home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 7

Первый делом мы уберем законников.

Уильям Шекспир. «Генрих IV», часть 2

26 мая 1612 года

Лондон, дом сэра Эдварда Кока

Сэр Эдвард утверждал, что встает в три часа утра, чтобы удлинить свой рабочий день. Распространять о себе такие слухи — нехитрое дело, считал Грэшем. В них нетрудно поверить, а когда вы там в действительности встаете, никто проверять не будет.

Из дома они вышли в полдень. От Стрэнда до Чансери-лейн было рукой подать. При желании сэр Генри и Манион могли нанять лодку, поехать верхом или даже в карете — ее построили по заказу отца Грэшема, когда эти громоздкие средства передвижения только-только входили в моду. Но сегодня сэр Генри предпочел прогулку пешком — ему хотелось ощутить пульс многолюдного города, ритм его жизни.

Вот уже несколько недель не выпадало и капли дождя, и вскоре сапоги Грэшема покрыл слой пыли. По небу плыли облака, грозя в любую минуту разразиться ливнем, но так было уже несколько дней подряд. С другой стороны, хорошо, что им не надо шагать по чавкающей грязи. Зато в больших количествах присутствовали свежие, исходящие паром лошадиные яблоки, усеявшие мостовую, да коричневые и желтые следы на земле в тех местах, куда утром вылили содержимое ночных горшков. В воздухе все еще чувствовался запах молодой травы, долетавший сюда с полей, протянувшихся на севере от Стрэнда. Весенний аромат смешивался с затхлым запахом реки и открытых сточных канав, в которые подчас превращались городские улицы. Имелись и другие запахи, но самый главный и нескончаемый — запах человеческих тел. Запах духов, которыми щедро поливали себя богатые кавалеры, а порой и дамы, — апельсиновый или яблочный, призванный перебить другие, куда менее приятные ароматы. Тяжкий потный дух, распространяемый носильщиками, тащившими на своих спинах тяжелые грузы. Затхлая, сладковатая, слегка тошнотворная вонь — она исходила от простого люда, которому было не по средствам надевать каждый день чистое белье или хотя бы стирать то единственное, что у них имелось.

Чем ближе Грэшем подходил к стенам Сити, тем более узкими и неудобными для продвижения становились улочки. Крыши домов едва не касались друг друга. Когда на город обрушивался ливень, то вода стекала с крыш и, падая вниз, образовывала в земле канавы. На лондонских улицах нетрудно было увязнуть в грязи по колено, если же вас пытались вытянуть из трясины, то вы рисковали оставить в ней сапоги. Городской шум не прекращался ни на минуту. Буквально на каждом шагу торговцы бойко расхваливали свой товар — их громкие пронзительные выкрики резали ухо.

Вполне возможно, что Кок экономил на сне. На что он точно не скупился, так это на убранство своего дома. Манион остался ждать в просторном холле, где на него то и дело искоса поглядывал нанятый хозяином клерк. Кабинет Кока впечатлял своими размерами. На окнах — занавеси из красной тафты, на полированных досках пола — пестрый турецкий ковер. Три стены из четырех украшали гобелены тонкой работы — не иначе как выполненные по заказу самого Кока. На одном был изображен царь Соломон, выносивший свое знаменитое решение, на другом Моисей осуждал евреев за то, что те стали поклоняться золотому тельцу, причем на заднем плане был изображен дымящийся вулкан. Наверное, Кок хотел бы видеть себя Соломоном или на худой конец Моисеем. Отсюда всего один шаг до того, чтобы возомнить себя Господом Богом.

— Доброе утро, сэр Генри. — Манеры Кока не отличались учтивостью. Он лишь мельком взглянул на Грэшема и продолжил выводить свою подпись под каким-то документом. — Я, как вы видите, занят, и еще как занят…

Стол, за которым сидел Кок, был завален всевозможными бумагами и фолиантами. Сэр Эдвард не стал вставать навстречу гостю, что было верхом дурных манер. Грэшем принял серьезный вид и, не дожидаясь приглашения со стороны хозяина кабинета, сел на один из резных стульев с подлокотниками по другую сторону стола. От него не укрылось, что Кок весь напрягся, заметив ответную неучтивость. «Ну и получи». Внимание Грэшема привлек портрет — вернее, два портрета с изображением сэра Эдварда, которые занимали всю четвертую стену над камином. Хозяин кабинета был изображен в величественных позах. Рядом висел третий портрет — судя по всему, первой супруги хозяина.

— Нанести вам визит, сэр Эдвард, для меня великая честь, — произнес Грэшем с деланной любезностью в голосе. — В отличие от вас, человека в высшей степени занятого, я чаще страдаю от безделья.

Кок не поднял глаз. Это он умел. Однако от Грэшема не укрылось, что сэр Эдвард испортил одно из писем. Стоило ему услышать реплику гостя, как рука сорвалась. В этот момент сэр Эдвард старательно выводил букву «о» в своем имени. Увы — вместо «Эд. Кок» у него получилось «Эд. Как». Именно такая подпись стояла теперь под одним из его посланий.

— И разумеется, для меня всегда великая честь, — продолжал тем временем Грэшем, — встретить человека, занимающего столь высокое положение и вместе с тем столь скромного… обладающего столь утонченными манерами… человека, начисто лишенного всякого тщеславия…

Сэр Эдвард аккуратно положил перо, как бы давая понять гостю, что спешка не входит в его намерения. Грэшем тотчас напомнил себе, что таких, как Кок, не стоит недооценивать. Недаром хозяин кабинета вот уже много лет процветал на судебном поприще — несмотря на все интриги и ожесточенную борьбу интересов.

— Вам, должно быть, известно, сэр Генри, что графа Солсбери нет в живых. Он скончался вчера вечером в Мальборо. — Кок говорил размеренно и проникновенно, неплохо играя свою роль.

Сесил умер?..

— Вот это новость! — воскликнул Грэшем, продолжая любезно улыбаться хозяину кабинета. — Весьма рад.

Его высказывание явно задело Кока. Ему хватило самообладания, чтобы подняться из-за стола, а вот лицо его при этом сделалось пунцовым. Грэшем также заметил, что кадык у сэра Эдварда несколько раз подпрыгнул вверх-вниз. Кожа у Кока была морщинистой — кожа старого человека.

— Вы… рады этому известию? — произнес сэр Эдвард сдавленным, хрипловатым голосом, словно у него болело горло.

— Я в восторге, — подтвердил Грэшем.

«А вы, как посмотрю, плохой актер», — подумал он про себя. А еще сэру Генри почему-то стало жаль, что Сесила больше нет. По крайней мере, тот никогда бы не позволил эмоциям взять над собой верх по такому ничтожному поводу.

— Впрочем, подобного следовало ожидать от вас, сэр Генри. Вместо того чтобы серьезно решать то или иное важное дело, вы предпочитаете театральный эффект. — Кок вложил в слово «театральный» все свое отвращение. «Неужели и он пуританин? — подумал Грэшем. — Или же просто сэр Эдвард из тех, кому ненавистна мысль о том, что простой народ, забыв свои дневные труды, может немного развлечься?»

Кок на мгновение умолк, чтобы сделать глоток из дорогого стеклянного бокала.

— Откровенно говоря, сэр Генри, я никогда не понимал, почему граф вовлек вас в это дело.

Самомнение и чванливость не позволяли Коку понять, почему часто люди не доверяли ему. Доверить что-то сэру Эдварду Коку — все равно, что подписать себе смертный приговор.

— Нет, сэр Эдвард, вам никогда не понять, почему граф хотел, чтобы я также участвовал в этом деле. Подозреваю, что мой покойный Вельзевул знал о вашей слабости — о том, что вам кажется, будто вы в курсе всего на свете. Такие люди представляют опасность, прежде всего для самих себя. Их следует поставить наравне с теми, кто готов расписаться в собственном невежестве.

— То есть вы утверждаете, будто знаете слишком мало? — ровным голосом произнес Кок, хотя мысли его метались, подобно хорьку, пытающемуся ухватить за горло кролика. Было видно, что сэр Эдвард пытается оценить своего противника.

— Я лишь хотел сказать, что лорд Солсбери рассказывал мне крайне мало, и теперь я должен понять, чем это для меня чревато. Но я привык действовать согласно расплывчатым указаниям Сесила. Вы же, как мне кажется, еще новичок в этом деле.

— Вы так легкомысленно относитесь к собственной жизни, что готовы, по вашему собственному признанию, рисковать ею, причем ради того, чего сами толком не знаете? — торопливо уточнил Кок. При этом его рыбий взгляд не выражал никаких эмоций.

— Отлично, сэр Эдвард, отлично, — ответил Грэшем. — Похоже, мы с вами поменялись местами. Ваши вопросы стали заметно короче, а мои ответы заметно длиннее. Если так будет продолжаться и дальше, я буду все больше и больше раскрывать перед вами свои карты… Не так ли вы ловите в ловушку свидетелей?

— Я не ловлю свидетелей, — язвительным тоном возразил Кок. Грэшем промолчал.

Повисла пауза. Первым заговорил сэр Эдвард.

— Закон и справедливость куда важнее для меня, чем вы можете подумать, — произнес он.

— Откуда вам известно, что я думаю? — спросил Грэшем.

— Только не нужно ловить меня на слове.

— А разве не этим занимаются законники?

— И после этого вы воображаете себя стражем закона?

— Я ничего не воображаю. Просто мне не чуждо самоуважение, — съязвил Грэшем.

Выпад. Укол. Защита. Выпад. Грэшем почувствовал, что входит во вкус. Кок также заметно оживился, его старческое тело буквально исходило энергией. Он говорил презрительно, бросая в лицо Грэшему резкие слова.

— Говорите, самоуважение? «Самолюбование» будет куда правильнее. Это все, что у вас есть. Закон говорит, что уважение распространяется на всех, ибо все люди наделены правами. Ваше самоуважение — это самомнение и тщеславие. Всего-навсего.

— Верно, — согласился Грэшем. Лучший способ обезоружить противника — признать, что он говорит правду. — Однако моя забота о собственных интересах — всего лишь защита от тех, кто, как вы, проповедует закон и порядок, при этом скрывая за напыщенными фразами свою алчность и гордыню.

— Неубедительно, — отмахнулся Кок.

— Честностью от продажности себя не защитишь. Так было всегда. Честность делает человека слабым.

— Честность закона — его сила! — с жаром воскликнул Кок.

— Была бы, будь закон на самом деле честен.

— Слабый довод! — презрительно бросил Кок.

— Верно, — в очередной раз согласился Грэшем. — Слабый — как те несчастные, которых терзают в суде. Разница лишь в том, что вы утверждаете, будто честны по отношению ко всем людям, в то время как сами, окружив себя прихлебателями, ищете выгод и благополучия. А я знаю, как быть честным перед самим собой.

Похоже, эти его слова задели Кока. Но почему? Не потому ли, что под наносным высокомерием когда-то скрывался достойный человек и Грэшем, сам того не подозревая, напомнил ему о том, что он хотел бы забыть, о некоем предательстве проповедуемых высоких принципов?

— Так ради чего же вы живете, сэр Генри? — спросил Кок с презрением и нескрываемым страхом.

— Ради собственной чести, сэр Эдвард! — ответил тот с достоинством, непостижимым для Кока, привыкшего иметь дело лишь с бумажным крючкотворством. — И когда смерть придет ко мне, я буду в состоянии сказать: несмотря на все глупости, которых я немало совершил в этой жизни, благодаря мне свершались и добрые дела. Я буду в состоянии сказать: несмотря ни на что, я не позволял ударам судьбы взять надо мной верх, я берег свою честь, берег самоуважение и гордость.

Было видно, что Кок пытается ему возразить. Он уже приготовился что-то сказать, но слова словно застряли у него в горле и так и не вырвались наружу. Правда, какое-то время спустя сэр Эдвард все же заговорил:

— То есть вы надеетесь, что умрете счастливым человеком? Я правильно вас понял, сэр Генри? — Кок попытался вложить в свои слова весь сарказм, на какой был способен, однако это ему плохо удалось.

— Счастливым не умирает никто. Я надеюсь умереть в мире и согласии со своей честью, сэр Эдвард. А вы? Притворяетесь, будто служите закону, в то время как служите самому себе. Я надеюсь умереть с честью. Вы же отойдете в мир иной со своим имуществом.

После этих слов воцарилось долгое молчание.

— Впрочем, какая разница, — произнес Грэшем едва ли не сочувственно. — Как вы сами видите, нам следует держаться друг друга.

— А вы способны работать со мной по этому делу? — К Коку вернулось былое самообладание. Предшествующий разговор был неудобен, он порождал ненужные мысли, и потому его следовало прекратить. Нет, не забыть, но задвинуть куда-нибудь подальше, чтобы он не мешал делам сегодняшнего дня. Отличная мысль, подумал Грэшем, просто превосходная.

— При необходимости я готов сотрудничать хоть с самим дьяволом, — ответил сэр Генри. — В конце концов, я был близок к этому, когда согласился работать с Робертом Сесилом… Итак, как уже говорилось выше, давайте ближе к делу!

Они посмотрели друг на друга. И снова первым не выдержал Кок. Он отвел взгляд и стал бестолково перебирать разбросанные по столу бумаги.

— Хорошо. Действительно, давайте перейдем к делу. Я имею в виду украденные письма. У лорда Солсбери имелись шпионы, — произнес Кок и, выразительно изогнув бровь, посмотрел на Грэшема. — Причем другие, не только вы… Согласно их показаниям, к краже причастен один книготорговец из Кембриджа. Как вы понимаете, это только слух — и слух, который основан лишь на одном-единственном случае, когда некий человек, выдававший себя за книготорговца, вполне возможно, пытался продать письма одному из агентов Сесила, и не исключено, что это и есть те самые бумаги, которые вы ищете. Это одна из причин, заставлявшая графа полагать, что вы можете помочь нам, если учесть, как хорошо вы знаете Кембридж.

— А как звали этого книготорговца?

— Одну минуточку, сейчас посмотрю. — С этими словами Кок принялся рыться в бумагах. — Ага, нашел. Корнелиус Вагнер. Какое, однако, странное имя…

Внезапно сердце Грэшема словно сжала ледяная рука. Корнелиус Вагнер… В Кембридже не было ни одного книготорговца с таким именем. Всех тамошних книготорговцев он знал наперечет. Корнелиус Вагнер. И все же это имя он где-то слышал. Вот только где?

— Я надеялся встретить вас вместе с сэром Томасом Овербери, — продолжал тем временем Кок, — но он, похоже, задерживается…

В этот момент за дверью послышался какой-то шум, потом крики, за которыми последовал глухой удар. Дверь с треском распахнулась, и слуга, только что заглядывавший в комнату, влетел в кабинет — судя по всему, благодаря пинку, полученному от стоявшего за ним мужчины. Через весь лоб у слуги тянулась кровавая ссадина, он плакал от боли и унижения, размазывая по лицу одновременно и слезы, и кровь, отчего с руки ему на рубашку стекала розоватая жидкость.

— Сэр!.. — обратился он к хозяину. — Мне, право, жаль, однако…

Кок поднял руку, приказывая ему замолчать. Парень поднялся на ноги. Одна штанина была разорвана от колена и до ступни. Однако слуга нашел в себе силы склониться в учтивом поклоне.

— Можешь идти, — произнес Кок, переводя взгляд на фигуру в дверном проеме.

— Наглый щенок! — рявкнул сэр Томас Овербери, когда слуга, прикрывшись на всякий случай руками от новых тумаков, юркнул мимо него.

Поскольку Роберт Карр был близок к королю Якову, то большая часть писем на имя короля переходила, даже не будучи вскрытыми, к нему. Карр, чей ум не шел ни в какое сравнение с его божественной внешностью, передавал их дальше — тоже не вскрывая — своему старому другу, сэру Томасу Овербери, который затем и диктовал ответы на них. Это казалось более чем разумным, ибо мозгов Овербери с лихвой хватило бы на них обоих. Высокого роста, резкий на язык, сэр Томас хорошо освоил роль серого кардинала, стоящего за одним из королевских фаворитов, что не могло не прибавить ему гордыни и тщеславия. Вскоре даже самые сдержанные люди при дворе отзывались о нем как о невыносимом гордеце. Король терпел Овербери лишь потому, что был влюблен в Карра, хотя в глубине души не доверял ему. Королева Анна, не отличавшаяся ни умом, ни красотой, ненавидела сэра Томаса всеми фибрами души. Годом ранее, в одну из редких минут, когда она решилась продемонстрировать свою власть, Овербери был вынужден бежать в Париж. Ему позволили вернуться лишь по той причине, что в его отсутствие Карр манкировал обязанностями, возложенными на него королем. Мир, однако, оказался хрупким и ненадежным.

Овербери шагнул на середину комнаты. Грэшема он проигнорировал.

— Ваш слуга жуткий наглец, сэр Эдвард! — воскликнул сэр Томас. Сняв с рук дорогие перчатки, он небрежным жестом бросил их на стол. — Этот щенок позволил себе неслыханную дерзость — вздумал спросить меня о времени моего визита! Меня, человека, близкого к трону, сановника, занимающегося государственными делами! Как вы сами только что видели, я поставил нахала на место. Хотя, безусловно, было бы лучше, чтобы это сделал его хозяин.

Ну и ну, подумал Грэшем. Любопытные речи. Он посмотрел на сэра Эдварда.

Судя по всему, подробности кражи компрометирующих писем Кок получил от Овербери. Иначе, зачем тот здесь? Похоже, пропажа бумаг ставила многих в неловкое положение. Хотя Овербери и вошел в комнату, разыграв перед этим настоящий спектакль, и намеренно тянул с серьезным разговором, все-таки он был здесь не по своей воле, а по настоянию Кока. Находка писем придала бы сэру Эдварду определенный вес в глазах Овербери, а значит, и в глазах Карра, и в глазах самого короля. Более того, это бы дало Коку моральное преимущество в его отношениях с королем, реши он выступить спасителем трона. Сидевший в Грэшеме циник отметил, что заодно Коку подвернулась бы редкостная возможность шантажа.

Любопытно, эти письма написаны рукой самого короля? Если так, если они попали в руки к сэру Эдварду, то теперь Яков целиком и полностью в его власти. Если же их автор Карр, то от них легко отмахнуться как от подделки. Так или иначе, Карр лишится благосклонности короля, окажись он повинен в пропаже писем. А когда на карту поставлена репутация королевского фаворита, то повод опасаться за свою шкуру есть и у Овербери.

«Интересно, сумеет ли сэр Эдвард Кок, человек заносчивый и тщеславный, придержать язык и не ответить колкостью на колкость этому самовлюбленному грубияну. Похоже, нас ждут интересные вещи. Что ж, посмотрим, да, посмотрим, что будет дальше…»

Не дожидаясь приглашения, Овербери сел, явно стремясь показать, что именно он хозяин положения, бесцеремонно отодвинул в сторону какие-то бумаги и обвел глазами комнату. Но вот его взгляд остановился на Грэшеме.

— Грэшем, — произнес сэр Томас без тени удивления.

Он презрительно скривил губы и даже не удостоил сэра Генри кивком — вопиющая неучтивость. Причиной дуэлей подчас становились и куда менее значительные оскорбления. Хорошие манеры — отнюдь не исключительно внешний лоск. В первую очередь они служат мерилом оказываемого уважения.

Овербери еще раз окинул глазами комнату и вновь остановил взгляд на Грэшеме. Сэр Генри стоял с таким видом, словно счел Овербери человеком, недостойным внимания, и потому смотрел сквозь него в поисках чего-то более важного. Помимо взгляда, устремленного куда-то вдаль, сэр Томас не мог не заметить и сардонической полуулыбки, игравшей на губах Грэшема, словно тот одновременно и игнорировал его присутствие, и издевался над ним.

— Грэшем!.. — На сей раз в голосе Овербери слышалась ярость. — Зачем нам в этих делах понадобился соглядатай?

Эти его слова были обращены к Коку; тон, которым они были произнесены, не допускал возражений.

Сэр Генри сделал нечто такое, чему Овербери оказался бессилен что-либо противопоставить. Грэшем просто не обращал на него внимания. Он отвел глаза от окна, в которое до этого смотрел, и устремил взгляд мимо Овербери на Кока.

— Как я уже говорил, не пора ли нам перейти к делу? — обратился к нему сэр Генри с нарочитым спокойствием.

Лицо Овербери вытянулось.

— Немедленно прекратите свои игры, Грэшем! — заорал он. — Или я проломлю вам череп, как только что сделал это со слугой!

Как же лучше поступить — продолжать в том же духе или все же смирить гордость перед этим грубияном? Впрочем, сэр Томас не оценит ни того ни другого. Так что лучше продолжать в подобном стиле.

Грэшем вежливо дождался, пока Овербери закончит свою тираду, после чего продолжил, как будто не слышал никаких оскорблений в свой адрес. Впечатление того, что в комнате находятся лишь двое, он и Кок, было столь сильным, что Овербери был вынужден тряхнуть головой, чтобы удостовериться, что происходящее ему не примерещилось.

— Лорд Солсбери придерживался того мнения, что эти в высшей степени позорные письма были украдены либо у Kappa, либо у Овербери. И если нам с вами предстоит заняться ими, то для начала нам следует прекратить играть друг с другом в словесные игры. Лично я считаю, что письма эти были украдены именно у сэра Томаса.

Грэшем произнес эти слова таким тоном, будто никакого сэра Томаса в комнате не было и в помине.

— Овербери, конечно, умен и отдает себе отчет в том, что может произойти, попади эти бумаги в руки к врагам короны. С другой стороны, такому, как он, хватит коварства хранить их у себя, дабы в дальнейшем использовать против Карра или даже против самого короля. Впрочем, ему хватит высокомерия и глупости, чтобы просто их потерять. Не удивлюсь также, если письма похитил кто-то из слуг, рассчитывая затем с их помощью навредить бывшему хозяину.

На мгновение в комнате повисла тишина, и этой секунды хватило, чтобы до Овербери дошел смысл сказанных сэром Генри слов. Он моментально взорвался и с ревом подскочил к Грэшему:

— Ах ты, скотина! Собака! Ты, сукин сын!..

Еще миг, и его шпага уже наполовину покинула ножны. Овербери был готов в любую секунду наброситься на сэра Генри.

В следующий миг Овербери почувствовал, что парит в воздухе. За этим ощущением последовало другое, менее приятное, — он с глухим стуком рухнул на пол, затем последовала острая боль, а дальше накатилось блаженное забытье.


Глава 6 | Совесть короля | * * *