home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Эпилог

Представление окончено.

Уильям Шекспир. «Буря»

12 августа 2013 года

Библиотека Кембриджского университета

Кембридж, Англия

Во время долгих летних каникул библиотеку закрывали в семь вечера. Это вызывало у него досаду, потому что он мог приехать сюда только в августе и два-три дополнительных часа, как бывало, когда шли занятия, стали бы для него подарком судьбы. Родной колледж помогал найти крышу над головой, а вот с питанием было туго. Эти три недели интенсивного поиска в Кембридже оставались для него почти непозволительной роскошью. Приходилось экономить на всем — ведь у него молодая жена и малолетние дети.

До закрытия библиотеки оставался еще один час, однако ретивая администрация уже развернула кампанию по выдворению посетителей из читального зала. Напоминания о том, что выдача книг прекращена, начались уже в половине шестого и достигли своего пика в шесть. После шести персонал библиотеки, обычно всегда готовый помочь, начал выразительно покашливать и демонстративно собирать личные вещи, всем своим видом давая понять, что рабочий день окончен.

Посетитель еще не просмотрел до конца даже один ящик из восьми, заказанных сегодня утром, — с документами, посвященными жизни и деятельности Ланселота Эндрюса, епископа епархии Или. «Неужели я когда-нибудь закончу свою диссертацию?» — подумал он. А ведь на нем еще висит целый приход, занимающий добрую часть Ланкашира. Теперь же к этим заботам прибавились еще двое детей и тяжкая необходимость зарабатывать деньги. Ученый торопливо пробегал глазами бумаги — а ведь в юности наверняка бы провел целое утро за изучением одного-единственного листка.

Он уже почти встал, чтобы отнести ящик назад к столу библиотекаря, когда что-то привлекло его внимание.

Согласно каталожному шифру, в ящике хранились неопубликованные бумаги, имевшие отношение к проповедям покойного епископа. В принципе ничего вдохновляющего. Ланселот Эндрюс писал четко, гладко и с похвальным знанием темы. И если он что-то выбросил, то, скорее всего, как малоценное. По всей видимости, в ящике хранились бумаги второстепенной значимости, от которых вам, если вы посвятили себя исследованию жизни великого человека, не будет никакой пользы. А вот современные методы консервации старинных документов поражали. Процедура инъекции — кажется, ее правильное название «осмос» — предохраняла старые рукописи от воздействия высоких температур и света. Правда, это означало, что бумаги можно было класть лишь друг на дружку, а брать в руки — лишь смазанными вазелином пальцами, дабы не повредить невидимый барьер. Еще эта методика помогала сохранить естественный цвет бумаг. Именно по этой причине и привлек его внимание этот ящик: оттуда торчал уголок листа, отличный по цвету от тех, которые он уже просмотрел. На вид — скорее век XVIII, нежели XVII. И ученый вновь опустился на стул — опустился тяжело и устало, хотя сам ни за что бы в этом не признался. Может, все-таки открыть ящик? Если в конце дня он скажет библиотекарю, что они ошибочно поместили один документ не туда, то это будет своего рода достижением.

Оказалось, это папка — неуклюжая, сделанная в XVIII веке версия современной папки с кармашками. В описи она значилась как «ГРЭШ». Историк, занимающийся периодом конца XVI — начала XVII века, тотчас узнал бы в этом сокращении имя «Грэшем». Судя по всему, папка вела свою историю от одной из первых попыток привести в порядок бумаги семейства Грэшемов, то есть примерно с 1780-х годов. Все бы хорошо, но, увы, несмотря на благие намерения, безвестному архивариусу явно не хватало научной четкости. Папка, безусловно, являлась частью коллекции Грэшема, однако на какой-то стадии ее переместили в собрание бумаг Эндрюса. Очень интересно, подумал он, и мысль его вновь пришла в движение. Мимо тяжелой походкой прошел библиотекарь. Сделав вид, что ничего не заметил, посетитель открыл папку.

Вот она! Знакомая бумага, какой обычно пользовался Эндрюс, узнаваемый размашистый почерк — после трех лет кропотливых трудов он читал его с той же легкостью, как и свой собственный. А потом еще несколько листков, исписанных уже другим почерком. Бумага тоже другая. Ладно, эти могут подождать. И он переключил внимание на письма, вышедшие из-под пера Эндрюса.

Шифр! Эндрюс пользовался для своих писем простым кодом — например, когда переписывался со своим другом Фрэнсисом Бэконом или когда хотел сказать что-то расплывчато-неприличное об их общем знакомом, священнике или придворном. Смышленый библиотекарь в XVIII веке заметил шифр и понял, кому тот принадлежал. Одно «но»: ключа, чтобы расшифровать код, у него не оказалось. С редкостной свободой, свойственной тому времени, библиотекарь переместил бумаги из папки «ГРЭШ» в папку «ЭНДРЮ» в надежде, что позднее кто-нибудь их расшифрует.

Впрочем, вполне может статься, что овчинка выделки не стоит: очередные придворные сплетни. И все же какое-то подспудное чувство вынудило его вынуть из собственной палки таблицу и перевести шифр на английский. Текст начинался обращением. Сидевший за столом библиотекарь принялся с шумом разбирать книги, бумаги и ящики. Он сделал вид, что не замечает этой бурной деятельности.

Милорду Генри Грэшему, первому барону Грэнвиллу и другу моего сердца.

Я уже одной ногой в могиле, мой друг, и вскоре узнаю, какой приговор вынесет моей жизни мой Создатель, в которого я верю всем своим сердцем…

Боже, неужели он читает эти строки? Ранее неизвестное завещание великого человека!.. Обращенное к одной из самых прославленных фигур того времени! Да пусть библиотекарь хоть лопнет от злости, он сделает вид, что его это не касается. Человек бросил взгляд от ключа к оригиналу, и его руки затряслись от волнения. Сжимая дрожащими пальцами дешевую шариковую ручку, он принялся выводить на стандартном листе бумаги текст — выводить нарочито медленно, хотя мысли его успели убежать далеко вперед.

…Вы спасли мою репутацию и, возможно даже, мою душу, когда забрали у меня мои пьесы и передали их Уильяму Шекспиру. Сейчас я готов признать то, что отказывался признать раньше. Они всегда принадлежали ему, хотя тщеславие пыталось убедить меня в том, будто они принадлежат мне.

Уильям Шекспир?.. Он вновь пробежал глазами по символам шифра. Нет, он не ошибся. Шекспир. Уильям Шекспир. Пьесы? Пьесы, написанные человеком, которому приписывается большая часть перевода Библии короля Якова? Ученый решил продолжить расшифровку дальше, но тут его внимание привлек нижний листок в ящике. Совсем другая бумага, дешевая. И почерк другой, более мелкий. В ту пору хорошая бумага была дорогим удовольствием. Лишь епископы да самые богатые из лордов могли позволить себе писать размашистым почерком на столь ценном писчем материале.

Славный и досточтимый лорд!

Честь, какую Вы оказали мне, прислав последний пакет, не знает границ, равно как и мое восхищение тем мастерством, какое Вы привносите в это самое благородное из всех искусств. Что может предложить Вам взамен такой скромный бумагомаратель, как я, ведь даже самые искренние слова благодарности прозвучали бы подобно оскорблениям. Именно по этой причине, полагая, что даже самое благородное здание нуждается в труде простого каменщика, дабы приобрести завершенные формы, я нижайше прошу Вашего согласия позволить мне приложить к нему мою скромную руку. Именно по этой причине я прежде всего хотел бы спросить у Вас, достаточно ли название этого произведения, а именно «Волшебство человека», отражает его непревзойденную ценность. Не уместнее ли будет сказать, что столь великая пьеса, как Ваша, способна разбудить в умах у зрителей бурю мыслей, а в душах их — бурю чувств…

Письмо было длиной в пять страниц. Прежде чем продолжить расшифровку, он сдвинул верхние листки, чтобы посмотреть на последнюю из пяти.

Подпись:

Уильям Шекспир.

На какое-то мгновение мир вокруг него словно куда-то пропал. Затем постепенно цвет, свет и звуки вернулись в него, а вот сердце продолжало бешено биться, готовое в любую минуту выскочить из груди.

Рядом возник библиотекарь:

— Извините, сэр, но мы закрываемся. Я бы просил вас…

Посетитель поднял взгляд и указал на нижнюю часть листка. Затем схватил все пять, словно то были души его двоих детей, и протянул библиотекарю.

— Письмо, — произнес он. — Пять страниц, написанных рукой Уильяма Шекспира. Доселе неизвестных, — добавил он.

Библиотекарь удивленно посмотрел на него. Было в этом моменте нечто такое, что поразило его, поразило их обоих. Неожиданно библиотекарь почувствовал — да нет, понял! — что этот миг он будет прокручивать в памяти снова и снова, прокручивать до тех пор, пока существуют те, для кого слово «искусство» не пустой звук.

— Не завещание, не юридический документ или что-то там про его вторую хорошую кровать, — произнес посетитель, обращаясь к библиотекарю. — Письмо в пять страниц, в котором в мельчайших подробностях говорится о том, кому принадлежит авторство шекспировских пьес. Письмо, — добавил он для пущего эффекта, — обнаруженное в архивных фондах библиотеки Кембриджского университета.

— Письмо… самого Шекспира? — с дрожью в голосе уточнил библиотекарь.

— Как вы думаете, — произнес ученый, собравшись с мужеством, — нельзя ли попросить ваше начальство, чтобы библиотеку сегодня закрыли хотя бы на часик позже?

Посетитель не мог видеть, что ждет его в будущем. Просто передал в руки рядовому библиотекарю пять страниц, которые пролежали несколько столетий, невидимые миру. Слава, известность, развод, непонимание со стороны детей, унижения и насмешки и, наконец, в старости пост капеллана Грэнвилл-колледжа, где он проводил большую часть времени в тесной квартирке, лишь изредка выходя из дома, и в эти редкие моменты вслед доносились перешептывания туристов…

И все-таки даже в этот миг сердце подсказало ему что-то. Все книги, написанные о Шекспире, или те, где этот великий человек, пусть даже походя, был упомянут, в одночасье стали не нужны. Все фильмы, все пьесы, все пародии не нужны. Огромное, величественное здание научной шекспирианы, освященное епископами от литературоведения, лежало в руинах, пустое и никому не нужное. Сотни тысяч голосов тех, кто на протяжении четырехсот лет насмехался над своими оппонентами, утверждая, что Шекспир был и остается единственным автором своих пьес, вмиг стали никому не нужны. Сотни тысяч ученых мужей, объединенных в разного рода академические кружки и общества, которые дружным хором доказывали — нередко с издевкой, — что Шекспир никак не мог быть автором пьес, которые ему приписываются, а на самом деле эти пьесы принадлежат перу Оксфорда, Марло, Рутленда, Дерби, — их голоса также вмиг стали никому не нужны.

Огромная, с доходами в миллионы долларов, индустрия, эксплуатирующая имя Шекспира, также стала никому не нужна.

«Бог мой, — подумал он, прежде чем в мозгу выкристаллизовалась крупица истины. Бог, в которого он верил столь же свято и непоколебимо, как и епископ Ланселот Эндрюс. — Что же я наделал?..»


* * * | Совесть короля | Исторические заметки