home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



* * *

Какие бы последствия ни имело приглашение Кока и Эндрюса, оно, несомненно, воодушевило преподавателей колледжа. В этот вечер Грэнвилл-колледж принимал в своих стенах двух выдающихся людей: знаменитого богослова, автора перевода Библии на английский язык, а также величайшего правоведа современности. Такое случается далеко не каждый день.

Они проследовали в трапезную — сначала Алан Сайдсмит вместе с Эндрюсом, затем преподаватели — парами либо друг с другом, либо с гостем колледжа. Раздался стук отодвигаемых скамей — это около сотни студентов поднялись со своих мест. В зале воцарилась тишина. Еще не начало смеркаться, и золотистые лучи солнца струились через высокие окна, отражаясь от полированного дерева и столового серебра. Свечей и ламп пока не зажигали, это будет сделано лишь через пару часов. В трапезной стояли два высоких стола, рассчитанных на определенное число гостей. Вопреки обыкновению между меньшими столами не было никаких различий. В других колледжах более влиятельным и богатым лицам разрешалось покупать место за высоким столом. Также имелись отдельные столы для студентов, оплачивающих обучение. Бедные студенты, именуемые стипендиатами, занимали стол третьей категории — если, разумеется, им посчастливилось получить пансион от колледжа, а не прислуживать своим богатым сокурсникам. Грэшем первым осуществил одно простое нововведение. Только те, кто уже имел степень от Кембриджа или Оксфорда, могли сидеть за высоким столом. Поэтому в колледже сэра Генри в этот вечер и стипендиаты, и студенты, оплачивающие учебу, сидели вместе и вкушали одну и ту же пищу. Для таких совместных трапез Грэшем нанимал слуг со стороны, и те прислуживали всем пирующим. Ему хотелось, чтобы даже самые бедные учащиеся хотя бы пару раз в году чувствовали себя наравне с остальными. Они ничуть не глупее своих богатых сокурсников, так пусть же хотя бы изредка посидят за одним столом с более состоятельными товарищами. Грэшем нанял нового повара, лучшего в Кембридже, и лишь после этого назначил нового президента. Что тотчас сказалось на популярности колледжа. От желающих здесь учиться не было отбоя.

Правда, имелись два исключения из правил: рядом с обладателями кембриджской или оксфордской степени за высоким столом могли сидеть только два человека — королева Елизавета и король Яков I.

Раздался удар гонга. Из-за стола поднялся один из студентов-старшекурсников и на латыни прочел молитву. Во время обычного ужина товарищи постарались бы исподтишка ущипнуть его или хотя бы смутить всеобщим приступом кашля. В этот вечер они проявили редкое великодушие. У студента был низкий басовитый голос. Звуки латинской речи эхом отдавались от стен трапезной, придавая молитве дополнительную выразительность. Вскоре молитва отзвучала, и народ приступил к трапезе.

Хотя деньги Грэшема и спасли Грэнвилл-колледж от полного разорения, изначально его место среди преподавателей было самым скромным. Теперь же оно переместилось почти на самый верх. Согласно обычаю, гость преподавателя садился справа от приглашающего, а гость президента занимал место справа от него во главе стола. По просьбе Эндрюса Грэшем и президент поменялись гостями. Чувствуя на себе восхищенные взгляды преподавателей, сэр Эдвард Кок сел рядом с Аланом Сайдсмитом. Эндрюс занял место справа от сэра Генри в нижней части стола. Тем самым он дал возможность сидевшим там богословам сполна насладиться его обществом.

Лишь после того как зажгли свечи, Грэшем и Эндрюс наконец-то повернулись друг к другу. К этому времени оба уже оказали довольно внимания сидевшим поблизости от них сотрапезникам. Сэр Генри отметил, насколько живо и остроумно Эндрюс поведал о том, как сорок шесть богословов, собранных для перевода Священного Писания на английский язык, каждый по-своему выполнили свой долг.

— Скажите, сэр Генри, — произнес Эндрюс, — можете ли вы подтвердить дошедшие до меня слухи по поводу того, что сегодня вечером мне доведется сидеть рядом с самим Антихристом? — Глаза епископа оживленно блеснули, в голосе послышалась нескрываемая ирония.

— Прежде чем ответить, ваше преосвященство, — произнес Грэшем с ничуть не меньшей иронией, — я, пожалуй, спрошу вас, на самом ли деле я имею счастье сидеть рядом с самим Спасителем, человеком столь безгрешным и благочестивым, что его можно еще при жизни причислить к лику святых?

Епископ рассмеялся веселым, искренним смехом счастливого человека, чего Грэшем от него никак не ожидал.

— Ну что же, сэр Генри, — ответил Эндрюс, вытирая губы льняной салфеткой, — коль я столь далек от того, что вы слышали обо мне, то и вы, должно быть, в равной степени далеки от приписываемых вам качеств, кои дошли до моего слуха! Возможно ли, чтобы мы с вами при всех тех грехах или добродетелях, которые нам приписывают, являли собой лишь пару простых смертных?

— С другой стороны, — неторопливо ответил Грэшем, — есть некое удовольствие в том, чтобы вообразить себя Христом или Антихристом. Чем не тема для ученого диспута за высоким столом?

— Если вы того желаете, я с радостью принимаю ваше предложение.

Лишь немногим людям удавалось выдержать взгляд Генри Грэшема. Эндрюс был из их числа.

— Но это не более чем игра, верно? Игра в духе обычной застольной беседы. Мы с вами слишком благоразумны, чтобы поверить в то, будто кто-то из нас способен уподобиться Богу или Сатане. Думаю, ни того ни другого мы этим вечером не услышим. Нас не ждут никакие откровения, лишь вино, вкусная еда и жуткая головная боль, от которой на рассвете будут страдать многие из здесь собравшихся.

— Ваше преосвященство, — отозвался Грэшем, — если мы здесь не для того, чтобы играть словами, иллюзиями или выпячивать собственную значимость, тогда чего ради все собрались?

— Возможно, чтобы отыскать истину? — вопросом на вопрос ответил Эндрюс.

— Боюсь, — ответил сэр Генри, — что для Кембриджа это было бы великой редкостью.

— Согласен, — признался епископ. — Но вы, насколько я понимаю, человек, который сам создает прецеденты, а не рабски следует им.

Грэшем не стал торопиться с ответом.

— Значит ли это, ваше преосвященство, — сказал он, — что вы соблаговолите этим вечером создать некий прецедент и изречь некую истину?

— Я сделаю нечто большее, — изрек Эндрюс. — Я открою вам один секрет. Вернее, часть секрета. В конце концов, мне, наверное, не отыскать более удобного и безопасного места, нежели это, когда я пребываю среди столь славных людей.

«А из тебя мог бы получиться неплохой шпион, — подумал Грэшем. — В отличие от Кока…» По мере того как благодаря хорошему вину, вкусной пище и доброй компании вечер обретал магическое очарование, у гостей понемногу развязались языки и обострилась потребность высказаться. Пожалуй, нигде в мире не найти больше людей разглагольствующих и меньше людей слушающих, чем на кембриджском пиршестве, за исключением, пожалуй, лондонского суда. В этот вечер можно было осуществить любой заговор — например, предложить соседу внедрить змия в Эдемский сад, и вас точно никто не услышал бы.

— Ваше преосвященство, — обратился к своему собеседнику Грэшем, — расскажите мне о вашем желании, но не могу обещать, что сохраню просьбу в тайне. Будьте осторожны, прежде чем довериться такому человеку, как я.

— Признаюсь честно, — ответил Эндрюс, поднимая кубок к устам, но лишь слегка смочив их вином, — я пришел сюда подготовленным. Я справился с домашним заданием, сэр Генри. Я узнал у людей, что они о вас думают.

— С кем же вы беседовали обо мне, ваше преосвященство? — спросил Грэшем, заинтригованный внутренним спокойствием епископа.

— Разумеется, не с придворными, политиками или духовенством, готов в этом поклясться. Для них вы странный, угрюмый тип, которому можно доверять не более чем, скажем, Вельзевулу. Говорят, будто вы имели над Робертом Сесилом необъяснимую власть. Да что там! Даже над королем. В вас видят некую темную, взрывоопасную силу. В глазах людей вы человек, который убивал сам и отдавал приказы убивать других людей. Человек, обладающий поразительной способностью выходить целым и невредимым из самых опасных переделок. И, конечно же, человек, которому все завидуют. Завидуют вашему несметному богатству, красавице жене, прекрасным отпрыскам, уму и здоровью… Боже, сэр Генри, как же умело вы умеете вызывать зависть у окружающих!

— Благодарю вас, ваше преосвященство, за то, что признались, кого именно вы не расспрашивали обо мне. Однако мой вопрос, да простится моя невежливость, я вынужден повторить: кого же вы в таком случае расспрашивали?

— Ваших слуг, сэр Генри, — ответил Эндрюс, сделав наконец-то добрый глоток вина. Грэшем напрягся. Это не ускользнуло от внимания Эндрюса — он все-таки хороший шпион! Епископ успокаивающим жестом коснулся руки сотрапезника: — Не беспокойтесь. Они вас не подвели. Напротив, проявили себя воистину верными слугами. Я всегда обращаюсь к слугам, когда хочу побольше узнать о ком-то. Ваши прекрасно обучены общению с посторонними людьми. Подробности личной жизни господина? Куда он ездил? Как охраняется ваш дом? Расположение жилых помещений? Ваши слуги даже под пыткой не выдали бы ничего из этого. Однако как вы понимаете, любой слуга не связан никакими клятвами или обетами хранить молчание в отношении собственной гордости за хозяина или хозяйку. И даже если он не признается в этом, со стороны и без того видно, что готов отдать за господина свою жизнь.

— Нет такого человека, — смутившись, перебил Эндрюса Грэшем, — который выдержал бы пытки и не выдал все сокровенные тайны, если палач знает толк в своем ремесле. К тому же слугам не слишком часто предоставляется такой выбор — отдавать жизнь за хозяина или же нет.

— Ваши слуги вам доверяют, — ответил Эндрюс, — вам и вашей супруге. Более того, они искренне любят вас обоих. Но простите мне, если сможете, цинизм, присущий моему возрасту. На мой взгляд, доверие ценится гораздо выше любви.

Шум в трапезной сделался громче. От вина лица присутствующих раскраснелись и покрылись потом, жестикуляция сделалась более оживленной. Кто-то тыкал в собеседника пальцем, кто-то для пущей убедительности стучал по столу кулаком.

— Если не ошибаюсь, Роберт Сесил вызывал вас к себе перед смертью? — сказал Эндрюс. — Полагаю, что на этой встрече обсуждалось исчезновение неких документов и был заключен в достаточной степени нечестивый альянс между вами и вашим заклятым врагом, сэром Эдвардом Коком. Его цель — поиск названных документов, верно?

«Боже праведный, — подумал сэр Генри. — Неужели Сесил разболтал об этой встрече всему Лондону? Но какое отношение к этому делу имеет епископ Восточной Англии, полиглот, владеющий шестнадцатью языками?» Грэшем постарался ничем не проявить своих чувств, для чего придал лицу равнодушное выражение.

— Я считал, что служители Господа неизменно преданы высшей истине, ваше преосвященство. Я не представлял себе, насколько искусными они могут оказаться в области вымысла. У вас есть доказательства, что именно так все и было?

Слова Грэшема по непонятной причине достигли желаемой цели. Эндрюс изменился в лице и еле заметно напрягся, что не скрылось от сэра Генри.

— Давайте придерживаться истины, — поспешно предложил епископ, оправившись от смущения. — Многие из документов, поисками которых вы занялись, не представляют для меня никакой важности.

— И никоим образом не способны причинить вам вред? — моментально парировал Грэшем.

— Никакой важности и никакого вреда, — подтвердил Эндрюс. — Я презираю политику. Общение с придворными и королями для меня лишь вынужденная необходимость. Все они существуют как некая неизбежность, с которой приходится мириться, подобно путешествию, утомительному и долгому, или необходимости платить лавочнику за то, что тот доставляет провизию. Тем не менее, они не относятся к понятию существования, бытия. Ибо последнее — это то, что связано с человеческой душой, с духом. Именно душа возвышает нас над прочими живыми существами. Об этом вряд ли что-нибудь узнаешь, находясь при дворе или общаясь с королями…

— Какую же все-таки опасность для вас могут представлять эти самые документы?

— Вы ведь знакомы с сэром Фрэнсисом Бэконом, верно?

Очередной уход от темы разговора, очередная неожиданность для Грэшема. И вновь сэр Генри постарался ни голосом, ни лицом не выдать своего удивления.

— Мы встречались с ним.

— Сэр Фрэнсис и ваш сегодняшний гость, сэр Эдвард Кок, пребывают в состоянии непримиримой борьбы за королевскую благосклонность и за власть над Англией. Судя по всему, вы заключили союз с сэром Эдвардом.

Насколько же обманчивой может быть внешность, подумал Грэшем. Между тем Эндрюс продолжил:

— Сэр Фрэнсис явно не случайно противился моему нынешнему приходу сюда. Очень мягко, разумеется. В отличие от вас он никогда не прибегает к силе. — А вот это уже удар, подумал Грэшем, и весьма ощутимый. — Он полагает, что вам нельзя доверять. Более того, сэр Фрэнсис считает, что наша встреча равносильна самоубийству для нас обоих. Он также сказал мне, что вы уже ответили вашим хозяевам, и это совсем другие хозяева, нежели те, которым служу я. Не хуже и не лучше. Просто другие. Они ведь и впрямь другие, я не ошибся, сэр Генри?

— Как я могу это знать, если мне неизвестно, кто ваши с сэром Фрэнсисом хозяева? — ответил вопросом на вопрос Грэшем.

— Вполне справедливое замечание, — со вздохом согласился Эндрюс. — А теперь позвольте мне представить мою половину истины. Документы, которые вы ищете, — это переписка между монархом и его… другом.

— И вы, епископ англиканской церкви, осуждаете эту дружбу?

Грэшем с удовольствием отметил, что его фраза застала Эндрюса врасплох.

— Все не так однозначно, — не сразу нашелся с ответом епископ.

— Епископам позволена неоднозначная оценка?

— Пожалуй, что нет, — ответил Эндрюс. — Но данное суждение противоречиво. По крайней мере, будучи священнослужителем, ваш покорный слуга, однако, следует не столько учению церкви, сколько морали своего времени.

— Противоречиво? Но воля Божья предельно ясна. Я видел это в глазах всех клириков, с которыми мне доводилось встречаться.

— Возможно, сей клирик знает разницу между существованием в образе Божьего посланника на земле и в образе самого Господа Бога! — резко парировал Эндрюс. — А что касается неодобрения, то я крайне не одобряю похоть. Не одобрять любовь — гораздо труднее.

— А в чем же разница? — удивился Грэшем.

— Похоть удовлетворяет плотские потребности. Любовь удовлетворяет потребности души. Плоть умирает, обращаясь в прах после смерти. Плоть слаба и тленна. Душа живет вечно.

— Поэтому если человек находит утешение для души в отношениях с другим человеком и телесная близость является лишь переходом к слиянию душ, то он свободен от греха?

Ответа не последовало. Неожиданно собеседников словно окутал кокон тишины. Как им удалось отгородиться от царившего вокруг гама, создать свой собственный крохотный мирок, в котором протекало их общение?..

— Я… я… — Пожалуй, впервые в жизни Ланселот Эндрюс не смог подыскать нужные слова.

Вместо него заговорил сэр Генри Грэшем:

— Вы предложили мне секреты. Теперь позвольте мне удивить вас. Позвольте открыть одну тайну. Доверяюсь вам, прекрасно понимая, что вы не можете поклясться в ее неразглашении.

Теперь изумление появилось на лице Эндрюса. Он ожидал от Грэшема чего угодно, только не откровенности. Прозвучавшее в голосе сэра Генри напряжение пугало. Такое напряжение ни в чем не убеждает и ничего не исцеляет. Лишь выжигает на его собеседнике неустранимую отметину.

— Когда-то я любил одного человека. Однажды ночью наша любовь утратила духовный характер и обрела характер физический. Позднее этого молодого человека обвинили в моем грехе. Я был вожаком. Я был зачинщиком. Я был хозяином. И при этом представил себя жертвой. А его… казнили. Как я рыдал, как пытался возложить вину на себя! И когда…

От волнения Грэшем умолк, не в силах говорить дальше.

— И когда накануне казни творили с ним самые немыслимые вещи…

Неужели это правда? Неужели в глазах сэра Генри Грэшема действительно сверкнули слезы? В глазах человека, который слыл олицетворением темной силы, перед которой никому не устоять?

— Он проклял меня за те страдания, которые я навлек на его бедное тело и на его несчастную душу. Он умер, преисполненный ненависти ко мне. Скажите, епископ Ланселот Эндрюс, может ли англиканская церковь даровать прощение такому человеку, как я?

— Нет, — ответил Эндрюс. — Ни о каком прощении не может быть и речи. Во всяком случае, со стороны церкви. Но со стороны простого смертного вроде меня прощение возможно. И если вы готовы поверить, то можете рассчитывать на мое понимание. Хочу добавить еще кое-что. Крики умирающего человека — это муки, терзающие его, а не слова истины. Не думаю, что Иисус в предсмертных муках верил в то, что Бог Отец оставил его. И все же вы хотите услышать мое мнение на этот счет… Если вы помните последние предсмертные минуты вашего друга, то вы помните его таким, каким желали сделать его враги. Лучше помните его другим, таким, каким вы его любили. Он тоже будет помнить вас там, где его душа нашла последнее успокоение.

Увы, для Грэшема не было средства, способного очистить душу, не было волшебного снадобья, способного излечить незаживающую сердечную рану. Свою горечь он обрушил на епископа, подобно клинку, одержимый желанием низвергнуть его на грешную землю, проверить, насколько искренно излучаемое им спокойствие. Одновременно впервые за двадцать лет вслух было произнесено нечто такое, что растрогало Грэшема до глубины души. Впервые за много лет он испытал нечто близкое к душевному спокойствию.

— Теперь вам известна моя тайна, — произнес сэр Генри, возвращаясь в свое обычное расположение духа. — Вы все еще желаете поделиться со мной вашими секретами?

— Я бы с радостью это сделал, — ответил Эндрюс, на лице которого по-прежнему играла кроткая улыбка сострадания, — однако по-прежнему связан обещанием хранить тайну. Могу поведать лишь половину истины…

— Думаю, в этом может оказаться куда больше смысла, чем в тех разговорах, что идут вокруг нас. — Грэшем еле заметным кивком указал на сидящего напротив человека. Тот, заливаясь смехом, рассказывал о каком-то студенте, выливавшем ночной горшок на голову одного и того же слуги.

— Если вы найдете эти письма, то окажетесь перед выбором, — проговорил Эндрюс. — Вы можете передать их сэру Эдварду, который воспользуется ими, чтобы упрочить свое положение при дворе. Вы можете передать их сэру Фрэнсису, который поступит точно так же. Не исключено, что вы вернете их сэру Томасу Овербери, хотя существует вероятность, что он снова их потеряет. Вам также ничто не мешает попытаться самому воспользоваться ими ради собственных выгод. Но вы можете передать их мне.

— Вам, ваше преосвященство? Но вы же только что сами признались, что равнодушны к политике!

— Вы абсолютно правы. Именно поэтому я обязательно уничтожу их. Содержащиеся в них откровения способны послужить расшатыванию основ государства. Попади они в иные руки — и это послужит осуществлению чьих-то личных притязаний. Лучше бы они никогда не были написаны, но раз уж написаны, то лучше всего их сжечь.

— А разве я не могу сжечь их, попади они в мои руки?

— Увы, ваша репутация такова, что никто не поверит вашим уверениям, если даже вы и решитесь это сделать. Мне же поверят.

— Простите меня, ваше преосвященство, — промолвил Грэшем, — но у вас нет никаких причин любить его величество короля. Он отдал престол в Кентербери этой бестолочи аббату, намеренно обойдя вас. Нами правит король, который публично заявляет, что ему наплевать на религию. Откуда мне знать, что вы не воспользуетесь этими письмами для того, чтобы отомстить вашему обидчику?

— Действительно, откуда? — согласился Эндрюс. — Вам придется поверить мне на слово, точно так же, как я доверился вашей просьбе. Видите ли, сэр Фрэнсис Бэкон, вместе с которым я некоторым образом оказался замешан в данном деле, ничего не знает о моей просьбе. Он полагает, что я собрался встретиться с вами совсем по другому вопросу.

— А что, может быть какое-то другое дело? — удивился Грэшем.

— Может, — подтвердил Эндрюс. — Помимо упомянутых выше писем, есть и другие бумаги. Не буду ничего рассказывать вам об их истинной сути. Скажу только, что они способны нанести огромный вред и мне, и сэру Фрэнсису Бэкону. Вам знаком почерк Бэкона? А вот вам образчик моего… — Эндрюс вынул из кошелька сложенный в несколько раз лист с набросками какой-то проповеди. Почерк четкий, разборчивый, отметил про себя Грэшем. — Вы легко узнаете любые бумаги, начертанные рукой Бэкона и моей. Если они вдруг окажутся в ваших руках, я прошу вас уничтожить их. Не нужно даже пересылать их мне или Бэкону. Просто предайте их огню.

— И вы поверите мне на слово, если я скажу, что выполнил вашу просьбу?

— Я поверю вам, сэр Генри. Но не могу заставить вас поверить мне, это выше моих сил.

— Неужели снова любовные письма? — удивился Грэшем. Неужто Эндрюс, человек поразительной душевной чистоты, пытается скрыть грехи далекого прошлого? Неужели их с Бэконом когда-то связывали близкие отношения? Сэр Фрэнсис никогда не скрывал своей слабости к молодым мужчинам. Его дом был постоянно полон юных красавцев; он позволял им беззастенчиво жить за свой счет, что вызывало немалое злорадство со стороны недругов из числа придворных.

— Можете доверять мне, ваше преосвященство, — пообещал Грэшем, встретившись с Эндрюсом взглядом.

— Да, — согласился епископ, — пожалуй, вам я могу доверять.


Глава 12 | Совесть короля | * * *