день, один из самых длинных в году, девушки украсили невесту водяными лилиями из озера и пели, пастор Глюк играл на скрипке.

Через неделю Мариенбург осадили русские войска; 25 августа 1702 года, когда русские уже входили в крепость, а гарнизон готовился к капитуляции, Иоганн Крузе пришел попрощаться с женой. По словам старой, уже стоящей одной ногой в могиле и изрядно спившейся Екатерины, она сама предложила ему бежать — мол, смотри, на том берегу озера русских нет! Иоганн и ещё двое шведских солдат уплыли через озеро, и, судя по всему, Екатерина никогда его больше не видела.

Впрочем, всем этим воспоминаниям Екатерина предавалась уже в самые последние годы своей жизни, после смерти Петра Алексеевича. В эти два года, на которые она пережила последнего супруга, Екатерина находилась в очень скверной и физической, и интеллектуальной форме. Трудно сказать, что было в этих историях истиной, что — ошибкой памяти пожилой нетрезвой женщины. Могли быть и попросту романтические преувеличения, выдумки, украшающие память о блаженной, давно минувшей молодости. К сожалению, её воспоминания — единственный способ узнать многие подробности. А надежностью они не отличаются, увы.

С 1702 года исчезает всякое упоминание об Иоганне Крузе. Исчезает, правда, только из российских источников. Шведы очень хорошо знают, куда девался законный муж российской императрицы. Иоганн Крузе служил шведскому королю ещё много лет, а под старость — в гарнизонах на Аландских островах. Выслужив пенсию, он никуда не уехал — наверное, близких родственников у него не было, и уезжать было попросту некуда. Семьи Иоганн тоже не завел и пастору объяснял, что жена у него уже есть и брать на душу греха он не станет. Был ли Иоганн одним из тех, кого Марта–Екатерина очаровала сверх всякой меры, с этим ли связана его пожизненная верность, сказать трудно. Он пережил свою законную жену, Марту–Екатерину, но не намного, скончавшись в 1733 году.

Все сказанное очень хорошо объясняет, почему в царское время считалось, будто Иоганн Крузе пропал без вести.

Хорошо известна дальнейшая судьба пастора Питера Глюка. Прекрасно образованный саксонский священник, получивший ученые степени богослова и философа, он приехал в Мариенбург как миссионер. В числе прочего он перевел Библию на латышский и на живой русский язык, чтобы проповедовать лютеранство среди католиков и православных.

В русском плену Питер Глюк стал основателем первой светской гимназии в Москве и, похоже, сильно опередил свое время. Общее образование никому не было нужно, интеллектуальный потенциал Глюка и выписанных им учителей остался невостребованным. Гимназия ни шатко ни валко просуществовала 10 лет, с 1705–го по 1715–й, и была тихо закрыта, много после смерти пастора Глюка в 1704 году. Был он уже старенький, и смерть его, скорее всего, естественная.

Нет никаких данных, что Пётр когда–либо встречался с пастором Глюком — хотя, конечно же, именно он многое знал о прошлом Екатерины. Почему? Настолько верил ей, что не считал нужным? Жалел ли он впоследствии, что не встречался с Глюком, когда стал относиться к Екатерине более осмысленно? Все это вопросы без ответов.

Вот он, первый и самый страшный секрет Екатерины, вернее, целый пучок зловонных секретов!

Женой Петра I была русская крестьянка, выкрестившаяся в лютеранство, а потом из лютеранства в православие. К тому же слово «жена» применительно к её отношениям с Петром Алексеевичем не особенно уместно. Почтенная фру Иоганн Крузе, называя вещи своими именами, в русском плену имела многих любовников, в том числе и императора, от которого родила нескольких детей. Но с точки зрения закона (да и морали) ничего тут не меняется. Марта–Екатерина была законной женой Иоганна Крузе. Она оставалась ею и тогда, когда Пётр официально женился на ней в 1712 году. Она только стала двоему–жицей и притом в случае судебного разбирательства должна была стать женой Иоганна, как венчавшегося с ней на 10 лет раньше царя.

…Вот и получается, что на русском престоле в 1725—1727 годах сидела двоемужица, настоящее имя которой — фру Иоганн Крузе, венчанная жена шведского драгуна.

Любовь Петра к Екатерине, судя по всему, вовсе не миф. Ученица немецкого пастора умела владеть его страстями, это факт. Но вот вторая составляющая мифа о Екатерине — о её великой любви к царю… Есть в этой любви некая странность. Ну допустим, Пётр мог многократно изменять Екатерине и при этом продолжать её страстно любить. Существует в народе такое мнение — мол, мужчине можно любить и так. Но вот как быть с многократными изменами самой Екатерины? Даже в наше… гм… гм… даже в наше прогрессивное, свободомыслящее время мало кто сомневается — любящие женщины не спят с кем попало, едва «любимый» муж зазевается.

Число мимолетных увлечений Екатерины приближается к двум десяткам. Из будущих членов Верховного тайного совета не воспользовались её милостями разве что только патологически осторожный Остерман да Дмитрий Голицын, продолжавший смотреть на «матушку–царицу» с высокомерным отвращением. Вряд ли в этом отвращении играла основную роль сословная спесь — Ефросинью ведь Дмитрий Михайлович признал и относился к ней очень хорошо.

Справедливости ради, все связи были именно что мимолетны, продолжались буквально по нескольку недель и никак не демонстрировались внешне. Екатерина хранила видимость приличия и, несомненно, хотела сохранить брак. Пётр очень часто не имел никакого представления о её маленьких приключениях. Он оставался первым в числе её мужчин, и можно только догадываться, какую роль в этом играли его личные достоинства, а какую — факторы социальные. Но в любом случае — при чем тут вообще любовь?!

Об отношениях императрицы с А.Д. Меншиковым говорили разное. И что он, передав Екатерину Петру, больше никогда не прикасался к ней. И что их отношения не прерывались ни на месяц, и часть детей Екатерины родилась от него (если учесть сожительство Меншикова с Петром, получается неплохая «шведская семья»). Какой вариант более правдоподобен, очень трудно судить.

Вот с Виллимом Монсом все было явно не так… Блестящий молодой сотрудник личной канцелярии Екатерины, Виллим Монс был младшим братом многолетней «привязанности» Петра, возможно, его первой женщины — Анны Монс. Ирония судьбы? В какой–то мере. И ещё показатель невероятного малолюдства, страшной человеческой «тесноты». Все время мелькают одни и те же лица, а новые чаще всего имеют хоть какое–то отношение к старым.

Узнав о связи Екатерины с Монсом, Пётр пришел в ярость и, как обычно, жестоко расправился с «соперником». Монса обвинили в растрате казенных денег; было ли совершено преступление или «дело» «сшили» на пустом месте, история умалчивает до сих пор. Во всяком случае, Виллиму Монсу отрубили голову. Пётр, отправившись кататься по городу, не преминул заехать на площадь, где торчала на колу голова Монса. По легенде, Екатерина проявила колоссальную выдержку, не выказав ни горя, ни смущения, и, глядя царю прямо в глаза, произнесла:

«Как грустно, что у придворных может быть столько испорченности!»

Впрочем, по многим свидетельствам, между супругами происходили бурные сцены со взаимными обвинениями и оскорблениями. Есть свидетельства и того, что с 1724 года Пётр попросту стал импотентом, и «матушка царица» окончательно пустилась во все тяжкие. С одной стороны, потеря мужских сил в 52 года совершенно невероятна, медицине такие случаи неизвестны. С другой стороны, попейте–ка вы столько же анисовой водки, сколько выдувал Пётр, и посмотрю я, что с вами самими станется… В общем, темная история.

Особая тема, конечно, отношения Екатерины и царевича Алексея Петровича. Очень похоже, что, помимо борьбы двух династических линий, «кланов двух жен» царя, было тут и ещё многое. Человек, который выбирал Ефросинью, вряд ли мог хорошо относиться к Екатерине… и наоборот. Слишком разные вкусы проявляются в этих выборах.

А кроме того, очень странно, почему никому не приходит в голову простая мысль: что подросток, юноша, молодой мужчина после разрыва родителей может обидеться не только за мать, сосланную в монастырь. Он может обидеться и за отца, если его вторая жена проигрывает в сравнении с первой и даже не хранит ему супружеской верности.

Екатерина, что поделать, и проигрывала Лопухиной — как во внешности, так и в области общей культуры, и верности ему не хранила. В той мере, в которой она понимала отношение Алексея, в её собственной династической игре прослеживался и момент личной неприязни. Надо сказать, что некоторые её письма к Меншикову очень ясно показывают эту довольно сильную неприязнь.

Интересно, мог ли понимать Пётр под конец жизни, что к убийству сына его подтолкнули и не последним из «подтолкнувших» была его собственная жена? Что в той мере, в которой Екатерина сознательно стоит за убийством царевича Алексея, она прямо повинна в пресечении династии Романовых по прямой мужской линии? Если понимал, его одиночество становилось ещё невыносимее.

Конечно, уж что–что, а семью каждый выбирает сам, по доброй воле. Но наивно думать, что у выбора не будет последствий, что выбор не скажется в самых разных сферах уже не семейной, уже общественной жизни. А поскольку монарх — лицо совершенно особое, его брачные и семейные дела всегда имеют огромный общественный резонанс и огромное значение — в том числе и для истории.

Пётр был категорически против брака Алексея с худородной крестьянкой, но сам женился на женщине такого же низкого происхождения и куда более низких достоинств. На женщине, которая не хранила ему верности, не любила его, не оберегала интересов его династии и, очень может быть, отравила его, как полагают некоторые историки.

Стоит внимательно рассмотреть миф о Екатерине, и красивая сказка о высокой любви оборачивается редкостной гадостью. Героиня же этой истории оказывается прямо повинной в самом бездарном растрачивании открывшихся ей возможностей, в самом низком поведении и совершенно недостойной того положения, до которого была возвышена.

Сохранилась легенда, что однажды Пётр расцеловал одного из Долгоруких за слова: мол, не может все в государстве делаться вопреки воле царя, умными или глупыми министрами. Не могут быть у глупого государя умные министры, и наоборот! Каков государь, таковы и его приближенные; ведь государь приближает к себе людей по самому себе…

Нам с вами трудно расцеловать Долгорукова, умершего триста лет назад, но мы ведь можем согласиться с его оценкой. Действительно, даже не зная ничего ни об Алексее Михайловиче, ни о Петре, вполне можно судить о каждом из них по тому, каковы их приближенные.

Глава 3

ЖЕРТВЫ АНТИХРИСТА

- Тебя излупят плетками, и ты полюбишь меня как миленькая!

- Нет, ты просто помешался на этой плетке…

Из фильма «Красная шапочка»

Конечно же, жертвами политики Петра стало все население Московии. Конечно же, верхи общества страдали меньше, чем низы, — по крайней мере, меньше страдали физически. Это ведь податное население уже к 1710 году уменьшилось на пятую часть, и вовсе не дворяне и не богатые купцы, а посадский люд и крестьяне толпами бежали в разбойники.

Но вот два любопытных случая — так, в качестве ярких примеров.

В 1712 году фельдмаршалу Борису Петровичу Шереметеву исполнилось 60 лет. Ему было уже тяжело водить войска, и он попросил у Петра разрешения — уйти на покой, постричься в монахи Киево–Печерской лавры.

Пётр уйти в монахи запретил, а велел овдовевшему фельдмаршалу вместо этого жениться. Даже сам нашел ему жену: вдову своего дяди, Льва Кирилловича Нарышкина. Анна Петровна была моложе супруга на 34 года, но брак оказался удачен, Анна Петровна успела родить 5 детей до смерти мужа.

Так поступил царь со своим приближенным, который патриархально называл его на «ты» и вовсе не противился «реформам»: в 1697 году Шереметев по доброй воле сбрил бороду, надел европейское платье — Ещё до указов Петра.

Другой случай связан с основателем рода Бутаковых. Этот русский военно–морской род, каждое поколение которого служило и в данный момент тоже служит в морских офицерах, ведется с Олимпия (Евлампия) Бутакова, который служил с 1688 года, с первой «потешной» флотилии на Переяславском озере. Во время Северной войны Бутаков стал капитаном 18 пушечной шнявы. Однажды он на своей шняве заблудился в тумане, опоздал на 10 дней в Кронштадт и за это был запорот почти насмерть. Во всяком случае, много лет спустя у Олимпия тряслись колени, и ходил он только с палкой (Эти интереснейшие сведения содержатся в неопубликованной книге «Бутаковы», написанной Александром Александровичем Григоровым и посвященной знаменитому семейству. Книга хранится в Костромском областном архиве и в Красноярске недоступна. Я пользуюсь случаем вынести благодарность Евгению Владимировичу Сметанину, который ознакомил меня с этими материалами. — А.Б.).

В этих случаях речь идет о крупных полководцах; о людях, лично известных Петру. Что же говорить о самых обычных, «рядовых» дворянах или тем более о «худородных» служилых людях, без больших богатств и без обширных связей при дворе?!

Многим памятен Дмитрий Овцын, штурман Беринга. А был у него родной брат Лаврентий Овцын, и после совершения такого же «преступления», что и Бутаков, — заблудился в тумане — Лаврентий Овцын, родной брат Дмитрия, был запорот не до полусмерти, а НАСМЕРТЬ.

При Петре служилое сословие стало главным объектом развращения и главным полем экспериментов. Пётр хотел создать новое общество — нет слов. Но общество, которое он хотел получить, только очень условно может быть названо европейским. Да, внешне это общество в своих верхах европейское — манерами, одеждой, едой, утварью. Но вне дворянства и чиновничества нет даже этого внешнего европейского лоска. И даже образ жизни дворян не имеет ничего общего с сущностными чертами европейского дворянства. Никакого разделения общественной и частной жизни, никакой частной собственности, никакого верховенства закона над произволом отдельных лиц или группировок!

Пётр считал, что весь образ жизни дворян должен определяться одним только фактором — служением государству. Сначала он действовал только смотрами: вызывал дворян для того, чтобы лично определять их достоинства и посылать в ту или иную службу. Всем дворянам было строго велено представлять в Разрядный приказ, позже в Сенат, списки недорослей старше 10 лет — и детей, и приемышей. Подросткам–сиротам, которых было некому вписать в списки, велено было самим являться и записываться. В 1704 году впервые были собраны в Москве 8 тысяч недорослей, достигших служилого возраста — 15 лет. Всех их лично осмотрел и определил в службу царь, распределив по полкам и школам.

В числе этих 8 тысяч было примерно 500 недорослей из самых знатных семей Московии. Большую их часть расписали по гвардейским полкам.

В 1712 году было велено явиться всем недорослям, которые учились дома или в школах, и все они тоже были распределены лично царем на три возраста. Младшие вернулись в школы, средний возраст отправили за границу учиться, а старшие пошли в солдаты.

«Нетство», то есть неявки, рассматривались Петром как измена и карались все более жестоко.

Осенью 1714 года было велено всем дворянам от 10 до 30 лет явиться в наступающую зиму для записи при Сенате. Любой, донесший на неявившегося, пусть это будет даже его собственный слуга, получает все его пожитки и деревни.

11 января 1722 года — Ещё более жуткий указ: всякий неявившийся на смотр подвергался «шельмованию» — под барабанный бой палач прибивал к виселице бумагу с его именем, объявляя нарушителя указа вне закона; теперь всякий имел право побить, ограбить, убить этого человека. Кто такого «нетчика» поймает и приведет, получает половину его движимой и недвижимой собственности, даже если поймает «нетчика» его крепостной.

Дворяне боролись с правительством разного рода отговорками и уклонениями. Чаще всего они пристраивались к какому–нибудь бездельному интендантскому или полицейскому делу и под его прикрытием переживали в своих вотчинах военную пору. Изобилие полицейских служб, полчища всевозможных чиновников и порученцев, общая неразбериха очень облегчали им это занятие.

По словам Посошкова, есть много таких молодцов, что он мог бы один пятерых неприятелей гнать, а он, добившись наживочного дела, живет себе да наживается.

Другим способом стали неявки. «Иные дворяне уже состарились, в деревнях живучи, а на службе одною ногою не бывали». «Богатые от службы лыняют, а старые и бедные служат».

Особенно забавно описывает Посошков некоего дворянина Золотарева, который «дома соседям страшен, аки лев, а на службе хуже козы». И никто не мог взять его в службу: «кого дарами ублаготворит, а не сможет, так больным прикинется, или юродство на себя напустит и в озеро по бороду залезет».

Когда однажды Золотареву не удалось отлынять от похода, он послал вместо себя худородного дворянина под своим именем, дав ему лошадь и своего человека. А сам ездил по соседям, разорял их дома, как разбойник.

С 15 лет офицер должен был служить рядовым в полку. Познатнее, побогаче — в гвардейском, победнее — ив армейском. Рано или поздно его надлежало произвести в офицеры, но только после нескольких лет службы. Закон 26 февраля 1714 года категорически запрещает производить в офицеры людей «дворянских пород», которые не служили рядовыми и «с фундаменту солдатского дела не знают».

Воинский устав 1716 года высказывается Ещё определеннее:

«Шляхеству российскому иной способ не остается в офицеры происходить, кроме как служить в гвардии».

К концу правления Петра их три — кроме Семёновского и Преображенского ещё с 1719 года драгунский «лейб–регимент», Конногвардейский полк.

Дворянин–гвардеец жил точно так же, как и рядовой из простолюдинов, в такой же казарме, получал точно такой же паек и обмундирование и выполнял все работы рядового.

Державин в своих записках описывал, как он, сын дворянина и полковника, поступил рядовым в Преображенский полк и жил в казарме вместе с рядовыми из простонародья, вместе с ними ходил на общие работы, возил провиант, чистил каналы и бегал на посылках у офицеров.

В 1724 году в Конногвардейском полку было больше 30 рядовых из княжеских фамилий.

При этом военная служба считалась куда важнее гражданской, и герольдмейстер при Сенате специально смотрел, чтобы не больше одной трети каждой дворянской фамилии служило в гражданской службе.

До конца Северной войны дворян вообще не отпускали из полков. С наступлением мира стали отпускать раз в два года месяцев на шесть, на побывку.

Отставных определяли в гарнизоны или к гражданским делам по местному управлению. Только полная дряхлость или тяжелые увечья служили причиной для отставки. Если у отставника не было поместья, его отправляли в монастырь для пропитания из монастырских доходов или давали пенсию из «госпитальных денег».

Сочетание слов: «крепостное дворянство» — звучит как–то дико. К «крепостному крестьянству» все привыкли, а это как–то даже странно звучит… Но приходится признать эту, на первый взгляд, дикую мысль: до Манифеста о вольности дворянской (1762 год) дворянство было менее свободно, чем податные сословия. Представление о «привилегиях» дворянства так прочно усвоено обществом, что многим трудно будет осознать: были периоды в истории, когда положение дворян было куда тяжелее, куда менее свободным, чем крестьянства, и уж тем более менее свободным, чем положение купцов, городских мещан или казаков.

Сочетание слов «крепостное дворянство», скорее всего, вызовет улыбку у читателя. Но дворянство действительно было закрепощено, ничего не поделаешь. Служилые люди всегда находились у государства в самой настоящей «крепости», ничуть не в меньшей, чем крестьянство было «в крепости» у того же государства или у частных помещиков.

Известны случаи, когда крестьяне сами объясняли фискалам, что не надо винить чиновников во взятках: они по доброй воле принесли беднягам что могли. А то они, служилые, совсем бы померли от голода.

Дворяне владели поместьями — но при Петре и сразу после Петра жить в них дворяне не могли. Они, как правило, даже не рождались в своих поместьях и порой не видели их всю жизнь, разве что приезжали в них умирать.

За владение этими поместьями, за казенное жалованье дворяне платили очень уж высокую цену — пожизненная служба в самых суровых условиях. После введения учебной повинности даже уже не пятнадцатилетний юноша, а десятилетний малыш покидал родительский кров, и чаще всего — навсегда… Это ведь дворянских детишек пороли плетьми и палками в Навигацкой школе, это дворянские недоросли разбегались побираться в рубищах, боясь голодной смерти. Это дворянам запрещено было забирать своих детей из подобных жутких заведений.

Служа всю жизнь, с десятилетнего возраста, дворяне не имели никаких социальных гарантий. Как ни странно, но здесь опять же преимущества «податных» над «служилыми». Податной человек, как правило, очень мало общался с властями. Член общины, корпорации, «обчества», он имел дело в первую очередь с такими же, как он, или с выборными старейшинами. Эти сообщества жили не по писаным законам, а по традициям: по правилам, которые даже порой не очень осознавались, но которые никто и никогда не нарушал.

Живя по традициям, человек не совершает личностного выбора, не вступает в полемику. Он поступает неким единственно возможным способом. Таким, который веками назад придумали мудрые предки, не утруждая собственного разума. Традиция не демократична; она сразу расставляет всех по рангу, по чину, по месту, определяет, кто главнее и насколько. Но традиция гарантирует человеку то, что далеко не всегда оказывается в силах обеспечить ему «вскинутое на дыбы», как миксером перемешанное, государство Российское. Пока человек выполняет установленные «от века» правила, он точно знает: ему ничто не угрожает.

Традиция может потребовать унизиться, согнуться в поклоне, буквально простереться ниц. Но пока выполняешь её — тебя не могут унизить, обидеть. Традиция требует безоговорочного подчинения тем, кого она считает высшими, требует подчинить собственные интересы интересам «обчества». Но пока ты выполняешь её требования, и твои интересы будут блюсти и высшие мира сего, и «обчество». По традиции тебе всегда дадут то, что тебе полагается, а если все–таки обидели — всегда найдутся те, кто вступятся за тебя. Не могут не вступиться! Потому что если высшие не соблюдут традиции, они поставят под сомнение свое положение в обществе, свое положение «высших».

В Европе на место медленно отступающей традиции так же медленно приходили законы. В Российской империи законы оставались чем–то достаточно условным и всегда служили богатому и сильному. Живя в мире, где нет ни законов, ни традиций, российский дворянин оказался беззащитен против произвола. Бытовым правилом, нормой жизни для дворянства стал произвол вышестоящих. Ведь всевластие государства, конечно же, некоторая абстракция, потому что на практике всевластны очень конкретные лица — государственные чиновники и представители государства.

Если даже человек возносился так высоко, что остальные вельможи становились уже не опасны, его жизнь, имущество и положение в обществе зависели от произвола одного человека — царя. Царь же, порушив и религиозные, и общественные традиции, не был связан абсолютно ничем. И точно так же практически ничем не были связаны его чиновники, в воле (или в самодурстве) которых и заключалась «воля государства» для абсолютного большинства подданных.

Повторю с полным основанием: хуже всех во всей петровской смуте приходилось служилому сословию, дворянству. Служилые не только вынесли на себе основной удар его реформ, но и оказались в самом неопределенном, самом «межеумочном» положении.

Разрушение традиционной культуры для служилого сословия означало и разрушение системы ценностей, всего, что ученые называют почти поэтично: «поле смыслов». В результате почти весь XVIII век дворянин буквально не знал, что вообще правильно, а что неправильно, что справедливо, а что нет, куда плыть и каких берегов держаться.

Дворянин был государственным служащим не просто «по должности». Самая суть служилого сословия, дворянства, состояла в том, чтобы служить государству Российскому. Служба России давала и общественный статус, и место в жизни, и материальное благополучие… одним словом, абсолютно все!

Не уважать своих Веру, Царя и Отечество он не мог уже потому, что именно за них он шел в бой, их слугой себя осознавал. Эта идея Служения становилась краеугольным камнем морали, и человек оценивался как «хороший» или «плохой», как «лучший» или «худший» по тому, как хорошо и насколько преданно он служил.

Не воспринимать Россию как благодатную страну, как некую светлую сущность он просто органически не мог. Невозможно же ни идти на визжащую картечь, ни лезть на крепостные стены за что–то дурное или недостойное!

Но Русь, за которую дворянин проливал кровь, официально объявлялась страной тупой, дикой, глупой и подлежащей неукоснительному исправлению. Причем объявлялась собственным правительством — тем самым, которое приказывало «служивому» перейти границу и «вступить в баталию» с неприятелем.

И при этом «завороте мозгов», растянувшемся на несколько поколений, дворяне, если не считать купленных рабов или женщин в гаремах мусульман, оказались самыми бесправными людьми во всей Российской империи. По крайней мере, самым бесправным сословием.

При Петре и сразу после него не стало никаких гарантий личной безопасности решительно никому.

Легко заполнить много страниц описаниями самых диких насилий, беззаконий и нарушений прав собственности, неприкосновенности личности и прочих элементарных человеческих прав.

В 1724 году, в очередной раз почувствовав недомогание, Пётр решил, что сифилис «подарила» ему последняя любовница, жена его офицера, Прасковья… И велел мужу выпороть «негодную Фроську» за то, что одарила гадкой болезнью царя–батюшку.

В обществе, где придворная дама может быть в любой момент грубо ощупана, пардон, в любом месте, принуждена к сожительству или выпорота батогами (а приведут приговор в исполнение солдаты у дворцового крыльца), нет и не может быть гарантий личной безопасности в принципе ни одному человеку.

Глава 4

ИЗ СТОРОНЫ В СТОРОНУ

— Одной ногой мы стоим в прошлом, второй ногой — в коммунизме!

— И долго нам так враскоряку стоять?!

Анекдот 1960–х годов


ИСТОРИЧЕСКАЯ СУДЬБА | Пётр Первый - проклятый император | ТУПИК