home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть первая

САМОЗВАНЕЦ

…Зомби играет на трубе – мы танцуем свои танцы,

Но, видит бог, скоро он отряхнет прах с ног,

Плюнет в небо и уйдет, оставив нам свои сны!

«Крематорий»

… А я хотел бы поверить, что это не плен,

И, пройдя лабиринтами стен,

Разыскать и открыть забытую дверь

В мир, полный любви!!!

«Крематорий»

… легко мне скользить по земле,

души не оставив нигде,

так просто ступив за порог…

«Пикник»

Когда уже почти весна, и за окном темно, и капает с подоконника и царапает стекло, и царапает сердце, и не дает уснуть – не поддавайся желанию выйти из дома. Он тих, этот дождь, эти ночные слезы, эти клубящиеся небеса; он нашептывает и шелестит, он диктует свои странные мемуары, свои призрачные слова, непонятные бедным смертным – зовет к себе, втягивает в себя. Он гладит лицо, он пахнет задумчивыми обещаниями, в нем плывут фонари, в нем распадаются, меркнут, тонут желтые клетки окон – и его небеса дышат и текут вместе с его кроткими, осторожными шажками, стуками, касаниями. Так хорош, так тих, так обманчиво нежен, так коварно безопасен, так наивно полутемен твой обманный ускользающий город. Так летят редкие полуночные автомобили – почти беззвучно, как призрачные кони с призрачными всадниками. Так заплакан, так нежен мертвый искусственный свет – будто чем-то одухотворен, будто за его лиловыми, желтыми, колышущимися вуалями – нечто – и правда, правда! Легко убедишься – если рискнешь. Пройдя незримую черту, выжженную на мокром асфальте то ли горючими слезами, то ли бездымным синим огнем, кожей ощутишь, что мир вокруг начал меняться, меняться странно…

О, этот двоящийся город, путаный сон дождливою ночью…

Как вытягиваются, как искажаются ночные тени… Обычные улицы – только совсем мало прохожих, а каждый прохожий похож на собственную тень: так сер, так лилов, так крылата его дымчатая одежда. Обычные рекламные щиты – только с них, кажется, скалятся черепа с красными огнями в глазницах, коронованные мерцающими диадемами – дождь холодными слезами стекает по крутым изгибам скуловых костей. Обычные неоновые вывески, только нечитаемая восточная или готическая вязь незнакомых букв дрожит в водяной пыли, отражаясь в асфальте. Кто здесь покупает? Что? Алмазы? Кровь? Мертвые тела – для придания им призрачной видимости жизни? Кто посещает эти ночные магазины с глухими шторами на окнах, с бледными, нагими, лунными девами на рекламных плакатах?

Какие прохожие смотрят вслед – удивишься…

Вам нравится это шоу?

Просыпайтесь скорей, скорей, а то проснетесь не там, где заснули. Может быть больно, леди и джентльмены – если успеете это ощутить.


По улице медленно полз туман.

Темное небо висело низко; луна матовой лампой тускло подсвечивала ночные облака. Воздух, тяжелый, неподвижный, сырой, тянулся у самой земли белыми клочьями. В нем рассеивался свет фонарей, от этого света туман казался местами зеленовато-лиловым. Безлюдная улица в туманной кисее, из которой виднелись только черные острия веток и бледные ореолы фонарей, благоухала тем терпким, свежим, пьяным запахом, которым всегда пахнет наш город в начале весны.

Рождением и гнилью одновременно.

Ночь уже перевалила за середину. Темные громады домов с неосвещенными окнами, белая пелена тумана, медленный тягучий ветер, сырой и холодный – все это совершенно не располагало к ночным прогулкам. И, тем не менее, одинокая фигура вынырнула из тумана на островок чистого сумрака. Высокий и худой молодой человек в видавшей виды куртке и того же сорта джинсах и кроссовках зябко поежился, сунул руки в карманы, нервно зевнул и остановился под фонарем. Его вид одновременно выражал и тревогу, и решимость.

Некоторое время он стоял почти неподвижно, только пожимался от холода, сутулился и покашливал. Потом вздрогнул и прислушался.

Издалека, приглушенный и искаженный туманом, донесся дробный перестук женских каблучков. В туманной тишине он прозвучал совершенно явственно. Молодой человек порывисто вздохнул, выпрямился и повернулся в ту сторону, откуда, стуча каблучками, приближалась ночная незнакомка.

Ее темная фигурка, легонькая, изящная, выскользнула из тумана на открытое пространство только через несколько минут. Ее волосы блестели в лиловом свете от ночной сырости; плащ мерцал под фонарем, как серебряный. Лицо, очень бледное и очень красивое, с большими темными глазами, подсветила при виде молодого человека недобрая радость.

Обрадовался ли он – сложно сказать. Во всяком случае, он напряженно улыбнулся и сделал несколько шагов ей навстречу. В его движениях появилась странная неуверенность, как у человека, разгуливающего во сне. Он даже мотнул головой, будто пытался проснуться.

Девушка быстро подошла вплотную и обняла молодого человека за шею. С тонкого белого запястья соскользнул широкий рукав. Молодой человек потянулся к ее лицу, как для поцелуя, но девушка уклонилась и прижалась губами к его шее.

Молодой человек дернулся, мгновенная гримаса болезненного наслаждения мелькнула и пропала у него на лице – и в следующий миг он изо всех сил впился зубами в обнаженную руку девушки, лежащую у него на плече.

Девушка дико, пронзительно взвизгнула и рванулась в сторону. Ее лицо исчезло, превратилось в морду разъяренного хищного зверя, на нем остались только глаза, как два красных огня, и окровавленные лезвия оскаленных клыков. Она снова рванулась – и из раны на белом запястье хлынула черная кровь, тягучая и лаково блестящая.

Молодой человек, залитый кровью, черной – из руки девушки, и красной, бьющей фонтаном – из его собственной шеи, с мгновенно посиневшим лицом, с губами, вымазанными черным, согнулся пополам, судорожно, рвотно кашляя и задыхаясь, и тяжело рухнул на мокрый асфальт.

Еще несколько минут он корчился, пытаясь глотнуть воздуха, потом захрипел и замер.

Девушка, облизывая раненую руку, остановилась над телом. Пока длилась агония, она наблюдала за умирающим с выражением непримиримой свирепой злобы. Когда молодой человек перестал дышать, девушка с силой пнула его в бок носком сапога, пнула еще раз – и быстро пошла прочь, смахивая с серебряного плаща, красные и черные пятна.

Поднялся ветер – и понес туман длинными струящимися лентами, будто хотел натянуть его, как простыню, на скорчившийся труп молодого человека.

А когда луна скрылась в облака и туман начал рассеиваться, по телу мертвеца пробежала странная дрожь, будто его еще могло знобить. И спустя небольшое время…


Впрочем, искушение Романа состоялось гораздо раньше. Зимой. Только что закончились новогодние праздники.

В вагоне метро было холодно.

Серый мутный свет стекал по никелированным цилиндрам поручней в чьи-то озябшие руки. Яркие краски рекламных плакатов казались припорошенными пылью или просвечивающими сквозь грязную воду – какие-то часы, какие-то шубы, патентованное средство от импотенции, Дед Мороз в обнимку с бутылкой шипучки… Пассажиры сидели нахохленными черными птицами, прятали в шарфах и воротниках сонные, серые, обветренные лица. Поздний поезд летел сквозь пыльный механический ад, трясся, стонал, взвывал, погромыхивал…

Роман встряхивал головой. Его тоже обволакивала эта зябкая тошная дремота, муть усталого сознания, укачанного мерным стонущим грохотом, здешняя, типичная – только в поезде подземки, только зимой, только для тех, кто ездит здесь постоянно. Поддаваться случайному полусну не хотелось – потом будет резкий холод, головная боль и сухость во рту, мерзкое ощущение пыли и мертвого металла, – но дремота вползала в мозг, туманила качающийся замкнутый мир, тормозила мысли…

На Техноложке, самом сером, самом пыльном, самом мрачном месте – на середине дороги – всегда вламывалась толпа, но сегодня толпе было поздно. В полупустой вагон вошел один человек. Рассеянный взгляд Романа вдруг споткнулся об него, как-то сам по себе сфокусировался и приклеился намертво.

К белому лицу и к черной розе в руке.

А сознанию в первый момент было просто удивительно, как чье-то лицо может быть таким белым в желтом искусственном свете. Белым – и точным. Впрочем…

Все линии, образующие фигуру позднего пассажира, казались не просто точными – единственно возможными. Его лицо, без возраста, то ли очень юное, то ли как-то по-эльфийски древнее – длинные яркие глаза, совсем черные на контрасте с гладкой белой кожей, губы – как у мраморной статуи – чуть темнее белого лица, едва обрисованные тенью – выражало раздражение, усталость и тревогу. Темные волосы атласно блестели, на них лежали качающиеся блики. Его высокая, худая, чрезвычайно грациозная фигура наводила на мысли о бронзовых статуэтках, о балете, о чем-то летающем, невесомом, – но почему-то хищном и опасном.

И длинный черный кожаный плащ, и непокрытая голова, и легкий белый шарф из шелка или чего-то вроде шелка – все это было совершенно не по погоде, не к ночи, впору заледенеть живьем, но этот не мерз и не задремывал от холода. Он был – как черно-белая изысканная миниатюра, вклеенная в безвкусный, пестрый, мутный коллаж вагона. Черная роза на длинном шипастом стебле – бердслеевская, готическая роза в тонких фарфоровых пальцах – дивно дополняла общую картину.

Какие-то невидимые проволоки, какие-то нити пришили глаза Романа к белым пальцам и темному, почти черному стеблю цветка – на этом стебле было что-то белое, блестящее, будто соль засохла.

Владелец розы перебирал стебель, как сигарету, как авторучку – и это белое, поблескивающее в тусклом мертвом свете, распространялось по стеблю, расползалось… и тут Роман понял, что это. Иней.

Иней. Подумать только!

Он чуть не подскочил на месте. Он понял, что именно заставляет его пожирать незнакомца глазами. Ах ты, моя радость. Солнышко мое. Дьявольщина.

А парень с розой рассеянно осмотрелся вокруг и увидел лицо Романа. Взгляды скрестились шпагами – взбесило его напряженное, очарованное внимание к его особе. На всей его фигуре тут же появилась надпись огненными буквами: «Чего тебе надо, ничтожество?!» Оскорбился. Отошел от дверей, сел, отвернулся. Пусть всякие небритые, хмурые, усталые гопники и явные извращенцы знают свое место. Все.

Не все.

Роман все-таки не мог не смотреть и смотрел искоса, незаметно, сам себе поражаясь. Приходя в полный ступор от собственных мыслей. В вагоне разговаривать невозможно, но когда мы выйдем, я попробую с тобой заговорить. Меня не обманешь. Мне не померещилось.

На «Московской» рядом с ним плюхнулась толстая матрона, укутанная, с красным лицом, с кошелками – он вскочил, как ошпаренный. Тетка осквернила его прикосновением. Да еще и осклабилась, и попыталась что-то пролепетать – его вид ее тоже зацепил. Ага, тетка – это еще хуже, чем я? Я, во всяком случае, пока не лезу к тебе с разговорами и чуть ли не с объятиями.

Вы опять подпираете вагонные двери спиной, мой бедный друг. Теперь подальше от меня и подальше от мадам. Однако, мадам-то совсем плоха: ишь, какая улыбочка бродит, и глазки масленые, и кошелку поставила на пол, и повернулась к нему всем неслабым корпусом. Женщина в экстазе – плохо тебе, красавчик? Понимаю.

Они оба еле дождались конечной. Незнакомец с розой выскользнул из вагона стремительной тенью, слетел по лестнице в переход, Роман с трудом за ним поспевал. Из тоннельных закоулков тянуло космическим холодом, но даже поправить шарф было некогда. Дремоты как не бывало. Роман забыл об усталости, о голоде, забыл, как четверть часа назад хотел домой, в тепло – обо всем на свете забыл, кроме этого парня с его розой. Никогда раньше Роман не вел себя до такой степени глупо, никогда не навязывался людям, даже женщинам – но логика дуэтом с интуицией подсказывали, что это особый случай. Может, единственный случай, первый и последний в жизни. Надо было. Необходимо. Шанс.

На открытом воздухе было настолько холодно, что стоял морозный туман.

Первый же вздох вспорол ноздри, резанул грудь острой болью – потом привыкнешь, потом. Желты фонари, черны небеса, снег в качающихся обманных тенях, зеленая звезда стоит над мутной луной в туманном перламутре мороза. Тот, с розой, впереди – и роза уже превратилась в жесть, в стекло, в пластик – мороз выпил из нее жизнь – стало еще гармоничнее, еще притягательнее. И этот его шаг, полуполет, полубалет – ноги едва касаются земли, волосы и шарф реют в черной ледяной пустоте, как в невесомости, как в воде… Остановись, ну остановись, я не могу так – не по-человечески – я задохнусь – ну остановись же, дрянь такая, ангел мой…

Он услышал отчаянные мысли – или черт знает, что там себе подумал – резко остановился, резко обернулся. И Роман тормознул – вот он, белое лицо, холодное, как мир вокруг, ледяной прищур, злая складка между четких бровей – ждет.

– Да подожди же ты! Ну куда ты, черт…

– Ты меня достал!

– Я только хотел спросить… Ты – что ты такое? Что? А? Ты – то, что я думаю?

– Не твое дело. Отвали. Ясно?

Низкий голос. Нежный, даже когда он в ярости. Низкий, темный – инфразвук, нижайшие частоты, сладкое рычание. Рассеивает, растапливает волю. Но – пустяки, ерунда.

Вот я дышу. Каждое слово – клуб морозного пара. Теплое, человеческое, живое – а ты?

Отчего это, скажите на милость, не видно твоего дыхания на морозе? Даже когда ты говоришь, а?

– Ну кто ты? Ты не человек, я знаю. Я кое-что в этом понимаю, да и чувствую. Я…

– Отстань!

Верхняя губа вздернулась, зубы – белее снега, белее кожи – по бокам два длинных острия, как у крупной кошки, в широких глазах – красная туманная светящаяся пелена в глубине зрачков.

Есть. Вот оно. Вот. Показали зубки.

– Ну что ты злишься? Все нормально, расслабься. Просто я догадался. Ты только подтверди – да или нет? Ну? Да или нет, а?

Роман протянул руку – парень с розой отступил назад. Протянул еще – и еще на шаг.

– Не смей, смертный, – змеиное шипение, рычание кошки, нечеловеческие звуки. – Не смей – смерти ищешь?

– Ну почему – смерти? Сразу – смерти… Мне только знать нужно. Ну не ломайся. Я все равно догадался. Тебе же так просто подтвердить – один момент, пустяк…

Отступая, парень с розой вошел в полосу фиолетового рассеянного света. Фонарь освещал его, как прожектор – парадоксально, со всех сторон – и нигде нет теней. Или у него не бывает тени? А как насчет отражения в зеркале, нуте-с, господа присяжные?

– Что тебе знать понадобилось? – владелец розы быстро взглянул по сторонам. – Что ты привязался ко мне?

Черные сгорбленные фигуры шли от метро к троллейбусной остановке редкой толпой.

– Да уж ладно, я сам понимаю, здесь не место – но где место, а? Скажи – я пойду.

– Где-где. Могу сообщить… одним словом. Я тебя не хочу. Отстань, наконец.

– Да что за фигня – хочу, не хочу …Что тебе стоит сказать два слова? Так трудно?

– Скажи, зачем это мне!

– Тебе жалко?

– У тебя нет… тебе нечем…

– Что? Ну что?

– Заплатить. Хочешь, чтобы я тебя убил?

– Чем заплатить? Что ты хочешь? Только скажи – я заплачу!

– Ты не поймешь. Все, пусти.

Нет, дудки. Здесь слишком многолюдно для убийства. Ничего не выйдет, милый. Ты и сам понимаешь, что ничего не выйдет. И больше нет смысла показывать зубы. Хотя – эффектно, конечно, очень эффектно. До зависти.

– Ну хорошо. Просто скажи: ты же – вампир? Просто: да или нет?

– Да, да, да, отвали!

И как Роман не пытался остановить, удержать – ничего не вышло. Парень с розой, превратившейся в хрупкий лед, выскользнул из пятна света, нырнул в густую тень между случайными ларьками, как в темную воду – и растворился в сумраке без следа.

Роман дернулся за ним – и наткнулся на глухую стену. В стоячем ледяном воздухе еще висел запах мяты и ладана.

Роман пробормотал сквозь зубы пару слов непечатного свойства и сплюнул на снег.


Роман доплелся до дома, чувствуя себя простуженным, усталым, разбитым – и то ли разочарованным, то ли, наоборот, вдохновленным. Когда он набирал код на двери подъезда, когда поднимался по лестнице мимо неработающего лифта – было уже как-то не совсем понятно, видел ли он этого бледного демона с его розой или это был сон наяву, случайная, мало мотивированная галлюцинация.

Ведь не может быть.

Десять лет прошло, десять лет. Лабуда, лабуда, бред, валяние дурака. Столько времени потерял, сдохнуть… Монастырь, тусовка сатанистов, аномальные зоны, горы, пещеры, кришнаиты, буддисты, мусульмане… Мироточащие мощи, плачущие иконы, стоны и хохот, видения и явления, облачные ангелы, газетные вырезки статей о посадках НЛО, о кругах на полях, об образах святых, чудом проступающих на стенах, разумных крысах в канализации, «снежных людях»… Погоня за тенью.

Горы самообмана.

Как у джинна из песенки Высоцкого, «кроме мордобитиев никаких чудес».

И ведь сколько адепты всевозможных вер уговаривали глотнуть, ширнуться, пыхнуть – черта с два. Хотелось увидеть в нормальном здравом сознании, трезво, так, чтобы нельзя было бы опровергнуть самого себя. И – нет. Все объяснимо. Примитивно объяснимо, как чертик в коробочке, трюки, фокусы, дешевка. Много трепа, мало толку. Мелочь накатывается восторженными идиотами, как снежный ком, превращается в сенсацию…

Бывает хуже. Бывает намеренный обман, коммерция, шоу, цирк. Тогда хочется морду набить. Ищешь удивительного, непознаваемого, чтобы холод по хребту, чтобы слезы восторга, – а попадаешь в обычный балаган, где осторожно вьются вокруг твоего кошелька. И отсутствие результатов в таком случае пытаются свалить на отсутствие должной веры или должной святости, – но ведь чудеса на то и чудеса, чтобы опровергать любые пошлые истины…

Долго играл. Много игр перепробовал. Все – вздор, уважаемые. В тридцать ты уже почти веришь, что чудес не бывает. Ты ведь уже большой мальчик. Ну что ты до сих пор буку ловишь? Твои ровесники разъелись, поднялись, один – депутат, у второго – сеть магазинов, третья – замужем за нефтяным магнатом, только ты то сторож, то грузчик, то разнорабочий. Все имущество – обалденно огромная библиотека книг, журналов, газет на оккультные и религиозные темы.

И вот, когда уже почти совсем решил остепениться – просто в метро. В обычный день. Среди обычной сонной толпы.

С ума сойти.

Я сошел с ума.

Роман позвонил в дверь.

Открыла сестра, растрепанная, в сальном халате, в стоптанных тапках с дырками на месте больших пальцев. Сердитая.

– Ты позже прийти не мог?

– На работе задержался.

– Работник… Получаешь гроши, а торчишь сутками.

Роман протиснулся мимо сестры в узкий темный коридор. В квартире пахло сигаретным дымом, пивом, дешевой туалетной водой, щами… Гадко, но хоть тепло, да и жрать охота, как сволочи.

– Тань, у тебя есть поесть что-нибудь?

Бухнула холодных вчерашних щей в жестяной миске. Общее выражение лица: «Чтоб ты так зарабатывал, как жрешь». Сука.

Роман унес миску в свою комнату. Там были выгоревшие обои, допотопный телевизор, старый продавленный диван, пружины которого толкались, как локти, и огромный самодельный стеллаж с книгами. Небогатый гардероб Романа за неимением платяного шкафа помещался в углу на вешалке.

Фигня это все.

Роман зажег лампу под абажуром из крашенных палочек, раскрыл книгу «История вампиров» Саммерса и углубился в ее изучение, хлебая между делом кислую холодную бурду и не замечая ее вкуса…


Милка открыла дверь своим ключом.

В квартире было темно и душно. Из темноты несло отвратительным запахом одеколонового перегара-в последний год отец приобрел отвратительную привычку лакать какую-то суррогатную дрянь, то медицинского, то парфюмерного свойства.

«Когда ж ты сдохнешь?» – подумала Милка, переступая через тщедушное тельце, бесчувственно валяющееся посреди коридора. Удержалась от желания пнуть ногой – проснется еще. Не включая света, стащила пальто, сняла сапоги. Ушла в свою комнату и закрыла дверь на защелку.

Комната была полна вещей. Одежда и когда-то бывшее одеждой тряпье, старые игрушки из потрепанного меха или облезлой пластмассы, посуда – какие-то фаянсовые вазочки, надбитые чашечки, расписные тарелки. Несколько чахлых комнатных растений на подоконнике. Книги – разрозненные тома собрания сочинений Джека Лондона, брошюрка «Ради безопасности страны» с изображением бравого чекиста на обложке, Жорж Санд, «Путешествие в страну Поэзию», «В объятиях страсти», «Малыш и Карлсон, который живет на крыше», «Анна Каренина», «Камасутра для Микки Мауса»… Но больше всего старых фотографий, в коробках и пачках, в полиэтиленовых пакетах, в ящиках страшного серванта – Милка обожала фотографии.

В комнате воняло слабее, но все равно воняло. Запах перегара перебивался тонким запахом лежалых тряпок – работа есть работа, одежда пачкается все-таки. И потом…

И потом: откровенно говоря, тут лежит кое-что, с работы же и принесенное, что еще только предстоит постирать. И можно будет носить. И вообще…

И вообще – удивительно, сколько отличных вещей оказывается в помойке… Иногда диву дашься. Туфли, к примеру, почти новые. Сумочка. Но это все еще пустяки.

Милка села на тахту, застеленную старым вытертым китайским пледом, принялась разворачивать газету на свертке, который так и не выпускала из рук. Моя лучшая вещь.

В газету была завернута картина, написанная маслом на холсте. Старинная картина – в этом Милка была совершенно уверена. В резной раме черного дерева. Форматом в обычный чертежный лист. Масляная краска мелко-мелко потрескалась от времени.

А на картине был изображен Принц.

У Принца было ужасно красивое белое лицо, русые волосы, гладко зачесанные назад, темные-темные прищуренные глаза, непонятно, надменные или насмешливые. И он был одет во что-то черное, атласное, с чем-то блестящим на воротнике – а поверх черного накинут зеленый плащ, свисающий с плеч тяжелыми складками, бархатный. И его белая рука в сияющих перстнях небрежно держала какую-то странную вещицу – то ли бутылку, то ли бумагу, свернутую трубочкой…

Милка поставила картину на стол, прислонив ее к стопке книг, тетрадей и старых газет. Теперь Принц смотрел на нее. Просто поразительно, как здорово были нарисованы его глаза – они выглядели совсем живыми – и чуть заметные тени в уголках губ. Принц смотрел своим странным взглядом, – а по Милкиной спине полз холодок предвкушения.

Еще месяц назад, на работе, разбирая тюк с какими-то старыми вещами, Милка случайно дотронулась до этой картины. Тогда она могла просто поклясться – картина согрела ей озябшие пальцы. Милка поразилась; потом она терла гладкую поверхность картины ладонями, даже, кажется, слегка царапала – только чтобы убедиться – и оттуда, изнутри, сочилось живое тепло и еще что-то странное, от чего делалось горячо в груди и внизу живота, от чего отступала усталость, и было весело, как от вина.

Милка унесла картину домой. Дома было сколько угодно времени для проверки собственных ощущений. У себя в комнате, сидя на тахте и поглаживая картину пальцами, она убедилась окончательно – картина совершенно необыкновенная.

Волшебная картина. Как в сказке. А еще говорят, что чудес не бывает.

Принц, нарисованный на картине, был настоящим заколдованным принцем. Милка спасла его, вытащила из тюка с мусором – и он был благодарен ей за это, а может, и влюбился в нее. Он подавал ей из своей рамы тайные знаки. Между Милкой и Принцем установилась тайная связь, о которой не должен был знать больше никто.

Именно поэтому Милка никогда не оставляла картину дома. Нельзя было поручиться, что папаша, обшаривая с похмелья все и вся в поисках денег на выпивку, не вздумает продать ее Принца. Или просто не выбросит его со злости. Милка приняла меры предосторожности. И вот теперь, распаковав картину, она улыбнулась Принцу и нежно сказала:

– Ну вот мы и дома.


Слово «вечность» очаровало Романа, как, вероятно, в свое время – Кая, которому обещали весь свет и новые коньки. О вечности упоминали все, кто писал о вампирах.

Не о тех, конечно, придурках, кто что-то корчил из себя, нападая на девиц по подворотням и кусая их за шею, а потом гнул пальцы в тюремной камере. И не о тех бедолагах с редкой болезнью костного мозга, которые едят гематоген и пьют чужую кровь, чтобы возместить постоянную нехватку собственной. А о тех, других. О тех, которые «вурдалаки», vrolok, «Носферату», «не мертвое», о сущностях из другого бытия, фактически умерших, но встающих из могил некоей неведомой силой.

Вечность, подумать только! Если только это правда.

Потому что правдой оказалось далеко не все, что Роман смог найти на эту тему. Его собственных мизерных знаний уже хватало, чтобы уточнить сведения древних и более-менее современных авторов.

Вампиры – трупы, оживленные темной силой, вытеснившей, заменившей их собственную душу? Сомнительно. Слишком эмоционален был мой дружок с розой, слишком выразителен, слишком ярко выражена индивидуальность – ярче, чем у среднего сектанта. Слишком хорошо общался. Не напоминал тупого мертвяка, ходящего по чьему-то приказу. И не стал нападать, хотя и пугнул. Следовательно, вполне отдает отчет собственным действиям, очевидно, чувствует и мыслит. Вдобавок, прекрасно контролирует собственные желания. Лучше многих людей. Или душа – это не смесь темперамента с индивидуальностью, а нечто другое? Тогда – что? Средневековье…

Вампиров легко отличить от людей по мертвенному цвету лица и увядшей коже. Их глаза отсвечивают красным, в верхней челюсти, иногда в нижней тоже – пара длинных клыков. Они не отбрасывают тени и не отражаются в зеркале. У голодных вампиров – бледные губы, у сытых – ярко-красные. Допустим, мой был голоден. Но только кожа у него – мечта фотомодели, без малейшего намека на увядание, хотя и белая, как бумага. А вот клыки мелькнули, насчет глаз – пожалуй, тоже можно согласиться. Тени мой не отбрасывал. Насчет отражения – не представилось случая проверить.

У вампиров – багровые лица, пустые глаза. Общий вид – распухший труп, конечности тяжело сгибаются. Ну-ну. Ты их деятельность видел? Или только сомнительные трупы после эксгумации – когда в них кольями тыкал? Умник… Известно ведь, господа присяжные: с мертвецами странные и жутковатые вещи происходят подчас. Среднему человеку расскажи – волосы встанут дыбом. Сатанисты и рассказывали. Чтобы не морочить себе голову явной ерундой, Роман в свое время взял несколько предметных уроков у знакомого патологоанатома – пошло на пользу. Теперь ужасные байки о том, что иногда находят во вскрытых могилах, не производят особого впечатления. Так что все эти раздутые, кровоточащие и всякие прочие покойники – это вне нашей компетенции. Только то, что очевидно вставало, двигалось и явным образом более или менее разумно действовало.

Итак. Вампиры встают из могил после заката, возвращаются туда на рассвете. Гм… Ну, это – пожалуй.

При свете прямых солнечных лучей – распадаются прахом, рассыпаются пеплом. Не знаю.

Ходят, как живые среди живых, ложась в гроб только тогда, когда солнце касается горизонта… Черт, где тут достоверное? Лженаука, блин…

Проходят сквозь стены. Точно, проходят, сам видел. Растекаются туманом, лунным светом, ветром. Возможно. Превращаются в черных кошек, змей, нетопырей, волков. Хорошо бы.

Так. Боятся запаха чеснока. Цветов или головок. Быстрее, цветов – чаще упоминается. Еще – омелы, осины, чертополоха. Гм… допустим. Не переносят креста и прочих атрибутов христианского культа. Не поднимаются из гроба, если засыпать могилу солью. Умирают окончательно, если отсечь им голову заступом могильщика. Горят в огне, уязвимы для серебра, но если их не трогать, могут существовать за счет крови живых людей обалденно долго. Фактически вечно.

Вечность, вечность… Интересно, как они проводят эту вечность? Каково там, внутри их шкуры. За порогом обычного. Страшно?

Интересно, что они чувствуют? Это никого из отцов церкви, кропавших байки, не волновало. Станут ни с вампирами беседовать… Не факт, что видели лично, не говоря уж… Ладно.

Кто становится вампиром? Любопытно. Вот это очень любопытно.

Ага. Нераскаянные грешники, умершие без напутствия церкви. Убийцы. Занятно. Убийц старались не хоронить в церковной ограде. Почему? Ведь, по логике вещей, вампир не может подняться из освященной земли. Ну ладно. Самоубийцы. Мило. Самоубийц, во избежание неприятностей, хоронили на перекрестке, спиной вверх, вбив между лопаток осиновый кол. Ну-ну.

Чернокнижники, ведьмы, те, кто продал душу дьяволу, те, кто вступал с ним в плотскую связь, те, кто от этой связи родился. Ну да. Среди сатанистов – половина явных шизофреников, половина – истерики, наркоманы, фанатики, просто придурки, но вампиров там совершенно не наблюдается. И ничего особенного не наблюдается, если наблюдать с холодной головой и не колоться вместе с ними. Вампир на фоне сатанистов очень здравомысляще выглядит.

Умершие нечаянной и насильственной смертью. Ну ладно врать-то, иначе вампиров в наше приятное время было бы больше, чем людей. Укушенные вампиром. Уже теплее. Но вампир почему-то вовсе не рвется тебя кусать. Говорит: «Тебе нечем заплатить». Какая ему еще плата понадобилась за мою собственную кровь? Это я, по идее, должен платы требовать. Загадка. Вот об этом нигде – ни звука. Я первый сам напрашивался? Больше никто не пробовал?

Почему же он так сказал? Что хотел получить? Хорошо бы это иметь…

Вампиры встречаются по ночам на кладбищах, в домах с дурной репутацией, в глухих безлюдных местах – что им там ловить, спрашивается? – на пустынных улицах… Походим, посмотрим… Поглядим…

«Интервью с вампиром» – фигня. Записки вампира – вот это было бы круто. Понаблюдать изнутри. Описать, зафиксировать невероятные вещи. То, как там, за холмом. Этого еще не делал никто.

Ну а я сделаю. Это будет уникальная в своем роде научная работа.


На следующий день, скверно выспавшийся из-за потраченной на чтение ночи, Роман устроил тарарам на оптовом складе, где работал грузчиком. Рассыпал ящик с мюслями, уронил себе на ногу упаковку пива, рассеянно выслушал чью-то ругань. Удрал с работы раньше со смутным намерением больше сюда не ходить.

Выйдя на улицу, в мороз, темноту, безлюдье – вдруг проснулся. И вместо того, чтобы идти домой, захотелось бродить по пустынным улицам, вглядываясь в лица прохожих.

Было очень холодно. Колючий снег сверкал в электрическом свете, как битое стекло. Редкие прохожие бежали рысцой, подняв воротники, спрятав покрасневшие от мороза лица в шарфы. Роман в своей куртейке на «рыбьем меху» моментально продрог до костей. А дома-то тепло, дома можно согреть чаю, мерзкого Татьяниного чаю, отдающего шваброй и старой мочалкой, зато сладкого и горячего… Мысль о чае была так соблазнительна, что Роман даже вздохнул – но к метро, тем не менее, выбрал самую длинную дорогу из всех возможных.

Крутясь между однообразными многоэтажками, плоскими, как из черного картона вырезанными, в желтых окнах, в морозном мареве, Роман вышел, наконец, на совершенно пустую улицу. С одной стороны – бесконечный забор с нечитаемым набором белых букв, обозначающим строительный трест, с другой – все те же черные дома с разинутыми дырами подворотен. Вдоль забора гулял ветер, пищал в проводах тоненьким голоском, злым и печальным одновременно. Роману вдруг стало не по себе, так не по себе, что захотелось бежать без оглядки в приступе странного, темного, необъяснимого страха. И тут впереди, из подворотни, выскользнула женская фигура.

Страх тут же был объяснен, и Романа бросило в жар от радости и чего-то вроде азарта. Молодая женщина в дубленке с пушистой опушкой, длинноногая и тонкая, не торопясь, шла по улице вдоль забора. На ее непокрытых темных волосах осел иней. Стройные ножки в золотистых чулках и коротеньких сапожках высоко открывала джинсовая юбка. Роман понял, что девушка должна заледенеть в таком костюме заживо, еще раньше, чем заметил, что у нее нет тени.

Теперь он точно знал на что смотреть. Фигурка, под которой скрещивались тени проводов и фонарных столбов, под которой снег был остро освещен, выглядела нереально, как плывущий над дорогой призрак. Как люди этого не замечают, как я сам не видел раньше, идиот?!

Роман ускорил шаги, почти побежал. Девушка остановилась и посмотрела на него с высокомерным удивлением. Роман увидел ее белое лицо с огромными вишневыми глазами – и ощутил приступ той детской радости, какая обыкновенно сопровождает крупный выигрыш.

– Хорошая погода, да? – бухнул он глупо и весело.

Девушка улыбнулась.

– Хорошая, – сказала она низким урчащим контральто. – Хотя вы и окоченели.

– А вам нравится?

– Очень.

– Вампиры не мерзнут, да? – спросил Роман, внутренне обмирая.

У девушки заметно дрогнула верхняя губа, а в вишневых очах появился отчетливый красный отсвет. Она сделала шаг к Роману, он рассмеялся, поднял руки, соорудил самую обезоруживающую мину.

– Ну, леди, фрау, мисс, не стоит так сразу сердиться! Не велите казнить, велите слово молвить!

– Молви, – девушка усмехнулась.

Роман опять пронаблюдал, как желание растерзать в клочья рассеивается от другого чувства – в данном случае это была не осторожность, а любопытство.

– Я совершенно безопасен, сударыня, – сказал Роман галантно. – И если я осмелился вас обеспокоить, так это только потому, что восхищаюсь вашим modus vivendi. Вот если бы вы согласились на несколько слов…

– Восхищаешься, значит…

– Вы же стопроцентное совершенство, абсолют!

Девушка хмыкнула и пожала плечами. Роман вдруг понял, что существо, стоящее рядом, только выглядит девушкой, что оно далеко не юное и не пустенькое – и, главное, что оно видит Романа насквозь. Врать и льстить дальше было нелепо.

– Я просто хотел бы быть таким же, как вы, – осмелился сказать Роман под ее насмешливым взглядом.

– Ну и что, что хотел бы, – холодно ответила девушка. – За все надо платить, смертный, а заплатить тебе нечем.

– Я всего лишь не знаю, что вы хотите, а заплатил бы чем угодно… Душа? Да?

– Ты полагаешь, что у тебя нет души? А если бы была – готов отдать? Занятно…

– Простите, чушь спорол.

– Такая дешевая вещь, как душа, выставляемая на продажу, никому не нужна.

– А что нужно? Вы просто скажите, а, сударыня? Пожалуйста…

– Это неважно. Ты не можешь мне это дать. Если ты ищешь смерти – я могу тебя убить… раз уж ты научился входить сюда.

– Куда?

– Это тоже неважно. Итак?

– Нет, нет, я не об этом. Я не хочу просто умирать, хотя умереть от вашей руки было бы лестно, пожалуй. Но я все равно не хочу. Я хочу…

– Этого не будет.

– И все-таки…

Роман не удержался и дернулся к девушке в приступе желания взять ее за руку. Она шарахнулась назад с выражением поразившей его гадливости.

– Не прикасайся, смертный, – прошипела, как кошка. – Прикоснешься – убью.

Роман инстинктивно остановился, и девушка растворилась в сумеречных тенях. Когда она исчезла, Роман почувствовал, насколько замерз. Он сунул руки в карманы в тщетной попытке согреться, и побежал в сторону метро. Второй контакт с нежитью тоже окончился ничем, но потихоньку обретался необходимый опыт.

Новым, к примеру, было то, что Роман, оказывается, научился куда-то входить – и сам не заметил. И еще – что эти сущности имеют, очевидно, одни и те же критерии оценки людей. И вовсе не рвутся убивать всех подряд. И все это очень и очень странно.


Татьяне и ее мужу пришлось наврать, что нашлась отличная работа в ночную смену. За приличную зарплату.

Это дало Роману возможность отсыпаться днем без тычков и попреков, а по ночам бродить по городу и наблюдать. По его расчетам, вранья точно должно было хватить на месяц. «Потом что-нибудь да придумается, – решил он легкомысленно. – В крайнем случае, одолжу у кого-нибудь». Кредитоспособность тех своих приятелей и знакомых, которые поверили бы Роману в долг хотя бы на рубль, он явно не учел.

Все эти житейские мелочи казались ему неважными и пустяковыми. В особенности – в свете колоссального научного труда, в котором уже начали появляться какие-то проблески.

Шляясь по пустынным улицам, Роман выяснил для себя весьма принципиальную вещь: ночной город был неоднороден. Тяжело описать словами смутное ощущение, похожее на сон или предчувствие, но узнавать это ощущение Роман довольно скоро научился. Вампиры называли это «войти» – и Роман понял: нужно действительно войти в какое-то другое пространство, которое выглядит обычно и не имеет четких границ, зато когда «входишь», в сердце появляется та самая, булгаковская, «тупая игла» и накатывает тоска или неоправданный страх. Улица не меняется, и небеса не меняются, и ничего не меняется – но чувствуешь некий явственный внутренний толчок. Вот тогда и нужно смотреть в оба – можно заметить вампира среди редких ночных прохожих.

Роман интересовал нежить, очевидно, значительно слабее, чем нежить интересовала Романа. Существа, не отбрасывающие тени и почти не оставляющие следов на снегу, решительно не желали замечать новоявленного исследователя. Они ровно ничего не предпринимали – не думали нападать, не вступали в контакт, а если Роман пытался заговорить с кем-то из них – изо всех сил старались поскорее улизнуть.

Причем не имело смысла обманывать себя: вампиры его не боялись. Эмоция, которую Роман наблюдал чаще всего, характеризовалась скорее как омерзение и брезгливость. Это ему совершенно не нравилось, потому что рушило все грандиозные планы.

Чтобы получить у вампира ответ на простой и прямой вопрос, приходилось тратить немыслимое количество сил, времени и изобретательности. За месяц мнимой «работы в ночную смену» Роман пять раз видел вампиров: трижды – мужчин, и дважды – женщин. Потрясающий экземпляр мужского пола – очень выразительное внешне существо с темными кудрями, статью профессионального бойца и мягкой походкой крупной кошки – походя взглянуло на подсунувшегося было Романа так, что он только к утру окончательно пришел в себя от озноба, немотивированного ужаса и детского желания забиться в темный угол или укрыться одеялом с головой. Другие сущности были помельче, и волна страха, исходившая от них, ощущалась куда слабее; отличная особь женского пола, миниатюрная, изящная, напомнившая Роману рысенка, показалась ему даже трогательной. Она шипела, как маленькая кошка, пытающаяся напугать мощного пса, прижалась к стене дома, чтобы не дать Роману себя коснуться – и он еле удерживал умиленный смешок.

– Ну, – говорил он, сократив дистанцию до минимума, совсем перестав бояться, – может быть, ты все-таки скажешь, что нужно сделать, чтобы стать вампиром? Скажи – и я уйду.

– Сдохнуть!

– Этого мало. Правда, милая?

– Ф-ффа…

– Почему ты не укусишь меня?

– Я тебя не хочу! Уйди! Убирайся!

– А если бы?

– Отстань!

– Так что нужно сделать?

– Пойди да повесься! Фф-ф… Отравиться они, что ли, мной боятся?

Роман только усмехнулся, размышляя о вампирах и самоубийстве. Спасибо за совет. «Царь велел себя раздеть, два раза перекрестился, бух в котел – и там сварился». Дивный способ избавить объект моих исследований от моего общества. Не выйдет.

Хотя самоубийцы и фигурируют в числе претендентов. Но чего-то тут не хватает. Чего-то принципиального. Чего-то, без чего ничего не получится.

А что они шарахаются – это, пожалуй, даже хорошо. Возможно, они чуют своего. Все – путем.


В конце февраля Татьяна устроила такой скандал, какого и старожилы не припомнят.

– Ты, урод, долго будешь на моей шее сидеть?! – орала она так, что тряслись стены. – Да на тебе, облом здоровенный, пахать можно, а ты со своими книжками дурацкими так и норовишь обожрать до костей! Тунеядец поганый! Еще и врать повадился! Я вот скажу Петеньке, он тебе покажет, как у сестры последнее тянуть, выродок!

Роман смотрел в ее разинутый рот и думал, что бить морду ее Петеньке, человекообразной сущности в потрепанных штанах и неизменной майке, из которой местами торчит упитанное волосатое тельце, было бы, пожалуй, не совсем корректно. Все-таки муж сестры, да и потом он иногда дает пожрать, как бы ты к этому не относился…

– Когда ты в своих гребанных университетах штаны просиживал, я вместе с матерью хребет ломала! Чтобы жить, как люди!

– Тань, – сорвалось у Романа, – ты, правда, считаешь, что живешь, как человек?

– Нет! – рявкнула Татьяна, резко увеличив голосовую мощь. – Я ж не могу одна горбатиться…

– Но горбатишься.

– Так из-за кого?! Приносил бы мне муж зарплату тысяч в десять, я б, может, и не считала бы копейки, а так – извини! Сосиски в холодильнике не бери. А если не пойдешь работать, холодильник уберу в свою комнату. Понял?

– Тань, ты не кипятись, ладушки? Подожди месяцок. Тут наклевывается одно дельце, выгодное… Шанс разбогатеть, малышка, вот увидишь…

Багровая Татьянина окраска начала потихоньку линять и снижать интенсивность. Роман знал свою сестру отлично: ее самой эрогенной зоной с детства был кошелек, и любые намеки на большие деньги также легко обманывали ее и заставляли становиться доверчивой и кроткой, как другую женщину – намеки на большую любовь.

– Ты мне эти сказки уже десять лет рассказываешь…

– Танюш, ты не спеши… я, видишь ли, проводил разведку. Ну, по ночам. Скоро все устроится. Только не порти мне политику, пожалуйста, а то я все потеряю, а ты – вместе со мной.

– Криминал, что ли? – спросила Татьяна одновременно с недоверием и зарождающейся надеждой. – Да где тебе…

– Танюша, я тебе еще ничего не могу сказать. Только одно – речь идет об очень серьезных деньгах.

Психологическое и философское образование снова сделали свое дело. Нежную женщину влечет тайна и надежды на будущее. Очаровательной женщине хочется заполучить модные сапоги с острыми носами, куда не влезают ее ступни, и полный набор французской косметики, которая, по предположению Романа, будет выглядеть на неземном личике, как разноцветная масляная краска на идоле с острова Пасхи. Утонченная женщина утопает в мечтах о том, как она будет пожирать виденные по телевизору деликатесы, запивать виденным по телевизору вином – и все это напротив нового телевизора с суперплоским экраном.

Ладно. Все это пустяки и издержки. Тем более что на мировую и в надеждах на будущее, добрая женщина угостила Романа сухой пригорелой картошкой, на вид, как писал бессмертный Диккенс, не более съедобной, чем развалины каменного капища друидов.

Давясь картошкой, Роман думал о том, что теперь необходимо постоянно помнить о сооружении таинственной мины и опасной походки, когда уходишь из дома.

И он продолжал исчезать по ночам, и по-прежнему, разумеется, не приносил в дом ни копейки, и по-прежнему терпел тычки и попреки, пока в один прекрасный вечер, в виде жеста доброй воли не уселся смотреть с Татьяной и Петенькой телевизор.

Человек, не смотрящий телевизора, вызывал у доброй четы такой же суеверный ужас, как в средние века, вероятно, ужасал добрых христиан злонамеренный негодяй, не заходящий в церковь. Роман ненавидел телевизионный мир с его прокладками для критических дней, пивом, моющими средствами и идиотскими улыбками, но в тот вечер шел фильм о вампирах, в смысле – о вампире, бедном Дракуле, склоняемом направо и налево.

Роман решил в виде исключения совместить приятное с полезным, заработать баллы и получить информацию – хотя о качестве информации в подобного рода развлекушках иллюзий не питал. Но – эпизод фильма навлек его на мысль.

Замученный граф, дабы сделать вампиром свою возлюбленную, поил ее своей кровью.

Вопрос решен и слово найдено. То самое недостающее звено, которое объясняет все непонятности между жизнью и смертью. Даже – почему мои дружки-Носферату требовали платы. Ясен перец – за свою кровь. Теперь все понятно. Остается пустяк – раздобыть кровь вампира.

Раздобудь! Они этого не любят. И можно предположить, что при намеке на эту тему они начнут кусаться на поражение. Не хватало быть убитым сейчас, когда цель уже совсем рядом. Нет, господа присяжные, со змеями, тарантулами, вампирами и прочими опасными существами исследователю требуется осторожность и еще раз осторожность.

Как же ее добыть, эту кровь-то? Шприцем из вены? А что будет делать в это время хозяин вены? Нет, такая штука – дело добровольное. Или – если берешь кровь у бесчувственного тела. К примеру – если тебе удалось где-нибудь отыскать вампира днем, в состоянии оцепенения. А хозяина крови после процедуры надо будет уничтожить – чтобы не рассердился.

Слишком трудоемко. И каково будет общаться с существами, одного из которых ты прикончил? Возможно, такое дело сильно осложнит контакт. Возможно, есть другой способ…

И язык во рту наткнулся на острый угол отколотого зуба, который все никак не удосужиться вылечить. Вот и способ. Подобное – подобным, как говорили дурни-латынцы.


Ждать пришлось долго. У Романа, вероятно, неважно получалось изображать жертву: нежить его по-прежнему игнорировала до обидного. К середине марта он знал в лицо четверых вампиров и вычислил места, где они предпочитают появляться. Около метро можно было встретить в глухую полночь темноволосого парня, когда-то державшего розу; рядом с большим круглосуточным супермаркетом часу во втором ночи иногда появлялась белокурая худенькая девушка в зеленой куртке «змеиная кожа»; еще двое любили целоваться на скамейке в заросшем кустарником сквере между домами, в самом темном углу – плотная девица с косой до талии и парень в кожаной куртке. И все эти знакомые Романа шарахались при его приближении…

Как они кормятся, Роман ни разу не видел. И сам гастрономического интереса для них явно не представлял.

К концу марта он решил, что вампиры выбирают жертву телепатически, по исходящим от субъекта мыслям и эмоциям. Исходя из этого, пробовал детскую жизнерадостность, страх, апатию, депрессию в стиле «ах, мир – бардак, а люди – сволочи», злость – но ничего не выходило. Пока в одну прекрасную ночь, прекрасную в самом буквальном смысле, мягкую, влажную, туманную, он не начал декламировать про себя, услышав шаги девушки-вампира: «Ласточка моя, малютка, я тебя так жду, так хочу, иди ко мне… я не могу без тебя».

В этот раз Роман не почувствовал ни тоски, ни ужаса. Сладкая темная истома, нежная жуть, от которой закружилась голова, какой-то смертельный восторг накатили волной и были так сильны, что перехватило дыхание. В этот раз вампир подошел совсем близко и даже прикоснулся – руки были оглушительно холодны и нежны, как молочный лед, дыхание пахло ладаном и морозной свежестью, а темно-вишневые светящиеся глаза излучали голод, страсть и странную жестокую ласковость. Все это было так остро, что Роман едва не потерял контроль над собой, поддавшись обаянию любви и смерти сразу – но он всегда отличался холодной головой и сильной тренированной волей. Вампир уже коснулся губами шеи, это было как поцелуй, холодно, горячо, больно и сладко – и Роман вдруг сообразил, что рука девушки лежит чрезвычайно удобно, прямо напротив его губ, а широкий рукав съехал к локтю.

Роман тронул языком острый осколок зуба – и боком, изо всех сил впился зубами в руку вампира. Кровь, тягучая, холодная и жгучая разом, как жидкий азот, хлынула в рот. Более мерзкого ощущения Роман до сих пор не испытывал никогда – это была пронзительная боль внутри вперемежку с тошнотой, будто пищевод, желудок и кишки набили горящими углями. Теряя сознание от жуткой, выжигающей боли, Роман еще успел подумать: «Черт, кажется, я ошибся…»


Милка поправила плотную штору и заколола ее еще двумя булавками.

В последнее время дневной свет ее раздражал и бесил. Работать было очень тяжело; от голосов людей и света голова болела и кружилась, болели все кости, а где-то между горлом и желудком стоял жгучий комок. Иногда Милке хотелось сходить к врачу. Но для этого надо было в свободное время тащиться по улице до поликлиники, сидеть в полном людьми коридоре, терпеть свет и присутствие посторонних…

Милка никогда не любила общества. Теперь – она его ненавидела. Ей снились сладкие сны про то, как она, сильная и могущественная, приказывает своим рабам, каким-то бледным зеленоватым существам, терзать и рвать кого-нибудь из знакомых – чаще всего начальницу или сослуживиц – и упивается их воплями и запахом текущей крови. Ей казалось, что кровь должна быть чудесной на вкус – как сладкий ликер. Милка просыпалась – и встречала взгляд Принца со стоящей на столе картины. Принц был с ней согласен.

Принц всегда был с ней согласен. Поэтому она его любила, так любила, что от прикосновений к его лицу у нее сбивалось дыхание. Теперь, когда их странный роман был уже в самом разгаре, она научилась чувствовать гораздо сильнее, чем раньше. Прикосновения к портрету стоили больше, чем секс – а сексуальный опыт у Милки был изрядный. Но как вообще можно сравнивать эту грязную возню со случайными вонючими козлами, эту глупость с примесью боли – и горячий ток, исходящий от картины! Немыслимо!

Но как хотелось прижиматься и тереться об это… жгучее… живое… темное и яркое… Впитывать, вбирать в себя… облизывать… Однажды Милка попробовала полизать поверхность картины языком. Ощущения были похожи на то, как бывает, когда лизнешь контакт батарейки – только уж слишком сладко отдались во всем теле… а Принц по-прежнему был согласен.

Восхитительное ощущение.

Для того, чтобы проводить в обществе Принца больше времени, Милка прогуливала работу и почти перестала смотреть телевизор. Она запиралась в комнате с плотно зашторенными окнами, включала маленькую настольную лампу перед лицом Принца, садилась напротив него на стул, впивалась в его лицо глазами и начинала мечтать. Мечталось отлично. Яркие фантазии, трудноописуемые, сексуальные и кровавые, опьяняли Милку до бесчувствия, она начинала глубоко и часто дышать, облизывала губы и бессознательно скребла ногтями потрескавшуюся краску. В конце концов, восторг так утомлял ее, что она засыпала прямо на стуле, положив голову на стол и вцепившись в картину обеими руками.

Это стоило чего угодно – даже еды. Денег у Милки почти не было, и питалась она урывками, но голодной себя не чувствовала. Прикосновения к картине давали такой покой, душевный и телесный, что холодных вареных макарон или куска засохшей булки хватало для совершенно нормальной жизни.

Отец помешал ей только один раз. Последний.

Он был совершенно пьян, когда начал в очередной раз ломиться к ней в дверь. Обычно Милка, поглощенная мысленным диалогом с возлюбленным, не обращала внимания на шум – но в этот раз слабая задвижка на дверях не выдержала и сломалась.

Отец влетел в Милкину комнату, распространяя отвратительный запах перегара, мочи, затхлых тряпок, матерясь – и попытался схватить картину руками. Милка пришла в дикую ярость. Прежде, чем мысль оформилась, она схватила сломанный утюг, стоявший на полу рядом со столом, и изо всех сил ударила отца по голове.

Отец икнул и рухнул на пол. Его ноги несколько раз дернулись и замерли. Милка почувствовала, как тепло разливается по ее телу нежной волной. Ей не было страшно. Великий покой сошел на ее душу.

Перед тем, как вызвать «скорую», Милка тщательно спрятала картину. При мысли, что ее могут увидеть посторонние, она испытывала что-то вроде ревности. Но присутствие поблизости Принца, даже невидимого, внушало ей такое неземное спокойствие, что ее голос ни разу не дрогнул, когда она излагала свою версию событий приехавшему врачу.

И в том, что окончательно опустившийся алкоголик может упасть и расшибиться насмерть, никто традиционно не усомнился. Труп забрали и увезли. Милка повсхлипывала в телефонную трубку, прося у тетки, отцовой сестры, денег на похороны. На похоронах она тоже чуть-чуть поплакала. Больше потому, что нельзя было взять Принца с собой на кладбище, а дома оставлять было страшно.

Зато после похорон, когда страшная квартира осталась в полном Милкином распоряжении, никто уже больше не мешал ей проводить в обществе Принца целые дни подряд. Впрочем, день все больше путался с ночью – остались только короткие промежутки боли и тошноты, когда приходилось выходить из квартиры, мыть лестницы и прочищать мусоросборник. Все остальное время было посвящено Принцу безраздельно.

Он стал Милкиным наркотиком, куда более тяжелым, чем алкоголь и даже героин.

Абсолютным.


Первые проблески сознания для Романа были как ледяной кошмар. Еще не открыв глаз, он ощущал дикий пронизывающий холод, такой, будто его поливали ледяной водой на морозе, холод до острой боли, до судорог, до смертной тоски. Постепенно Роман понял, что лежит на тротуаре в грязи из воды и остатков мокрого снега, попытался встать, но скованные холодом мышцы не желали слушаться, все тело болело пронзительной болью, как онемевшее от мороза – в тепле, конечности тряслись и лязгали зубы.

«Как бы то ни было, – думал Роман, трясясь, корчась от холода и продолжая отчаянные бесплодные попытки встать, – я жив. Похоже, все обошлось. Жаль».

Только спустя долгих десять или пятнадцать минут, сквозь ледяной холод и спазмы, Роман все-таки поднялся на ноги. Туман унесло ветром; улица была пустынна и темна, только один фонарь освещал островок тротуара вокруг. Роман отряхнул грязные мокрые брюки заледеневшими пальцами, посмотрел на замызганные ботинки – и замер.

Он стоял на мокром асфальте в размазанной слякоти последнего снега – и явственно видел весь четкий рисунок теней у себя под ногами. Тени от бугорков грязи, от окурка, от пустой жестяной банки из-под лимонада, валяющейся неподалеку – от всего, кроме его собственных ног.

Он не отбрасывал тени. Все получилось.

В накатившем приступе восторга Роман поднял к глазам грязную руку. Рука должна была измениться. У всех вампиров тонкие нежные фарфоровые пальчики. Повернул ладонь к свету.

Кожа на ней выглядела иссиня-бледной, увядшей и мертвой. Ногти явственно посинели. Пальцы, все еще сведенные холодом, торчали в стороны, как пластмассовые.

Темный, холодный, непередаваемый ужас медленно-медленно обхватил горло Романа и сжал, мешая дышать. Роман протянул трясущуюся руку к лицу. Пальцы не слушались. Кожа на щеке онемела, будто ее накололи новокаином.

Чувствительность притупилась до какого-то мерзкого мертвенного оцепенения. От прежних чувств остались только оглушительный холод, ломающая боль во всем теле и такой ужас, что Роман чуть не взвыл в смертной тоске. Он начал понимать, что произошедшее вышло по его собственной вине, что оно совершенно не таково, как он ожидал, и главное – что все, с ним случившееся, совершенно необратимо.

Как смерть.

И что ему вот в этом виде, – а похоже это, если Романа не обманывает воображение, на медленно движущийся свежий труп – теперь придется идти домой, потому что больше идти как будто некуда. И что ожидающее его там – это кошмар еще не испытанной силы. И что совершенно невозможно представить себе, как он выдержит не то, что вечность, а хотя бы несколько дней внутри омерзительного предмета, который когда-то был его живым телом.

Вся исследовательская и прочая блажь слетела шелухой. Именно в тот момент, в первый и, вероятно, последний во всей своей многогрешной жизни, Роман был весьма близок к тому, чтобы искреннейшим образом раскаяться и уверовать. Он поплелся к дому, с трудом переставляя свинцовые тумбы ног, поскуливая от боли и ужаса бездомным щенком – но вдруг ощутил спиной нечто, похожее на дуновение теплого воздуха или на то славное ощущение, когда к коже прикасаются солнечные лучи.

Роман обернулся, почти всерьез ожидая увидеть нечто вроде ангела.

На него, скрестив руки на груди, усмехаясь презрительно и издевательски, прищурив длинные темные глаза, смотрел тот самый темноволосый парень, вампир с черной розой, которого Роман уже считал едва ли не приятелем.

В той эмоциональной буре, которую подняло во всклокоченной Романовой душе появление этого существа, не разобрался бы и сам Фрейд. Во всяком случае, радости тут было не меньше, чем обиды и злости, а желание затряхнуть на месте причудливо смешалось с почтительным страхом, почти уважением.

– Приветик, – насмешливо бросил вампир.

– Угу, – кивнул Роман. Он еще не знал, в каком тоне будет говорить членораздельно.

– Добро пожаловать.

– Куда?

– Ну как же! По эту сторону. Ты же достал всех окрестных Вечных, пытаясь удержаться за Границей. Доволен?

Роман пожал плечами – и их тут же свело от приступа ломоты и холода. У него появилось забавное чувство, что он чего-то не понимает.

– Ах, бедная, бедная Анночка! – протянул вампир с насмешливым сожалением. – Ты напал на женщину, зверь? Ты – каннибал? Или просто маньяк? Ты ей руку откусил? О, кошмар, кошмар!

– 3-зато теперь я в-вампир! – пробормотал Роман, безрезультатно унимая стучащие зубы.

Его собеседник искренне расхохотался.

– Да что ты говоришь! А я и не догадался! – и, отсмеявшись, презрительно добавил: – Выброси эту блажь из головы. Разве ты не видишь, что ты в действительности такое?

– Что? – спросил Роман с совершенно честным любопытством.

– Упырь, как говорят у нас. Upier. Беспокойный мертвец. Что тебе понадобилось за Границей, бывший смертный? Проблем было мало?

– Э-э… упырь? Но поч-чему?!

– Как ты любишь задавать вопросы! Ты и по эту сторону будешь досаждать Вечным своим дурным любопытством?

– Но… почему?

– Да потому. Я же говорил – за чистую Вечность тебе нечем заплатить.

– Что з-за плата?

– Вот это.

Вампир протянул руку – и Роман понял, что руки можно коснуться. Он с силой, которой сам от себя не ожидал, вцепился в тонкие холодные пальцы – и от них горячий ток пролетел по нервам, сквозь сведенные мышцы, растапливая лед, возвращая в тело живое тепло. Боль ушла. Роман опьянел от тепла и телесного покоя до головокружения и сладких слез и машинально потянул руку вампира к своему лицу.

Ее, кажется, хотелось поцеловать.

Вампир зашипел и резко вырвал руку. Теплое наваждение прошло, но боль не возвращалась, озноб прекратился и зубы Романа уже не лязгали друг о друга. Кости еще слегка поламывало, но только слегка.

– Спасибо, – сказал Роман, выпрямившись и пытаясь улыбнуться. – Что это было?

– Сила.

– Я так не умею.

– Вот именно.

– Поэтому я не стану вампиром? А что, нельзя научиться?

– Нельзя.

– А чем упыри отличаются от вампиров?

– О, силы ада! О, Геката, Бовами и все другие Древние Хозяева! Я плохо говорю по-русски? Я же только что сказал – упыри не делятся силой.

– А люди?

– Смотря какие. Некоторые – еще как. Некоторые – нет. Какая тебе разница? Ты и раньше, по ту сторону, мало отличался от упыря. Это противно.

– За что же ты мне помогаешь? Раньше ты не разговаривал так.

– Во-первых, теперь ты – за Границей, и поэтому способен понять. А во-вторых, я встретил Анну, и она рассмешила меня. Я никогда не видел смертных, которые пытались кусать вампиров, кусать зубами, да еще и пить кровь. И мне показалось, что это очень забавно.

Роман задумался. Разговаривая с ним, вампир вытирал белоснежным носовым платком руку, за которую Роман держался. Его движения становились все ожесточеннее и резче, через пару минут он тер пальцы так, будто к ним прилипла какая-то неописуемая гадость, потом скомкал платок и швырнул в сторону.

– А еще упыри есть? – спросил Роман.

– Есть, куда ж без них, – раздраженно ответил вампир. Его ноздри раздувались, как у принюхивающегося животного. – И зачем я только тебя трогал, падаль! Теперь не отчистишься…

– Подожди минутку! – Роман понял, что вампир собирается уходить, и заторопился. – А где живут упыри? И чем они питаются?

– Да отвяжись ты от меня! Я уже не рад, что занялся этой дурной благотворительностью! Упыри – неблагодарные твари, им сколько не дай – все мало, – фыркнул вампир, развернулся на каблуках и быстро пошел прочь.

– Постой! – закричал Роман, бросаясь следом.

Вампир обернулся. Его глаза загорелись красными огнями, и от взгляда повеяло таким холодом, что Роман затормозил.

– Запомни, – прошипел вампир, обнажая клыки кошачьим оскалом, – если будешь навязывать Хозяевам свое общество, то очень скоро издохнешь окончательно. Навязчивых упырей Вечные не терпят.

Роман почувствовал, что тепло, которое перетекло в его тело через пальцы вампира, потихоньку сходит на нет, и появившаяся интуиция новой ипостаси заставила его шарахнуться назад. Вампир коротко, злобно рассмеялся и ушел.

Роман поежился, обхватил плечи руками и принялся обдумывать положение.

Мир нежити оказался неоднороден. То, что авторы статей о вампирах считали разновидностями одного и того же существа, оказалось существами разных видов. Роман снова посмотрел на свою руку. Она, пожалуй, выглядела чуть лучше, синева под ногтями почти исчезла, но это все равно была рука трупа, а не живого человека. Приятно. Вот то самое, что имел в виду тот писака, который представлял вампиров, как мертвяков с тусклыми волосами и увядшей кожей. В таком случае у меня жуткая рожа, длинные клыки и серые губы, которые станут ярко-красными, когда я…

Роман передернулся.

Мысль додумалась до конца. Когда я напьюсь свежей крови. В идеале – человеческой.

То, что как-то не приходило в голову. Вечность – вечностью, но для этого придется питаться весьма своеобразным способом. Убивать людей. Не продумано.

Роман вздохнул и побрел к дому. Он прислушивался к собственным ощущениям. Познабливало. Тело ныло, как от усталости, голова кружилась – и сводило желудок. Голод был так же силен, как давеча холод, и так же вызывал страх и тоску. Что бы съесть?

Улица была темна и пустынна. Наступил самый глухой ночной час; никто не гулял, работавшие в вечернюю смену уже давно вернулись домой, прочие лее еще спали и видели десятые сны. Окна домов погасли. Фонари тускло светили через один. Вдалеке, на автобусной остановке виднелся желтый огонек ночного ларька с вином и сигаретами.

Роман бросил пить и курить во время своих православно-буддистских похождений. Тогда считалось, что здоровый образ жизни может помочь узреть истину и достичь просветления. Теперь же ему отчаянно хотелось закурить и хлебнуть чего-нибудь покрепче. Казалось, что привычный человеческий допинг расставит мысли по местам и прогонит тоску. Роман отряхнул, насколько возможно, грязь с одежды и направился к ларьку. Он хотел купить сигареты, и только подойдя вплотную, уже видя пестрые коробки и бутылки за освещенными стеклами, сообразил, что его карманы безнадежно пусты уже не первый день.

Роман мысленно чертыхнулся и, облокотясь на металлический поручень напротив окошка ларька, заглянул внутрь. Сонная полная девица, осветленная до бледно-желтого оттенка, оторвала осоловевшие глазки от книжки в бумажной обложке, которую читала, посмотрела на Романа – и моментально проснулась. Заплывшие сонные глазки ее сделались очень большими и выразительными – они выражали настоящий ужас.

Она не завопила в голос только потому, что потеряла дар речи.

Роман вдруг почувствовал, как заныла верхняя челюсть – даже приятно, пожалуй. Его ноздри раздулись сами собой – ив нос ударил запах из ларька: сигаретного дыма, дешевой еды, вызвавшей мгновенную тошноту – и теплой живой плоти. Это было так неожиданно и ярко, что Роман сам себе удивился.

– Который час, крошка? – спросил он небрежно, сглатывая слюну и принюхиваясь.

– Ч… четвертый…

– Огоньку не будет?

Девица, похоже, справилась со своим страхом. Она усмехнулась, вытащила из коробки простенькую зажигалку, чиркнула, поднесла пламя к самому лицу Романа…

И тут его тело само собой рванулось вперед, а пальцы сомкнулись у девицы на запястье. Девица взвизгнула и дернулась, зажигалка упала, – а Роман потянул изо всех сил. У него было такое чувство, будто девица пытается отобрать у него последний кусок хлеба – и это ощущение, помноженное на дикий голод, удесятерило его энергию. Девица уже не визжала, а молча, отчаянно, сосредоточенно дергалась, пытаясь вырваться. Роман дважды перехватил ее руку повыше – рука в тонком рукаве нитяного джемперка уже торчала в окошке ларька по плечо. Пальцы Романа внезапно обрели чувствительность, рука была мягкая и теплая, под рукавом и кожей текла кровь – кровь! – и, осознав эту простую вещь, он впился в руку у самого плеча зубами, как некоторое время назад – в другую, холодную руку…

Девица пронзительно завизжала. Роман подумал, что кто-нибудь может услышать ее вопли и помешать ему, и эта мысль привела его в бешенство. Голод, смешанный с яростью, заставил его не только хлебать горячую кровь, бьющую из разорванной артерии яркой струей, но и терзать, рвать плоть с животной, бездумной, торопливой жадностью…

Внезапно Роман осознал, что девица уже не кричит. Это удивило его. Он оторвался от ее руки, на которой у плеча обнажилась кость и разодранные мышцы, спутавшись с окровавленной тканью джемперка, висели клочьями – и посмотрел ей в лицо.

Девица лежала на маленьком прилавке между коробкой с использованными чеками и подставкой для блоков с жевательной резинкой. Ее лицо побелело, и глаза закатились так, что можно было разглядеть только белки. Касса, прилавок, подставка под жвачку – все было залито кровью, будто густым томатным соком…

Роман усмехнулся. Вид трупа, из которого уже почти не сочилась кровь, паче чаянья не вызвал ни малейших угрызений совести, ни жалости, ни ужаса. Скорее, напротив – по телу разливалось живое тепло, оцепенение прошло, и руки уже выглядели вполне по-человечески, а значит, и лицо должно было измениться к лучшему. Роман облизал губы, поднял пригоршню мокрого, не растаявшего снега и потер лицо там, где кожа казалась липкой на ощупь. Снег стал красным, и Роман отшвырнул его в сторону.

Смешно психовать, если ты – мертвец. Чего можно бояться под таким углом зрения? Милиции?

Роман обошел ларек вокруг и толкнул дверь. Она не поддалась, но он понял – дверь не заперта, а только накинут крючок или задвинута защелка. Роман снова усмехнулся и толкнул сильнее, налегая всем весом. Раздался треск, и дверь распахнулась.

Воровство ничем не хуже убийства. Но – какая это малость по сравнению с твоей собственной смертью! А ты-то дергался – кровь, кошмар… Фигня.

Вампиры вряд ли терзаются угрызениями совести.

Роман отпер кассовый ящик и выгреб оттуда купюры. Несколько десяток упали на пол, прилипли к кровавой луже – дьявол с ними. Роман рассовал деньги по карманам, оторвал от пачки полиэтиленовый пакет, сунул туда блок дорогих сигарет, две бутылки водки, банку пива, банку консервированных оливок, пару пакетиков чипсов… От вида и запаха еды ему было нехорошо, но он отлично представлял себе, какое впечатление это должно будет произвести на Татьяну.

Упырю, как и вампирам, нужно логово, подумал он уже спокойно. Его природный цинизм помножился на благоприобретенный – и теперь представлял собой сокрушительную силу мегатонной мощи.

Выйдя на свежий воздух, Роман глубоко вдохнул и потянулся. Боль забылась, как забывается зубная боль после того, как вырвешь больной зуб – теперь он чувствовал тепло, покой и что-то, похожее на приятную усталость. Хорошо бы поспать, подумал он и направился к дому.

Он начинал осваиваться с новым положением. Как бы то ни было – вампир, упырь или смертный – я мыслю, следовательно, я существую. Почему бы прикола ради не поизучать упырей? Глава первая: чем отличается упырь от вампира…


Роман открыл дверь своим ключом и просочился в ванную комнату, тихо-тихо, почти беззвучно. Торопливо содрал с себя окровавленные тряпки. Сунул в грязную наволочку, завязал узлом.

Взгляд упал на облезлое зеркало на ванном шкафчике. Зеркало отражало дверь и вешалку с полотенцами. Роман ухмыльнулся и дотронулся кончиками пальцев до его блестящей поверхности. Это было сумасшедшее ощущение – рука не встретила своего привычного зеркального двойника, зеркало по-прежнему отражало лишь потолок и стены, зато на стекле как будто сам по себе образовался чуть заметный туманный отпечаток, след папиллярных линий, тех самых, что так интересуют милицию при осмотре места преступления.

Роман с детской радостью помахал перед зеркалом полотенцем и насладился видом полотенца, которое реет в воздухе, как живая розовая птица. Поднял кусок мыла, который выглядел в зеркале, как миниатюрный НЛО. Тихо рассмеялся и решил, что на сегодня довольно игр.

Он влез в ванну и включил воду. Ее теплое прикосновение вызвало физический восторг, и несколько минут Роман ни о чем не думал, кроме горячих упругих струй, стекающих по его коже. Вот, кстати, глава вторая: что чувствует труп, когда его обмывают в морге. Впрочем, заурядный труп ничего особенного не чувствует… Роман встряхнулся и принялся рассматривать собственное тело.

Зрелище его удовлетворило. Остатки чужой крови стекли в отверстие слива вместе с грязной водой. Кожа выглядела серовато-бледной, но не более, чем бывает у нездоровых или переутомленных людей. Зловещая синева совсем пропала из-под ногтей. Роман кивнул собственным мыслям, выключил душ и принялся вытираться. Потом бесцеремонно прихватил тренировочные брюки и чистую футболку Петеньки, которые сушились на батарее в ванной после стирки, надел их, вышел и забрал наволочку с окровавленным тряпьем в свою комнату.

В комнате же, на привычном, хоть и неудобном диване, рядом с родным стеллажом, полным книг по важным вопросам, под знакомой старенькой лампой, Роман совсем развеселился. Он бросил наволочку под диван, широко зевнул, разлегся поудобнее и задумался.

С одной стороны, жаль, что так вышло. Жаль лунной прелести, инфернального шарма, вкрадчивой, опасной, изящной внешности ночного хищника. Красиво было бы. Но с другой стороны…

А в конце концов, почему бы и нет? Упыри – сущности вечные? Можно предположить, что так. С внешностью все наладится, если следить за собой и хорошо питаться. Возможности… со временем прояснятся. Хорошо бы найти место сборищ себе подобных, покрутиться там, пообщаться. И сделать выводы уже после того, как будут взвешены все «за» и «против».

Во всяком случае, падать духом не следует. Ты хотел на ту сторону – ты на той стороне.


Татьяна разбудила его рано утром, когда было еще совсем темно.

Роман проснулся раздраженным и разбитым, его новая ипостась была ощутимо ночной – но, проснувшись, обрадовался. Он забыл перед сном принять элементарные меры предосторожности: занавесить окно, к примеру. А если день будет солнечным? Рассыпаться прахом было бы неприятно.

Поэтому Роман не рявкнул в ответ на стук, а отозвался медовым голосом:

– Иду, Танюша.

Татьяна обнаружила брошенный на кухне пакет с едой и выпивкой.

– Ты, что ли, принес, Ромка?

Роман улыбнулся заученной теплой улыбкой. Татьяна в своем халате и шлепанцах, с помятым лицом и растрепанным химическим «барашком» раздражала его нынче слабее, чем обычно: его новое обоняние воспринимало запах ее живого тела, как приятный. Смешно было думать, что мерзкая сестрица теперь пахнет вкусно, как жареная курица. Если бы ты знала, подумал Роман и улыбнулся уже искренне.

– На первую зарплату, Танюша.

– Правда, что ли?

Роман скорчил наивную мину ребенка, которого похвалил взрослый, и протянул Татьяне пачку купюр. Он тихо наслаждался ситуацией: примерно две месячных зарплаты Петеньки, небрежно отданные – Татьяна смотрела на деньги жадными глазами, не в силах поверить. Спустя несколько секунд поверила и еле удержала руку, чтобы не схватить с неприличной спешкой.

Роман отлично владел собой. Он даже не улыбнулся.

– Я оставил себе кое-какую мелочь на карманные расходы, – сказал он, так и не изменив наивного тона. – А это – в счет наших с тобой прежних разногласий, Танюшка. Скоро будет еще. И – кстати. Я теперь не буду обедать дома.

– А где? – на лице Татьяны мелькнуло тупое недоумение. Это было уже выше ее понимания.

– Еда – за счет фирмы, – сказал Роман безмятежно.

Татьяна первый раз в жизни посмотрела на него с подобострастным уважением, как смотрела на Петеньку, а раньше – на отца. Этот взгляд означал преклонение перед человеком, способным раздобыть большие, по ее меркам, деньги.

Роман подумал, что даже если бы сестра узнала, откуда произошло его неожиданное богатство, то молчала бы, как камень. Источник до смешного не волновал ее – лишь бы он не иссякал.

– Танюша, – сказал Роман, достаточно поразвлекавшись, – я хотел тебя попросить… Я в ночь работаю, устаю – ты не буди меня днем, малыш. Ладно?

– Я… да конечно! – сказала Татьяна почти нежно. – Поспать хочешь? Да?

– Ну! Чтобы было темно и по возможности тихо.

– А вечером-то посидишь с нами? – это предложение прозвучало окончательным признанием заслуг.

– Посидеть – посижу, – сказал Роман, чувствуя себя абсолютным победителем. – А вот пить не буду, извини, малыш. Мне на работу – не хочу с ходу вылететь за появление в нетрезвом виде, понимаешь?

Татьяна истово закивала.

– Ты бы действительно поспал, – посоветовала она озабоченно, – а то выглядишь как-то бледно и синячищи под глазами…

– Да, малыш, да…

Роман еще поулыбался, покивал – и ушел в свою комнату. Закрывая дверь на ключ, задергивая и закалывая булавками занавески, он с удовольствием думал, что первое испытание прошло отлично. Татьяна ничего не заметила и не заподозрила, не удивилась его роже, не испугалась. Следовательно, все идет по плану.

До вечера можно отдохнуть. А вечером надо будет прогуляться…


Милка заменила шторы на окнах на куски картона, происходящие от разорванных коробок. Ей казалось, что лучи весеннего солнца просачиваются сквозь шторы слишком явно. А солнце – это плохо.

У нее аллергия на солнце. От него голова болит и все кости ломит. А в последнее время и лицо начало чесаться. Нет, солнце – это вредно. Вообще, в газетах пишут, что от него бывает рак кожи. Милка не хочет заболеть раком. Вот еще.

Милка перестала выходить из квартиры днем. Вечером приходилось с сожалением отрываться от сладких грез, укутываться в платок – холодно же – потом в пальто, втискивать ноги в сапоги, с проклятиями выходить на работу. Перед тем, как запереть квартиру, смотрелась в зеркало. Там, в тусклой глубине, маячило что-то бледное, синюшное, с жалкой гримаской на курином сморщенном личике, с бледными губами – мучной червяк, а не Принцесса. Впрочем, Милку это не слишком волновало. Это внешнее. О внутреннем знают только ее Принц и она сама. Остальным и дела нет.

Твари, поганые твари.

Люди – твари. Всюду пачкают, гадят. Милка моет лестницы, а они ходят грязными сапогами, бросают окурки, пустые бутылки. Нассать норовят где-нибудь в лифте. Бросают свой поганый хлам где попало. Свиньи.

Кто-нибудь из жильцов скажет: «Девушка, дайте пройти», – а Милка огрызнется: «Я работаю, чего, не видите?!» Мало огрызнуться. Хочется ударить изо всех сил ручкой от швабры или ведром, или бутылкой, чтобы кровь потекла – нельзя.

Нажалуется. Заберут. А то и сам драться полезет.

Сильные твари. Сильнее Милки.

Главная тварь – начальница. Милка ее убивает в грезах каждый день. Мучительно. Чтобы орала и стонала и молила о пощаде. А пощады не будет. Потому что по-настоящему Милка, когда начальница орет на нее, стоит и молчит. Или оправдывается, а в голосе – слезы. Из-за этой суки. Убить бы суку…

Убивать очень хочется.

Милка убила крысу. Крыса попалась в мусорный бак – и ей оттуда не выскочить. Раньше бы Милка испугалась, теперь – нет. Крыса – мелкая тварь. Ответит за всех. И Милка била ее лопатой, пока от нее не остались кровавые лохмотья.

А в душу сходило тепло. И покой.

Тем вечером Милка целовала Принца нежно. Во всей квартире горела только одна тусклая лампочка.


К вечеру Романа разбудил голод.

Это ему совсем не понравилось. Не надолго же хватило этой дурехи-продавщицы. Неприятно. Это означает, что убивать, возможно, придется каждый день. Черт. Рискованно и хлопотно.

Впрочем, может быть, вчера, сгоряча, Роман что-то сделал неправильно. И никакой информации, паршиво…

С четверть часа Роман проторчал на кухне, где Татьяна и Петенька пили за его успех. От водки они согрелись, их лица побагровели, сделались бессмысленными – и в сознании Романа неотвязно крутилась мысль, что эти двое – легкая добыча. Зачем куда-то тащиться, когда совсем рядом – живое мясо, горячая кровь…

Совсем никуда не годится.

И Роман взял себя в руки и ушел, сославшись на то, что боится опоздать.

Стоял молочно-синий вечер. Было сыро и тепло; дул сильный влажный ветер, нес свежий, веселый, лесной запах. Фонари только зажигались, разгорались от тусклых розовых звездочек до шаров с лиловато-белесым холодным светом…

Прохожих было немного, вероятно, из-за сырости и ветра. Пытаться напасть на кого-нибудь посреди улицы мог только полный идиот. Роман сунул руки в карманы и отправился бродить.

Сумеречный город успокоил и развлек его. Он с незнакомым удовольствием наблюдал, как догорает и меркнет вечер, как густой ультрамарин заливает нежную молочную синеву, как плывут по исчерна-синему небу рваные белесые клочья весенних облаков.

Взошла луна. Ее тусклый свет, похожий на свет уличного фонаря, теперь ощущался кожей лица, как раньше – солнечный, мягким, ласкающим теплом. Луна была лишь чуть-чуть ущербна сбоку – только что закончились полнолунные ночи. Роман усмехнулся: не иначе, как его метаморфозе поспособствовали волшебные чары луны. Забавно.

Ноги как-то сами привели его к ларьку, где он давеча раздобылся кровью и деньгами. Ларек был закрыт, и его дверь опечатана. В воздухе висел запах мертвой, свернувшейся крови. Роман поморщился – обоняние теперь доставляло ему больше удовольствия, чем раньше, но и проблем тоже больше.

Он уже повернулся и хотел идти, как сзади его схватили за рукав и дернули.

Роман обернулся – и остолбенел.

Мертвая девица с растрепанными крашеными волосами и вымазанным кровью рукавом осеннего пальто, которое было ей мало, накинулась на него с той мелкой холодной злобой, какая находит на людей определенного типа в общественном транспорте в час пик.

– Ты чего со мной сделал, урод! – взвизгнула она, тряся Романа за рукав. – Почему я в зеркале не отражаюсь?! У меня коммуналка! Мне теперь на люди не показаться, козел ты вонючий!

Роман между тем пришел в себя.

– А ну заткнись, – приказал он негромко. – Не привлекай внимания. Хватит уже.

Девица удивленно посмотрела на него – но заткнулась. Ее лицо приняло выжидающее выражение.

– Нормальное кино… – Роман отступил на шаг, рассматривая ее. Ее лицо было зеленовато-бледным, одутловатым, как у неудачно сделанной куклы, глаза ввалились, губы приобрели синюшно-красноватый оттенок, как несвежее мясо. – Красавица… Долго ты тут валялась?

– Не знаю, – буркнула девица. Она сильно снизила обороты, Роман не мог этого не заметить. – Прихожу в себя, кругом – кровища, все болит, деньги пропали… Ворюга поганый…

– Легче на поворотах, – сказал Роман насмешливо. – Еще благодарить меня будешь, малютка. Как тебя зовут, ты сказала?

– Я не говорила, – оторопела девица. – Ира зовут. Чего это я буду благодарить?

– Пойдем, – Роман галантно взял ее под руку, чтобы окровавленный рукав не бросался в глаза случайным свидетелям. – Поговорим по дороге.

– Не пойду я с тобой никуда! – фыркнула девица, но пошла.

Роман направился во двор ближайшего дома. Во дворе обнаружился детский садик. Его окружал забор, ворота оказались запертыми, зато в заборе нашлась солидная дыра.

– Прошу вас, сударыня, – сказал Роман, показывая на дыру самым светским жестом.

Ира покосилась на него, но без слов полезла. Роман последовал за ней. У него внутри было тепло и щекотно от занятной мысли – девка откровенно от него зависит. Не может возразить. Чудненько.

Они прошли по мокрой песчаной дорожке мимо кустов, сырых, чернеющих в темноте растрепанными вениками, мимо сломанных качелей и лестничек – и подошли к беседке в виде башенки с флюгером, с тремя скамейками внутри.

Скамейки были мокрые, вокруг стояла ветреная тьма, чуть-чуть нарушаемая только тусклым дежурным фонарем на стене за углом. Ира плюхнулась на скамейку и уставилась на Романа вопросительно; ее глаза явственно светились мутным красным светом, как запыленные автомобильные стоп-сигналы. Роман усмехнулся.

– Итак, милая леди, – сказал он с насмешливой торжественностью, – можете считать меня своим отцом и благодетелем. Ибо я и никто другой даровал вам бессмертие – потому что в настоящий момент вы находитесь за порогом земного бытия.

– Какого бытия?!

– Ты, Ириша, стала потрясающей демонической сущностью. Вечной, вечно юной и могущественной. Адской девой. Ты рада?

– Чего, правда? – спросила Ира недоверчиво и с надеждой одновременно, напомнив Роману сестру. – Ты чего, вампир?

Роман надменно скрестил руки на груди и мотнул головой, отбрасывая со лба челку.

– Предположим, не вампир, – сказал он, стараясь сохранить серьезность. – Но – вроде вампира.

Ира уставилась на него пораженно и восторженно – и это тоже напомнило ему сестру. Роман чуть подался назад, рассматривая ее. О, какая она была мерзкая! До тошноты. Но ее восторг, ее удивление, ее странная покорность Роману импонировали, они были явно полезны – и отказываться от них в создавшейся ситуации не имело смысла.

Роман улыбнулся холодно и высокомерно, так, как улыбаются вампиры.

– А вот теперь молчи и слушай, – сказал он неторопливо, с удовольствием наблюдая, как выражение почтительного страха и внимания появляется на опухшей Ириной физиономии. – Я недавно поменял ипостась, я пока одинок и мне нужны вечные слуги. Вчера была последняя ночь полнолуния, и я этим воспользовался, чтобы… э-э… дать тебе возможность войти. Ты показалась мне подходящей.

– А чего ты ушел? – спросила Ира. Как Роман и ожидал, патетический тон сбил ее с толку – она уже забыла его удивление в момент встречи и принимала объяснения за чистую монету. – Я ж не поняла ничего! Прихожу в себя: касса раскрыта, кругом кровища, дверь сломана… Хотела на себя в зеркало посмотреть – и не отражаюсь. Я, знаешь, как перепугалась!

– Ну да, – сказал Роман проникновенно, – вышло нехорошо. Но вчера у меня не было другого выхода. Мне пришлось уйти – ты не поймешь, почему. Зато я пришел искать тебя сегодня.

Ира кивнула. Она поверила окончательно.

– Ты вчера того… как наелась? – спросил Роман, как о само собой разумеющемся деле.

– Ну… – Ира смутилась. – Там кошка… я кошку… а она царапается, зараза…

Она доверчиво протянула к глазам Романа руку – тыльной стороной ладони. На синюшно-белой коже остались три глубоких борозды, почерневших в глубине. Романа позабавил след зеленки вокруг царапин.

– Гадко было, – пожаловалась Ира. – Прихожу в себя – и полный рот шерсти. Кости какие-то в зубах застряли…

– Избавь меня ради Древних Хозяев от подробностей, – надменно сказал Роман. – Где ты… провела день?

– Ой, не спрашивай, – пригорюнилась Ира. – В ларьке-то нельзя было оставаться…

– Ты догадалась?

– Ну, тут не надо быть семи пядей во лбу-то! Утром инкассатор придет – что я ему скажу? И потом – в таком виде… Я и домой побоялась идти – а вдруг милиция, или соседи скажут чего… А на улице под утро чего-то стало не по себе…

– Молодец. И куда ты делась?

– Не поверишь. Просидела весь день в подвале каком-то. Даже задремала. А к вечеру чего-то показалось, что надо к ларьку идти…

– Я тебя позвал, – изрек Роман, стараясь, чтобы интонация получалась внушительной и таинственной, как у вампиров. – Я проверял, насколько ты чувствительная. Справилась, молодец. Со всем справилась. Теперь я твой хозяин, и я о тебе позабочусь. А ты будешь делать все, что скажу – и все пойдет, как по маслу. Поняла?

– Слушай… а как же… А у меня это… – залепетала Ира, вдруг упав духом. – У меня же это… парень… И что я маме-то скажу? Маме-то? Она же, наверно, подумает, что меня убили…

– Ну хватит уже! – отрезал Роман жестко. – «Парень, мама, папа!» Утри сопли. Они – просто люди, смертные, ничтожества – а ты – демон! Ты – выше! Ты никогда не состаришься, никогда не умрешь! Что тебе до всех этих человеческих дрязг?! Впрочем, – добавил он насмешливо, – ты можешь катиться на все четыре стороны, я тебя не держу. Иди – посмотрим, как тебя примут твои папы, мамы и парни.

Ира замолчала, только хлюпала носом. Омерзение Романа даже отступило перед обаянием абсолютной власти. Вдруг появились такие мысли, что стало жарко и весело.

– Ничего, – сказал он вслух. – Не дергайся. Не пожалеешь.


В этот раз Роман был в форме и точно знал, что ищет.

Бомжа. Лучше всего – упившегося вусмерть.

Ира просто тащилась за ним. Вряд ли она о чем-нибудь думала. Но Роман все рассчитал точно – потенциальных рабов, свиту надо кормить. В Ирином статусе он не сомневался ни секунды: вероятно, связь между ними возникла в момент ее смерти. Убитый упырем сам становится упырем? Любопытная штука… Или тут работает полнолуние, еще какое-то неучтенное стечение обстоятельств? Ладно, будем впредь контролировать ситуацию.

Побродить пришлось основательно, но не безуспешно. Надо знать ночную жизнь спальных районов. Бомж отыскался по запаху. Причем вонял он не так мерзко, как Роман, было, приготовился – жизнь, которая теплилась в его бесчувственном от дешевой выпивки теле, перебивала гадкую вонь перегара и грязи. Славно.

– Помогай, – бросил Роман Ире и приподнял обмякшую тушу, закинув руку бомжа на плечо.

Ирина сообразила и присоединилась. Бомж дрых на ступеньках около ночного магазинчика с водкой и презервативами, сюда могли подойти люди – потенциальную добычу надлежало отнести в безопасное место.

Все это почему-то Романа не ужасало и не шокировало – скорее смешило. Тигры ночей! Ястребы-стервятники… Добыча-то с душком, мягко говоря. Палая такая антилопа… или падшая…

Бормочущее, еле переставляющее ватные ноги существо оттащили во двор дома неподалеку. Двор был темен и пуст, но Роману хотелось стопроцентной безопасности – он отправил Иру искать отпертый подъезд с входом в подвал. Только когда все вышереченное нашлось, только когда бомж был доставлен в подвал, где было темно, воняло кошками и крысами, прыгали блохи, зато имелась гарантия полного одиночества – только тогда Роман позволил себе расслабиться.

Бомжу он прокусил сонную артерию – она просто светилась красным проводом под током на грязной шее. Укушенный даже сообразить ничего не успел. Роман с удовольствием подумал, что вампиры, вероятно, питаются именно так – энергия, тепло, спокойствие, ощущение жизни в трансформированном полумертвом теле возросли от притока крови в геометрической прогрессии.

Остатки уходящей жизни, почти мертвеца – Роман бросил на Ирино усмотрение. Она устроила такую мерзкую оргию пожирания трупа, что Романа замутило. Надо быть эстетом. Надо держать себя в руках. Надо, по возможности, вести себя сдержанно – примерно такие мысли тасовал Роман, выходя из подвала на воздух.

Ночь была свежа и сладка. Роман потянулся и вздохнул, но тут же вспомнил, зачем вышел. По делу.

Когда он вернулся в подвал, Ира еще стояла над трупом на четвереньках, как гиена, вымазавшись в крови, урча – отвратительное зрелище.

– Да отойди же ты! – приказал Роман.

Ира отползла нехотя, встала на ноги, отряхиваясь, облизываясь и чавкая. Роман с интересом отметил забавный факт: кошачьи царапины на ее руке почти закрылись. От крови? От пищи? Мило. Правда, выглядит она не намного лучше. И, похоже, намного хуже меня. Но это уже ее проблема.

Роман подтащил к обглоданному телу обломок тротуарного бордюра, оставшийся во дворе от дорожных работ. Поднял над головой мертвеца.

– Ты чего делаешь! – вдруг вскрикнула Ира, будто после упырячьей трапезы этому телу что-то могло повредить.

– А он тебе понравился? – усмехнулся Роман. – Хочешь, чтобы он встал и составил нам компанию?

– А-а… нет.

– Ну так и не мешай.

Роман брезгливо сморщился и двумя ударами разбил череп бедолаги вдребезги. Отряхнул с брюк брызги крови и мозга. Порядок. Во всех известных ему мистических трактатах повреждение или лишение головы препятствует переходу в иное состояние. Так он не встанет.

К вербовке собственной свиты Роман решил отнестись максимально осмотрительно.

– Приведи себя в порядок, – приказал он Ире и бросил ей свой носовой платок. – Мы идем ко мне. Там я тебя оставлю. У меня еще есть дела на эту ночь.

Ира закивала, преданно заглядывая Роману в глаза. Как он и думал, убийство бомжа и кормежка сделали ее абсолютно покорной.

Жрала из рук. Все.


В виде большой удачи Татьяна с Петенькой уже спали. Роман легко провел Иру в квартиру и запер в своей комнате, а в дверную щель всунул записку.

«Танюша, у меня в комнате – девочка, моя сослуживица. Бедняжка попала в дрянную историю, ей негде ночевать. Сегодня она посидит тихонечко, а к завтрашнему вечеру я что-нибудь придумаю. Целую, малыш. Ромка».

Приказав Ире не шевелиться без нужды, Роман снова ушел. Третий час ночи был еще в самом начале. Терять время совершенно не хотелось.

Снова ощутив ночь, одиночество и свободу, Роман вздохнул с облегчением. Но теперь у него были дела поважнее, чем бесцельно бродить по улице и нюхать свежий воздух. Теперь, избавившись от докучного Ириного общества, он занялся поисками всерьез.

Все просто и ясно. Перейти – и искать следы по запаху.

Впрочем, он уже окончательно за переходом. Тем лучше.

Пару раз ночной ветер донес тонкий аромат ладана и свежести. Вечные Князья на охоте. Ну уж нет. Чревато. Связываться с вампирами Роман не стал, обошел их дорогу стороной. Мелкий хищник уступает тропу крупному, все правильно. «А мы пойдем на север!»

Случайные ночные прохожие довольно соблазнительно пахли живым теплом, но на это было опасно покупаться. На сегодня хватит. Не стоит слишком светить место своего обитания. Пусть пока пасутся. И вообще – лучше выбирать добычу полегче. И нападать поосмотрительнее. Поберечь тело.

Тело, ухоженное и в боевой форме, нам еще пригодится.

Роман дождался момента, когда воздух пахнул сырой землей, плесенью и сладковатым запахом распада. Направился на запах. Обычный труп, в сущности, пахнет почти так же, но тут есть некоторая тонкость – трупы не движутся.

Это то самое, что нужно. Объект поисков.

Роман ускорил шаги и вскоре оказался в пункте назначения. Рядом с помойкой.

В помойке, залезая в бачок по локоть, рылся какой-то субъект довольно неприятного вида, если не сказать сильнее.

– Эй, почтеннейший, – окликнул Роман самым любезным тоном.

Почтеннейший обернулся. Его глаза горели голодным красным огнем на чудовищной физиономии, покрытой струпьями и коростой, бурой, потрескавшейся, сочащейся из трещин чем-то черно-зеленым. Всклокоченные волосы дополняли впечатление. Костюм его состоял из драного ватника, резиновых сапог и штанов из материала, напоминающего брезент. Вся эта кошмарная фигура выражала крайнюю степень удивления.

– На пару слов, – светски пригласил Роман. Удивление сменилось ступором.

– Как, простите, ваше имя-отчество?

– Вася, – хрипло пробормотал кошмар.

– Василий, вас не затруднит прогуляться? Тут, видите ли, в паре кварталов отсюда, свежий труп в подвале…

Упырь торопливо бросил назад в бачок что-то, грохнувшее и посыпавшееся, обтер руки о штаны и выразил всем видом минутную готовность. Теперь его жуткая рожа выражала нечто вроде признательности и восхищения. Роман улыбнулся.

– Как я понимаю, есть проблемы? – спросил он сочувственно.

– Еще какие, – готовно откликнулся упырь, подходя. – Третью ночь не жравши.

Роман сделал приглашающий жест и направился со двора. Упырь торопливо зашагал рядом. Роман здраво рассудил, что дорогу надлежит выбирать потемнее, и держался в тени домов, как можно дальше от фонарей. Эта тактика была молчаливо одобрена.

– Вы крыс ловили? – спросил Роман по дороге.

– Иногда и кошки попадаются, – доверчиво поделился упырь. – Иногда и чего поинтереснее найдешь. Я вот зимой младенца мертвого нашел…

– Не охотитесь?

– Куда там… Рожа-то, видите? Болею. Сил нет никаких. Солнце, ептыть…

– Как же это случилось? – Роман прямо-таки излучал сочувствие. Опыта ему было не занимать.

– Да как… наутро после Перехода. Я еще и не сообразил, чего это со мной сделалось… Занавеску отдернул – и мордой в окно. А день, как назло, солнечный попался… Так я неделю встать не мог. Думал – совсем помру. Не, остался, только не оклемаюсь никак.

– Свежей крови надо бы…

– Надо, а где возьмешь? Охотиться не могу, жить негде, работы нет, ептыть…

– Работы?!

– Хотел устроиться к Эдику в заведение. Деньги, жратва за счет фирмы – у него, говорят, по моргам лапа и еще кое-где… Не взял. Сначала, грит, рожу приведи в порядок, ептыть…

Роман нежно улыбнулся. Как говаривали в царской охранке, отбросов нет, есть кадры.

– А я бы вас взял, Василий. С удовольствием. Пойдете?


Василий квартировал в некоем подсобном помещении, которое называл «теплак». Помещение располагалось во втором этаже высотного дома, где был «перемещенный подвал» с водопроводными трубами, электропроводкой и тому подобными подвальными атрибутами. Интерьер помещения поражал скромным шиком: в нем не было окон, дверь запиралась изнутри на мощный засов, имелась лампочка и выключатель, имелись старый, вероятно, помоечного происхождения, диван, стол, два разнокалиберных хромых стула и неработающий радиоприемник.

– Восхитительно, – констатировал Роман. – Сюда вполне можно привести даму. Не правда ли?

– Ну ее к черту! – возмутился хозяин. – Только место занимать будет, да еще ей и жрать каждую ночь подавай, ептыть…

– Нехорошо, Василий, нехорошо. Даме негде жить. И потом – это же наша дама. Будем вежливы к сотрудникам фирмы.

– Что за фирма-то, Ром?

– Есть мысль, – сказал Роман мечтательно, усаживаясь на диван. – Мы, дорогой Василий, еще будем ходить в шелках и золотом сорить – и Вечные Князья возжелают водить с нами знакомство, а мы еще подумаем…

– Ну, насчет Вечных ты загнул, положим. Они гонорные, аристократы, мать их за ногу – они и с Эдиком не знаются.

– А со мной будут. Ладно, беседы – после. Сперва устроим бедную девочку, которую я перетащил. Упырь в квартире смертных – это опасно. Потом отдельный апартамент купим…

– Рассуждаешь, как миллионер, ептыть…

– А что нам миллионы, когда мы сами – чистое золото! Отдыхай, Василий, дверь запри – я постучу три раза и еще один после паузы. Про Эдика и беспутную ночную жизнь расскажешь нам обоим.

Роман встал, потянулся и направился к двери. Он чувствовал, что Вася смотрит на него с завистью, именно с той завистью, какой ему всегда хотелось в свой адрес – завистью замученного неудачника к холеному победителю. Начало положено.

Если все пойдет по плану – то ли еще будет!


Следующий день Роман провел в обществе упырей.

Нельзя сказать, что все обстояло уж совершенно гладко. Ира при виде Василия взвизгнула и кинулась Роману за спину. Василий обиделся.

– Подумаешь, какая цаца! – фыркнул он уязвленно. – От самой мертвечиной разит, морда зеленая и зенки ввалились, – а туда же! Сучка!

– Урод! – не осталась Ира в долгу.

– Брэк! – рявкнул Роман. – Милостивые государи и государыни! Еще один вяк в сторону друг друга – и я ухожу, предоставляя вам разбираться дальше!

Оба упыря моментально умолкли. Перспектива продолжать болтаться Васе не улыбалась, он был относительно сыт впервые за долгое время, а Ира имела перед глазами наглядный пример упыря-одиночки. Роман только усмехнулся.

– Готовы слушать?

Они были готовы. Они уже признали, что Роман – главный и самый умный, без всяких попыток взбунтоваться, нареканий и оговорок.

– Значит так. Спать, мои дорогие, вы будете здесь.

– Чего, на одном диване с этим? – уточнила Ира недовольно.

– Это, леди и джентльмены, как вам будет угодно. Я не собираюсь вмешиваться в вашу частную жизнь. У меня и без того слишком много дел. Итак. Сейчас вы внимательно смотрите на меня и рассказываете о том, что увидели, с банальных человеческих позиций. Я, увы, не отражаюсь в зеркале – и при этом весьма нуждаюсь в информации о своей внешности.

– Кокетка, – съязвила Ира.

– Дура, – отрезал Роман холодно. – Мне предстоит общаться с людьми, я должен знать, какое произвожу впечатление.

– Для упыря вполне себе, – сказал Василий, отступив на шаг. – Сытый такой упырь.

– На вампира тяну?

– Почему бы и нет… – потянула Ира, но Василий перебил:

– Ни фига. На мажористого упыря тянешь, но не больше. Лучше простых, но хуже Эдика. А до Вечного тебе, как до луны, ептыть…

– Понятно, – сказал Роман задумчиво. – Значит, тяну на вампира только для тех, кто никогда вампиров не видел… А поскольку общаться собираюсь именно с такими… сойдет. Думаю – сойдет.

Упыри покивали. Для смертного без опыта Перехода любое странное существо сойдет за Хозяина Ночей. А если у существа длинные клыки, глаза светятся красным и при этом оно пьет кровь – то это без сомнения вампир. Сколько книжек, фильмов и страшных историй подтверждают эту терминологическую путаницу – не сосчитать.

Напугать – без проблем. Только вот к испуганному не подступишься. В смысле кормежки это скорее неудобство, чем достоинство.

– Это, мои дорогие, смотря с какой стороны подойти. Я, детки, ни за кем охотиться и не собираюсь. Я собираюсь сделать так, чтобы добыча сама приходила. И сама вскрывала вену и наполняла кровью изящный бокал. И настаивала, чтобы я откушал. А я еще поломаюсь.

Василий только присвистнул. Зато Ира фыркнула и выпалила:

– Тебе лечиться надо от мании величия!

– Знаете, что вас губит? – саркастически изрек Роман. – Слабость воображения.


Василия Роман расспрашивал до утра. Кое-что даже записал в свой блокнот.

Перечитывал в своей комнате, днем, когда не спалось. Поправлял записи. Делал выводы. Размышлял.

«Упыри в основном возникают из людей, убитых упырями в полнолуние. Не все убитые переходят в Инобытие. Только потенциальная добыча. Грешники?

Среди упырей встречаются самоубийцы. Самоубийца, по-видимому, становится упырем, если покончил с собой с досады или от злости. Самая мерзкая категория.

УПЫРИ НЕ ВЕЧНЫ! Они существуют долго, но деградируют и ветшают. Старые упыри – омерзительные существа, напоминающие движущиеся трупы на последних стадиях разложения. Только некоторые из них долго сохраняют приличный вид, что служит объектом всеобщей зависти (выяснить!).

Упыря тяжело уничтожить. Сложнее, чем вампира. Упыри могут ходить днем в пасмурную погоду, солнечные лучи для них болезненны, но не смертельны, на чеснок им наплевать. Серебро наносит серьезные раны, но все-таки не убивает. Василий утверждает, что упыря можно убить, только вогнав в сердце осиновый кол или отрубив голову. Возможно. Но упыри сами собой кончаются, иссякают и исчезают спустя определенное время – для каждого свое.

УПЫРИ НЕ ПЕРЕНОСЯТ ОБЩЕСТВА СЕБЕ ПОДОБНЫХ, НО ЖИВУТ СТАЯМИ! Иногда, по словам Василия, упыри мужского и женского пола изображают семью и живут вместе – но это только конспирация и декор. Сексуальное влечение у упырей отсутствует, дружеских чувств они испытывать не способны, благодарность совершенно нереальна – ИХ МОЖНО ПРИВЯЗАТЬ К СЕБЕ ТОЛЬКО ПОДАЧКАМИ. Судя по имеющимся данным, за пищу упырь будет пресмыкаться и унижаться, а за перспективы большого количества пищи – станет добровольным рабом. Только на верность рассчитывать не приходится.

Упырь лебезит только перед тем, кто его кормит. И до тех пор, пока этот кто-то его кормит».

Тебе все ясно? Так действуй по обстановке.


В штаб-квартире Василия Роман появился весьма ранним вечером. Из-под его потрепанной куртки виднелась белая рубашка, отутюженная и благоухающая «Тайдом». Еще от Романа пахло дезодорантом, гелем для волос и мятной жевательной резинкой.

Он держал в руках большую хозяйственную сумку, в которой что-то возилось.

Заспанные, помятые, зеленовато-серые спросонья упыри уставились на него с агрессивным недоумением.

– Ты чего это вырядился, ептыть? – хмуро спросил Василий.

– У меня важная встреча, – сказал Роман. – Все должно быть comme il fait.

– Это как?

– Как полагается. Это ужин, – Роман открыл сумку и вытряхнул оттуда пестрых кругленьких птичек. – Вам. Приятного аппетита.

– Ой, кто это? – Ира протянула руку, но Василий шлепнул по ней.

– Это – перепелки. Из зоомагазина. Даме – две, Васе – три. Для поправки здоровья. Не смотри на меня так – лучше живые перепелки, чем дохлые крысы.

– Дорогие?

– Не дороже денег. На охоту вы не выходите. Сидите здесь, отдыхаете и ждете меня. Все ясно?

Упыри закивали, жадно поглядывая на перепелок. Роман поспешно вышел, но все равно услышал из-за двери возню, квохтанье и вопли: «Отдай, мое!.. Не пихайся, сука, не слышала, что Ромка сказал?! Убери лапы, гад!..»

Роман брезгливо поморщился, ускорил шаги – и уже через пару минут с наслаждением дышал свежим воздухом, пахнущим весенним парком.

В последнее время он так славно чувствовал себя на улице, что даже по делу шел гуляючи, не торопясь, оглядываясь по сторонам и глубоко дыша. После теплака, воняющего падалью, синий вечер конца марта был трогательно хорош.

А вот в подъезде, куда Роман зашел, было куда как хуже.

Стены подъезда были разрисованы так, что свежий человек ни за что не определил бы, в какой цвет они окрашены. Самым выдающимся пятном смотрела тщательно выписанная не маркером каким-то там, а настоящей масляной краской статуя Свободы с вытаращенными, налитыми кровью глазами, дохлой жабой, распяленной на шипах ее венца, и шприцем в руке. Чувствовалось, что художник провел на лестничной площадке не один час, причем во всеоружии.

Остальные граффити не дотягивали до этого уровня. Все эти глючные грибы, черепа, черти, голые девицы в диких позах, шипастые готические названия рок-групп – выглядели привычно и отдавали дешевкой и банальщиной.

На лестнице пахло мочой, помойкой и тем приторным дымом, который образуется от курения анаши. Под звонком знакомой квартиры в виде щегольской таблички красовалась надпись: «Свищ – ананист!» Роман чихнул и позвонил в дверь. Спустя минуту позвонил снова и держал палец на звонке достаточно долго, чтобы причинить обитателям квартиры неудобства, требующие устранения.

Из смутного буханья музыки за дверью выделился раздраженный голос: «Да откроет кто-нибудь этому уроду или нет?!» Глас вопиющего в пустыне… Роман позвонил опять.

Дверь распахнулась, выпустив на лестницу облако дыма и грохот рока. В дверном проеме возникла тощая осоловевшая девица с белесым ежиком волос и голой грудью.

– Ты, мать твою, кто?! – осведомилась она.

Роман молча отшвырнул ее с дороги и походкой Командора направился в вонючий, грохочущий сумрак квартиры. «Он бы давно проломил бы мне череп, если бы я не создал огнемет!!» – надрывался магнитофон. Девица что-то обиженно орала вдогонку. Из кухни несло горелыми тряпками, а из сортира – тем, чем и должно нести из сортира, если это уважающий себя сортир без пижонских наворотов. Роман скорчил брезгливую гримасу и вошел в комнату.

Хозяин, Свищ-онанист, уделял огромное внимание интерьеру. Потолок и стены были выкрашены черной краской, а поверх черной красовались растекшиеся кляксы красной. С тусклой и страшной люстры свисала петля из телефонного провода. Магнитофон вопил с обшарпанного табурета, заклеенное изолентой зеркало отражало полуголых растрепанных людей, производящих какие-то сексуальные действия на грязной кровати без ножек, а сам хозяин, привалившись с отрешенным видом к батарее парового отопления, делал три дела сразу. Слушал музыку, курил косяк и дрочил.

Роман подошел к табурету и пнул по нему ногой.

Провод магнитофона вырвался из розетки, магнитофон с дребезгом рухнул на пол, и наступила тишина. И возникла пауза.

Роман во время этой паузы стоял, скрестив руки на груди, надменно глядя в потолок и вообще – изображая Князя Тьмы во плоти. И все успели его рассмотреть.

Свищ бросил косяк и вскочил на ноги.

– Ромка, ты чего, охерел?! – спросил он достаточно любезно, чтобы это не выглядело совсем уж убийственной агрессией. У него было благодушное настроение.

– Луна убывает, – проговорил Роман не торопясь. – С новолуния у меня будет другое имя. А ты, смертное ничтожество, можешь слушать, пока я здесь, а можешь продолжать заниматься херней. В последнем случае мои новые покровители не имеют к тебе никакого отношения.

На кровати прекратили, так и не кончив. Девица в дверях смотрела на Романа, как на собственную нелепую галлюцинацию.

– Именем Дамбладора, именем Геллы, под знаком черного козла… – подняв глаза в потолок, процедил Роман сквозь зубы. – Слышишь ли меня?

– Я? – растерянно спросил Свищ.

– У него крыша поехала, – сказала девица в дверях.

Роман не спеша подошел к ней, взял ее за руку – она смотрела с тупым удивлением и не сопротивлялась – и вспорол клыками вену у нее на запястье. Девица задохнулась – и издала пронзительный вопль. Роман сделал несколько быстрых глотков и отпустил ее, облизывая губы.

– Ты совсем сбрендил?! – взвизгнула девица, пытаясь зажать рану.

– Прах у Его ног, благодари, что я тебя не убил, – бросил Роман презрительно.

– Ты чего, а? – спросил незнакомый рыжий и волосатый с кровати, путаясь в джинсах.

– Он считает, что вы, уроды, вместо служения только коптите небо и ублажаете свои ничтожные тела, – изрек Роман так весомо, как только смог. – Я умолял Его дать вам шанс – и Он снизошел. Вы должны измениться, иначе умрете.

– Кто – он? – пробормотала толстуха с кровати севшим голосом.

– А то ты не знаешь!

Стало очень тихо. Заткнулась даже раненая девица. Они догадались – кто, хотя Роман и не называл никаких имен.

Они были – его старая сатанистская компания. Он отлично знал, куда пойти, и что там сказать.

Потом Роман сидел на единственном в квартире стуле со спинкой. Его белая рубашка сияла в сумраке страшной кухни, как прожектор. Перед ним на столе стоял граненый стакан с кровью тощей девицы, из которого он неторопливо отхлебывал, будто в стакане было дорогое вино.

Тусовщики стояли вокруг, прижимаясь спинами к стенам. Укушенная девица сидела на полу в углу и мотала головой – ее мутило. Две неукушенных девки лепили разнокалиберные свечные огарки на крышки банок из-под пива.

Роман вещал. Он чувствовал себя Вечным Князем в родовом замке и был в ударе. Его глаза светились красным так, что на стакане с кровью виднелся явственный багровый отсвет. Это свечение вкупе с отсутствием отражения уже привели всю ошалевшую компанию в благоговейный ступор. Чудовищная чушь, которую Роман принялся нести, воспринималась в этой связи, как чистейшая истина.

– Демон-посыльный материализовался из тумана у меня на глазах, – надменно и медленно говорил Роман, созерцая закопченный потолок. – Он имел вид бледной девы с рысьими клыками и крыльями летучей мыши за спиной, но голос… Представьте себе некий потусторонний шелест…

– Нездешний шелест… – прошептала толстуха в экстазе.

Роман снисходительно кивнул.

– Да, нездешний. Демон опустился на землю, и вокруг него появилась арка синего огня, а за ней клубился кровавый дым…

– Нездешний? – спросил рыжий.

– Да разумеется, нездешний! Прекратите уже меня перебивать! Так вот. На асфальте появился кровавый ручей, и я перешагнул его, и демон протянул ко мне руки. У него, в смысле – у нее, вместо пальцев были когти, сияющие, как опалы… А потом она поцеловала меня, и у ее губ был привкус крови, а дышала она ледяным ветром. И шелест внутри моего сознания сообщил, что я избран силами Мрака и Хаоса их вечным голосом в нашем мире…

Роману заворожено внимали. Слово «Вечность» поразило компанию примерно так же, как и самого Романа – при жизни. Чудеса – сильная вещь, даже если тот, кто творит чудеса, откровенно врет. Но ведь это надо доказать…

Толстуха зажгла последнюю свечу и выключила электричество, кухня погрузилась в таинственный полумрак – и врать стало еще проще…


Под утро, в теплаке, Роман, согретый кровью и верой, развалясь на драном диване, инструктировал свою свиту.

– Начнем, пожалуй, с тебя, Васенька. Тебя я покажу сразу. Ты будешь демон-телохранитель. Больно уж у тебя рожа подходящая… пока. Короче: никаких «ептыть», понял? Ко мне обращаться только в крайнем случае и «мессир». Запомнишь?

– Да чего я, совсем? Запомню, еп…

– Вася, еще раз – и попрощайся с карьерой.

– Ладно, ладно…

– Не «ладно», а что-нибудь типа «я это исполню, мессир». И без самодеятельности. Хочешь жрать свежую кровь каждую ночь – изволь делать все красиво и точно. Понятно?

– Да понял, понял, не дурак…

– А я? – обиженно спросила Ира.

– С тобой – хуже. Инфернальности в тебе – как на еже гагачьего пуха. Демоном ты не будешь.

– Но почему?!

– По кочану. Рожей не вышла. Пока я буду тебя кормить. Ты должна начать выглядеть, как живая девица, понимаешь? Вот когда придешь в соответствие, тогда я тебя и представлю. Ты будешь – посвященная, моя преданная поклонница, которую я за хорошее поведение взял в Инобытие. Поняла?

– Нет…

– Будешь ходить за мной, заглядывать мне в рот и отвечать на вопросы в том роде, что я тебя сделал вечной, сильной, счастливой – и все в таком духе.

– А… понятно.

– Чудненько. Завтра будут живые кролики и человеческая кровь. Свеженькая, от живых людей. Молитесь, молитесь на меня, предводитель!

И Роман с удовольствием пронаблюдал, как на рожах упырей появилось то же самое выражение благоговения и восторга, с каким на него час назад любовались смертные…


Милка рассматривала свои руки.

Руки никогда не были ее сильным местом. Она постоянно грызла ногти, обгрызая заодно пленочки и кусочки кожи вокруг, сдирая все, что можно было содрать зубами – может быть, поэтому ногти были покрыты какими-то буграми и трещинами, выпуклые и скрюченные, как птичьи когти. Отсюда у Милки имелась неистребимая привычка сжимать руки в кулаки, пряча от взгляда кончики пальцев. Но даже если бы ногти были хороши – на жалких пальчиках, коротких и кривых, при широкой красной ладони, при синих венах, выпиравших из весноватых запястий, как веревки…

Теперь руки выглядели иначе. Просто удивительно, насколько иначе. Ногти будто отполировали и покрыли дорогущим французским лаком в пять слоев, бугры исчезли, пальцы вытянулись и выпрямились – а этого уж никакими ухищрениями нельзя добиться – и голубые жилки просвечивали через побелевшую кожу, как у аристократки.

К таким рукам пошли бы золотые кольца с бриллиантами.

Милка вздохнула. Украшения она очень любила. Золотое, блестящее, радужное сияние вокруг… Но на ее руке было только одно кольцо. Технического серебра, в виде довольно-таки нелепой змеи, обвивавшейся вокруг пальца и оттопырившей кривую голову. В последнее время кожа на пальце, в том месте, где к ней прикасалось кольцо, горела, как от горчичника – но пустяки.

Есть смысл потерпеть.

Кольцо Милка надела для Принца. И то: вечерних туалетов у нее нет, косметика – жуть, особенно тушь, вечно все ресницы в каких-то комках, украшений – только это… а для любимого… Принцесса…

А на самом деле это нужно было сделать уже давно.

Она ведь даже не заметила, как это кольцо повернулось змеиной кривой головой вниз. Она просто гладила своего Принца по лицу и царапнула. И из оцарапанной щеки портрета пошла кровь.

Это был такой шок. Милка несколько секунд тупо смотрела, как темно-красная капля медленно ползет по белой нарисованной скуле, не понимая, как это могло произойти. Потом сообразила – Принц волшебный и портрет волшебный абсолютно во всем, живой – охнула, схватила, было, платок, сообразила, что платок уже не первой свежести – поднесла портрет к губам, слизнула…

И пришло откровение.

В Милкино нутро ударил поток огня такой силы, что она, не справившись с собой, выпустила портрет из рук и зажала ладони между колен. Горячий, сияющий, бешено вращающийся смерч, как бал, как фейерверк, лишил ее дыхания, ее тело выгнулось то ли в экстазе, то ли в агонии – это было неописуемо прекрасно. Некоторое бесконечное время Милка стонала, пытаясь вдохнуть воздух ртом. Потом поток эйфории схлынул.

И тогда Милка уже решительно и зная, что делает, сняла кольцо с пальца и с силой провела по нарисованной щеке жалом серебряной змеи. Серебро мягко вошло в поверхность портрета – как в живую плоть. Кровь потекла струйкой – и Милка припала к ней губами, сосала, целовала – и кровь Принца горела внутри нее бриллиантовым звездным огнем…

А после этого Милка изменилась, вернее, начала меняться. У нее распрямилась сама собой вечно сутулая спина, похорошели руки, зрение стало острее, перестали выпадать волосы – и с каждой выпитой каплей крови Принца она становилась все легче и легче. Все болячки исчезли, вся тяжесть, вся ломота, вся тошная скука исчезла – и Милка почувствовала, что становится восхитительно неживой, нарисованной, как рекламные модели. Легкой и прелестной.

Это был подарок Принца. Принц любил ее, как никто, никогда и никого.

Правда, в Милкиных переменах были некоторые неудобства. Например, ее отражение в зеркале с каждым днем все расплывалось, расплывалось – пока не стерлось совсем, а полюбоваться на свой сказочный лик очень хотелось. Но это было не так уж плохо. Черт с ним, с отражением. Милка уже стала сказочной героиней, совсем сказочной, нереальной, бесплотной – почти летала, а не ходила. Хуже было то, что ее священный талисман, ее змеиное кольцо, жалил и жег ей руку с каждым днем все больнее. Милка снимала его – и видела ожог на пальце, узкую красную полосу, которая горела огнем. С сожалением думала, что через некоторое время придется носить кольцо на шее, на цепочке, а прикасаться к нему через тряпочку. Но в сущности, это тоже были мелочи, мелочи.

Теперь Милка спала весь день, легко, сладко, как в детстве – а к вечеру выходила убирать лестницы и чистить мусорники. Работа уже не доставляла ей неудобств; двигаться было легко и приятно, и весенний вечерний воздух великолепно пах свежестью и гнилью. И люди сделались слабыми и ничтожными – Милка иногда с удовольствием думала, что теперь у нее много силы, и она сможет убить кого захочет. Даже свою начальницу.

Потому что ее Принц любит свою Принцессу.


После талантливой дизайнерской обработки Романа квартиру в доме, предназначенном на снос, было не узнать.

Ободранные обои задрапировали черной материей. Напротив большого зеркала в металлическом тазике рваным пламенем горела смола. В зеркале отражался огонь, черные драпировки, толпа бледных, возбужденных до предела людей с горящими свечами в руках, импровизированный алтарь, на котором стоял огромный стеклянный бокал – зато три гротескные фигуры в черных туниках, стоящие прямо перед ним, не отражались и не отбрасывали теней, что делало их совершенно нереальными. В действе было что-то средневековое – и достаточно ужасное.

Роман, держа на вытянутых руках нож с бритвенно-острым, тщательнейшим образом заточенным лезвием, вдохновенно декламировал нараспев:

– … а также древние силы, выдыхающие мрак, и те, кто движет туман, и те, кто несет облака! А также носящие одежду из человеческих кож и свистящие во флейты из человеческих костей! Те, кто ждет и жаждет вашего заступничества, готовы поить вас кровью и кормить плотью!

Толпа слегка содрогнулась. Роман выкинул вперед руку с ножом, указав острием на ближайшую фигуру:

– Ты готов к жертве?

Ошалелый парень с плоским туповатым лицом и зрачками наркомана испуганно огляделся, встретился с очарованными взглядами участников церемонии – и шагнул вперед.

Василий схватил его за руку – парень вздрогнул от его ледяного прикосновения – задрал на ней рукав и подтащил к бокалу. Роман с непроницаемым лицом нанес скользящий удар, неглубоко распоровший мышцы. В бокал хлынула кровь. Парень заорал не то от боли, не то от восторга. Роман нагнулся к его ране и тренированным вампирским движением полуоблизал-полупоцеловал. Толпа взревела.

Ира оттащила жертву в сторону, сунула полотенце, смоченное перекисью водорода.

– Кто еще готов породниться с сильнейшими мира?! – вопросил Роман, облизнув окровавленные губы.

Добрых полдюжины рук с засученными рукавами протянулось к нему. От прикосновений лезвия ножа, рук Романа и его рта посвященные в экстазе визжали и вопили, как сборище сумасшедших. От воплей металось пламя; кровь хлестала в бокал и мимо бокала. Крашенная девица в истерике драла собственные запястья длинными наманикюренными ногтями.

– Вы – дети ночей! – орал Роман в тон толпе, и она отвечала безумным ревом:

– Да!!!

– Вы чувствуете древнюю мощь!

– Да!!!

– Вы могущественны и свободны!

– Да!!! – орали посвященные, срываясь на визг и пьянея от вида крови.

– Вам дарована любовь! – завопил Роман изо всех сил. – Наслаждайтесь ночью!

Толпа участников обряда, сдирая окровавленную одежду, ломанулась в соседнюю комнату, где были водка, наркота и матрасы на полу. «Ритуальный зал» опустел.

Роман облизал лезвие ножа и отпил из бокала. Упыри жадно и умильно глядели на него.

– Жрите, – усмехнулся он, отходя.

Бокал опустел через минуту.

– Гений ты все-таки, – искренне восхитился Василий. – В смысле – вы, мессир.

– Вот то-то, – хмыкнул Роман. – Еще не то будет, малыш.

– А что это за богиня – Балкис-Македа? – спросила Ира, облизываясь.

– Так египтяне царицу Савскую звали, – сказал Роман и потянулся.

– А кто это?

– Не твое дело.

И отправился переодеваться, прислушиваясь к стонам и воплям за стеной.


А в мире тем временем наступала весна.

Серо-голубыми вечерами в город из лесов и полей приходил дождь. Мир тек и мерцал, как ртуть, каждое дерево тихонько светилось собственным нежным свечением, светились стекла и стены, светился мокрый асфальт – и во всем этом мокром теплом сиянии была нежная сила, крепкая, как старое вино. Воздух благоухал бисквитным, ромовым духом новых рождений. От земли пахло халвой и еще не выросшими травами. Тот, кто бродил этими вечерами по улицам, ощущал себя плывущим в теплом, темном, мягком и влажном пространстве, просто-таки – в орошенном дождем чреве мира, вынашивающего будущее лето…

И Романа со странной силой тянуло на улицу. Не охотиться – пара хорошо продуманных обрядов его нового клуба снабжали его свежей кровью с лихвой – и не размышлять. Непонятно, зачем. И появляясь на тусовке с мокрыми волосами и полуторачасовым опозданием, Роман врал, что общался с духами земли, ловя восторженные взгляды людей и совершенно недоуменные – упырей из свиты.

Ну и что. Предположим, это у меня… а что это в действительности? Сытые упыри дома сидят. Телевизор смотрят. Подвластные людишки сняли свите квартирку со всеми удобствами – так свита и не чирикает. Появляется оттуда только на ритуалы – для представительства и чтобы пожрать, а так у них счастливая жизнь настала – сплошные мыльные оперы…

Странно было проламываться в Инобытие за этим…

А мы, Роман из Темноты, присвоившие себе после большого кровопития в новолуние имя «Виссарион», потому что оно звучит хорошо и загадочно – мы-то чего хотим? Стройные ряды наших смертных сподвижников – они же потенциальная еда – растут. Нас показывают неофитам с благоговением. У нас потихоньку появляются деньги и возможности. Но это почему-то невесело. Совсем невесело…

А, фигня – война, главное – маневры. Королевой становятся не для того, чтобы быть счастливой, милашка.

Но весна все равно действовала на нервы. Люди шлялись по улицам парочками, излучая, в основном, сдержанную похоть. В местах большого скопления гуляющих всюду валялись пустые бутылки, а ночь пахла пивом и сигаретным дымом. Обоняние Романа за последнее время обострилось до весьма высокой степени – теперь он ощущал даже такие тонкие вещи, как запах сексуального желания, страха и падали, буде он исходил от смертного. Высший пилотаж…

Внешность, похоже, изрядно изменилась к лучшему. Смертные девицы периодически просили закурить или осведомлялись, который час, распространяя тонкий запах определенного интереса. Если бы Роман жил охотой, это было бы весьма удобно, но при существующем положении вещей он воспринимал симпатии живых как своего рода индикатор производимого впечатления.

Раз заигрывают, значит, морда инстинктивно не отворачивается.

Еще можно наблюдать за собственными реакциями. Нулевыми.

Упыри не ловят сексуальных импульсов. Да и что бы это была за некрофилия, в самом-то деле?! Леди из джипа – водителю легче. Так мы и записывали – мертвые не потеют, пока кое-чего не вышло…

Роман старался обходить стороной те места, откуда доносились запахи ладана и холода. Не дело, чтобы упыри мозолили Хозяевам глаза. Слишком уж те неприятно сердятся… И потом, оскорбительно, когда на тебя реагируют, как на дохлую крысу. Унижает.

Но в ту чудную ночь, когда луна, огромная и оранжевая, словно отдраенная медная тарелка, висела между высотками, и было очень тепло, и пахло мокрыми березами и только что оттаявшей землей, понес же черт на чужую дорогу! Просто как-то само по себе получилось. По ветру долетел такой славный аромат, что ноги сами вынесли к его источнику.

А источник был аховый. Во дворе, заросшем акацией и тополями, под лиловым фонарем целовались двое вампиров.

Чистоплотная и целомудренная Романова натура при жизни никаким образом не принимала новомодных гомосексуальных штучек – до тошноты. Его бы моментально своротило от подобной сцены – но при жизни.

При жизни же он пару раз видел, как вампиры целуются, но не придал этому особого значения. Ну целуются – и пускай себе развлекаются, тем более, что те были более порядочные, чем эти. Но все это – опять же впечатления при жизни, когда ему и в голову не пришло задать себе простой вопрос: а зачем, собственно, целоваться существам, которые размножаются совершенно не половым путем, да еще с себе подобными, которые ничего не представляют из себя в смысле потенциальной пищи. Потом вопрос отпал сам собой – почему-то Роман решил, что раз ощущения такого рода совершенно не волнуют, а, скорее, раздражают упырей, то вампиров они тоже не должны бы волновать.

В кино вампир целует живую девицу, которую собирается подчинить себе: либо убить, либо сделать вампиром же. Друг с другом киношные вампиры общаются довольно холодно и агрессивно…

И вот.

Теперь угол зрения резко изменился. Новая ипостась оказалась повышенно чувствительной к таким вещам, о существовании которых Роман даже не догадывался. То, что выглядело бы глазами смертного, как двое козлов, занимающихся в кустах непристойностями, зрение упыря восприняло на удивление иначе.

Холодная, сверкающая, искристая мгла, как концертный дым, обволакивала их фигуры. Их лица, одежда, кончики пальцев, волосы мерцали концентрированной силой. Поток непонятно откуда взявшейся энергии то разделялся надвое и вливался в их светящиеся призрачные тела, то снова сливался в один широкий столб бледного света, который окружал их прожекторным лучом. Прикасаясь друг к другу, вампиры впитывали это сияние губами, кончиками пальцев – и участки обнаженной кожи вспыхивали от прикосновений, как неоновые. Роман оцепенел. От него до вампиров было не менее десяти метров заросшего деревьями пространства, но брызги этого фонтана чистой энергии долетели и до него. Капельки силы, попавшие в Романову ауру, встряхнули его сильнее, чем ведро свежей крови – это была пища высшей пробы, гурманская пища, больше, чем пища. Голова кружилась, ноги подгибались, восторг ударил горячей волной – оргазм, наркотический приход – да и то слабовато, чтобы это описать…

И тут это кончилось.

Вампир, который выглядел постарше, быстро оглянулся и толкнул своего товарища локтем. Тот встряхнул головой и уставился сквозь ничего не скрывающую темноту прямо Роману в лицо. Сияние вокруг них мгновенно спалось и погасло, зато Роман отчетливо ощутил кожей ледяной ветер их раздражения. Надо было срочно брать ноги в руки, чтобы не пришлось объяснять, за каким бесом лысым упырь поганый ты шпионишь за Хозяевами Ночей. Сохраняя лицо, Роман сделал вид, что просто шел мимо. Шел-шел – и притормозил шнурок завязать. Вот, видите, завязал – и ухожу.

Результат удовлетворительный. Может, и не поверили, но ничего предпринимать не стали. Роман поспешно ретировался с таким чувством, будто его застигли за попыткой мелкой кражи.

Так вот вы какие, северные олени…

Вот, значит, какие… Ну-ну…


Когда первый букет почернел и скукожился от прикосновений Романовых рук, второй он догадался держать рукой в плотной кожаной перчатке. Букет, таким образом, сохранил свое великолепие – три кремовых розы и какие-то милые мелкие цветочки на паутинных веточках. Роман только подумал, не более ли бонтонно было бы подарить даме четное число цветов.

Но не рискнул. Решил по старинке, по-человечески. Сойдет.

Костюм для этого случая он выбрал черный, с черным же галстуком и ослепительно-белой рубашкой. Новые ботинки отдраил до блеска. Накинул сверху длинный черный плащ. Понравился себе в этом виде – вылитый вампир из комикса. Стильно. Прямо с ядом.

Адреса он, конечно, не знал, но новое чутье довело его само собой. Дом оказался обычной высоткой, только в подъезде пахло ванилью и ладаном, лунным, храмовым ароматом, духами опочившей аристократки…

Дверь была холоднее на ощупь, чем любая другая дверь на этой лестничной площадке. Роман позвонил и заранее улыбнулся светской улыбкой.

Роман услышал ее стремительные легчайшие шаги и она, не спросив, кто пришел, распахнула дверь. И шарахнулась назад. Роман вошел в прихожую, держа букет впереди себя, протягивая его хозяйке, улыбаясь, – а она пятилась и пятилась, пока они вдвоем не оказались в кухне.

Роман отсканировал глазами чистенькое помещение, отмеченное незнакомым ему уютом, сфотографировал взглядом маленькую китайскую вазу, взял ее с полки, налил воды из-под крана и сунул в воду букет. Хозяйка следила за ним, прижавшись к стене.

– Ну что вы так испугались, моя дорогая… матушка? – сказал Роман с вальяжной светскостью, ставя вазу на стол. – Я всего лишь заскочил на минутку засвидетельствовать вам свое почтение. И преданность. И все.

Она кивнула. Роман уже успел хорошо ее рассмотреть и поражался тому, как она утонченно хороша. Ее волосы цвета темной бронзы мерцающими локонами рассыпались по острым плечикам, а испуганное личико, нежное, молочной белизны, с огромными вишневыми глазами вдруг разбудило в Романе что-то полузабытое… человеческое?

– Благодарю вас… за цветы, – прошептала Аннушка белыми губами. – Вы засвидетельствовали. Уходите.

Роман ощутил на губах ванильный привкус ее силы и мятный запах ее страха. Она была еще очень юна и еще она была очень чиста, чиста, как хирургический инструмент – но она почему-то не излучала той волны жесткой холодной воли, какая была присуща вампиру с розой. Этот мятный запах, ее тоненькие прозрачные пальцы, которыми она судорожно сжала воротничок темно-зеленой шелковой блузки, дикий страх в ее глазах – все выдавало ее трогательную беспомощность. Роман ухмыльнулся помимо желания.

– Вы не слишком гостеприимны, Аня, – сказал он и погладил ее по щеке.

Она шарахнулась в сторону с выражением мучительного отвращения. Это выражение, это тело, прильнувшее к стене, собственное странное вожделение, непонятно откуда взявшееся, непонятно к чему толкающее – все это вместе привело Романа в неожиданную ярость. Кончики его пальцев горели звездным огнем ее силы. Ему бешено захотелось еще – и он схватил Аннушку за руки выше локтей.

– Вы, дорогая маменька, так бросили меня одного, – процедил он глумливо, не в силах ничего поделать с собственной интонацией, пьяный от близости вампира, как от ящика «Вдовы Клико», – вы так бросили сыночка, одного, в Инобытии… без опыта… так жестоко…

Анна рвалась из его рук, но Роман был физически сильнее – он радостно это понял. Он обнял вампира, сопротивляющегося, как котенок, которого несут топить, поднял за подбородок ее голову – и почувствовал, как ее сила течет в него из ее распахнутых отчаянных глаз.

Это стоило секса, чтобы не сказать больше. Это стоило, вероятно, острейшего, извращенного, долгожданного секса – или, может быть, секса, граничащего с убийством. Во всяком случае, при жизни у Романа не было ничего даже отдаленно похожего. Это хотелось удержать. Роман приблизил к Анне лицо, чтобы поцеловать ее.

– Я вас очень прошу, – простонала она, отстраняясь локтями, не разжимая кулаков, – отпустите меня! Пожалуйста! Уходите!

В ее голосе слышалась мольба приговоренного. В душе Романа что-то дрогнуло.

– Ну почему вы так меня гоните? – спросил он чуть смущенно, как вежливый насильник. – Почему бы нам не побыть вдвоем пару минут? А?

Руки Романа, его лицо, его грудь, там, где к ней прикасалась блузка вампира, жгло холодное лунное пламя. Он пил этот огонь – и не мог остановиться, но он уже кое-что осознал. К невероятному наслаждению начал примешиваться человеческий стыд. Роман глушил его в себе, – но не мог подавить до конца. А вампир умоляюще прошептал:

– Вы ведь уже взяли достаточно? Пожалуйста, не мучайте меня больше…

– Хорошо, – сказал Роман, пытаясь взять себя в руки. – Я поцелую вас – и уйду. Ладно?

Анна подняла глаза, полные безнадежного отчаяния.

– Я сама, – прошептала она сломанным голосом.

С человеческой точки зрения это было ужасно. Роман кивнул, ощутив себя последним подонком. Маньяком, насильником, – но что-то подлое из глубины шепнуло, что от вампира не убудет. Что она ломается!? Подумаешь… целка…

Гад. Законченный гад.

Анна порывисто вздохнула, стиснула свой воротничок еще плотнее – лишь бы не коснуться Романа руками – и поцеловала его, как целуют сгнивший труп – чуть тронув губами его губы. Шквал чистой силы обрушился на Романову душу, – но сила была смешана с отвращением и мучительной болью, как будто он резал Анну ржавым ножом. Роман отстранился.

Она выбрала, что дать.

Сучка.

Бедная девчонка.

Анна по-прежнему стояла, вжавшись в стену спиной. Вокруг ее глаз пролегли черные тени, лицо заострилось, будто она долго мучительно болела. Роман, согретый ее силой до костного мозга, лоснящийся ее силой, как позолотой, вдруг почувствовал себя удовлетворенным подонком, который только что извращенно изнасиловал невинную девушку.

– Извините, – пробормотал он, сгорая от стыда и от собственного идиотизма.

– Уходите, – прошептала Анна, не глядя на него. – Пожалуйста, уходите.

Роман выскочил из ее квартиры и из ее подъезда с максимальной скоростью, на которую был способен. Синяя влажная ночь начала апреля пахла, как приправа к любви.

Роман шел по мокрой улице, тая от наслаждения. Он чувствовал себя одновременно виноватым и уязвленным. Раненым обаянием силы вампира.

Он снова хотел Анну и стыдился этого всем сердцем, потому что не питал никаких иллюзий.


Роман хотел зайти к сатанистам. В таком виде он произвел бы сильное впечатление, – а подобными вещами надо не забывать пользоваться. После прекрасной и безобразной ночи идти в человеческий хлев не хотелось, но Роман привык быть предусмотрительным.

Он свернул в грязную арку – и ему в лицо ниоткуда ударила волна ледяного ветра. Роман резко остановился: под аркой, под единственной тусклой лампочкой, стоял высокий светловолосый вампир в «косухе» и джинсах. Его глаза бросали на белое лицо отчетливый красный отблеск; на стенах арки, на асфальте под ногами осел хрустящий иней его злобы.

Роману ужасно захотелось уметь уходить сквозь стены.

Только желание сохранить лицо заставило его не ползти на брюхе, а идти, почти не пригибаясь, хотя ледяная ярость вампира буквально гнула к земле. От холода, кажется, кровь превратилась в стеклянные трубки, распарывавшие мертвые вены. Роман еще успел подумать, что у него сегодня истинный день открытий относительно свойств вампиров – еще немного и можно будет садиться за диссертацию, – но взгляд, воспринятый, как удар ледяного клинка в солнечное сплетение, вышиб всю иронию напрочь.

– Это моя подруга, падаль, – сказал вампир негромко, но эхо его голоса чуть не лишило Романа слуха. Холод снова рванул тело и разум на части.

– Это случайно вышло, сударь, – пробормотал Роман, еле держась на ногах. – Я действительно вел себя, как шакал. Я просто не ожидал…

– Ты случайно украл ее кровь, ты случайно замкнул ее на себе, ты случайно к ней зашел и случайно пил ее душу?

Ледяные когти впились в голову. Обломки воспоминаний и чувств хрустнули и посыпались.

– Су… ударь… это был… экс… опыт… я только… я заслуж… боже!

Стужа неожиданно схлынула. Роман мотнул головой – в глазах все плыло, а в ушах звенели колокола – и услышал холодный смешок вампира, который на контрасте с экзекуцией показался ему теплым.

– Исследователь… Надеюсь, теперь ты знаешь, как отнимают силу? Понравилось? Теперь запомни: Вечные – не твой объект. Твое счастье, что мне не приходилось раньше видеть упырей с намеком на самолюбие и подобием ума. Но в следующий раз это все тебя не спасет. Я твою поганую сущность по всему Инобытию размажу.

Вампир замолчал и, судя по ощущениям Романа, ушел или исчез. Роман сел на асфальт, привалившись к стене.

Научили уму-разуму. А Парень С Розой тебя предупреждал: не суйся к Хозяевам. Нет, тебе надо. Все упыри как упыри, один ты выскочка…

Не развеяли тебя по окружающему космосу – поблагодари Их Темнейшую Светлость и лобызни ручку за науку. Если позволят… н-да-с…

А Аннушка славная. Славная девочка. Неужели разбежалась отпирать двери, потому что ждала это чудовище?.. И неужели чудовище дало мне понять, что бедная девочка чувствовала, когда я ее…

Брр!

Ну что, Роман из Мрака, Виссарион Батькович, поднимай многострадальную задницу, на которую за последнее время найдено столько приключений – пойдем-ка домой. Погреемся, сукин ты сын, кровушки выпьем, о жизни нашей скорбной подумаем.

Роман, постанывая, держась за стену, оторвал себя от асфальта – все тело будто заржавело и было убийственно холодно до сих пор – и так же держась за стену, побрел со двора по направлению к штаб-квартире его упырей. Идти домой в таком виде не представлялось возможным.


Он отпер дверь своим ключом, но верные подданные услышали и выскочили в коридор.

– Ой, Ромка! – Ира даже руками всплеснула. – Где ж это ты так новый плащ загадил?

– Заткнись, дура! – рявкнул Василий и подхватил Романа, стоявшего, опираясь на стенку, как раненого бойца.

– Чего случилось-то, Ром? На тебе ж лица нет, ептыть…

– На свидание сходил, – усмехнулся Роман.

У него уже на удивление исправилось состояние духа. Приступ похоти, злость, вся наносная дурь уже выветрились. Мир потихоньку возвращался в свое нормальное состояние: мир был интересен и прекрасен, а отрицательный результат эксперимента – есть тоже результат.

Упыри были гадки после вампиров. Ишь, суетится – боится, что со мной случилось что-то серьезное, а у него потом будут неприятности. Боится, что все налаженное благоденствие рухнет – только-только рожа пришла в удобосмотримый вид. Ну и ладно. Чего от них еще ожидать?

Усадили, расстегнули, Ира утащила плащ чистить, Василий принялся названивать по телефону активистам Романовой секты – этакой Церкви Вечной Жизни. Роман закинул ноги в грязных ботинках на журнальный столик. Пусть заботятся, твари. Вот сколько раз говорил – иметь на всякий случай запас крови при себе: или живых кроликов, или кровь в термосе, как хотите. Нет, жадность. Только получат – сразу сожрут. Не могут удержаться, твари жадные.

Крутитесь теперь.

А я посмотрю на вас, омерзительных, и хорошенько это зрелище запомню. Не смей, тварь, жадничать! Не смей посягать на чужое! Любуйся, любуйся, как это выглядит!

Ира вошла в комнату, взглянула на Романовы ноги на кипе журналов «Лиза» – и ничего не сказала. Побоялась. Но – подумала, подумала, издали заметно!

А так вам и надо.

Роман ждал и блаженно улыбался.

Мне бывает гадко от самого себя. Я еще не совсем дохлый. Может быть, я все-таки не совсем упырь? Ведь возлюбленный моей Матушки Аннушки, рыцарь без страха и укропа, все-таки не развеял меня по ветру? Может, дорылся до чего-то не совсем гнилого в моей садовой голове? Намек на самолюбие и подобие ума? Мр-р…

Нет, я крут.

В дверь позвонили. Прибыли верные адепты.

Осадили обругавшуюся Иру, благоговейно внесли в комнату живого связанного козленка – где только достали? – преклонили колена рядом с Романовыми ногами. Сережа, мечтатель упыриного толка, стащил рукав с запястья, предложив уже собственную кровь. Роман сделал томный вид, хватать клыками не стал, подождал, когда владелец руки сам полоснет ножом – и пить не торопился, так, с небрежной грацией и ленью. Сканируя бешеную зависть в глазах упырей и благоговение – в человеческих глазах. Вот так. Пусть не забывают, кто здесь хозяин.

– С вами что-то случилось, мессир? – посмел спросить Сережа дрожащим от восхищения голосом.

Нет, с обаянием у нас все в порядке. Мы – Наитемнейший!

– Я сражался с демоном, – сказал Роман небрежно. – Из тех, у кого когти на сгибах крыльев, знаешь? Демон мертв, но мне тоже досталось. Инобытие – не курортное место, мальчик, а власть и подавно не для слабаков.

– А ни у кого из наших не получается толком питаться пищей Вечных, – сообщил Сережа печально. – Только у Свища более-менее. А меня вообще… того… тошнит. У меня совсем нет способностей?

Роман отпустил его руку и усмехнулся.

– Ну почему… дело времени и веры… Не торопись, мальчик, не дергайся. Все исполнится. Вот Ирочка тоже поначалу очень и очень волновалась. А потом все получилось – верно, Ира, прелесть моя?

Ира улыбнулась жуткой улыбкой и кивнула. На Ире Роман показывал неофитам, как у упырей затягиваются раны от крови. Имя ей было – Неуязвимая Демоница. Сначала Роман резал руки и шею себе, потом бросил – во-первых, больно, а во-вторых, нужно этих дармоедов использовать по полной программе, чтобы не воображали о себе, а то только кровь даром лакают.

А безделье упырей деморализует.

– Козла резать? – спросил Жора, пытаясь говорить любезно и с уважением. Последнее выходило у этого юного уголовника особенно плохо.

– Тебе, Жорочка, лишь бы резать, – откликнулся Роман насмешливо, чувствуя, как свита напряглась в предчувствии поживы. – Успеешь. Я хочу передохнуть и выпить еще человеческой крови. А потом – прикажу.

Жора ухмыльнулся. Он Романа побаивался и кормить его обычно не рвался, но никогда не отказывался, потому что демонстрировать слабость – не круто. И еще, вероятно, потому что надеялся перейти и жить вечно.

Все приверженцы Романа и его культа мечтали жить вечно. Причем – любой ценой. И смотрели они на своего драгоценного лидера точно с таким же выражением, как и упыри. Тоже надеялись на свой кусок.

Именно поэтому Роман ни разу и пальцем не шевельнул, чтобы в действительности кого-нибудь перетащить. Только обещал.

Чем меньше на свете упырей, тем лучше. И еще – чем меньше свита, тем легче ее прокормить и сохранить несколько милых тайн.

Вроде той, что Вечность ходячим трупакам не светит.


Милка стояла в подъезде и ждала. Подъезд был чужой, шел третий час ночи.

У Милки в руке был большой хлебный нож, самый острый из всех. Она прижимала нож к груди, в складки платка, чтобы его не было видно, но его и так не было видно: в подъезде вывинтили лампочку. В последнее время Милка отлично видела в темноте. Внизу, у начала лестницы, рядом с входом в подвал, стояла полная темнота, а Милка замечательно все различала. Способность видеть в темноте тоже была подарком Принца.

С тех пор, как Милка выпила крови Принца первый раз, прошло, наверное, недели две. Милка сбилась со счета. Она бросила ходить на работу. Она перестала есть. Совсем. И не чувствовала голода, что, вероятно, тоже было подарком Принца.

Зато все сильнее и сильнее хотелось убить. Чем здоровее и спокойнее Милка становилась, тем сильнее хотелось. Теперь Милке снились сплошные убийства. Она смотрела, как ее враги умирают, и ей хотелось облизать губы.

Ее враги были люди. Все. Только Принц ее любит. Все остальные – пусть сдохнут.

И опять хочется облизать губы. Сейчас в подъезд кто-нибудь войдет, и Милка его убьет. Перережет горло ножом. Если это будет не здоровый мужик. Со здоровым мужиком Милке не справиться, хоть она и стала сильная теперь.

Ждать пришлось ужасно долго, но Милке казалось, что она может прождать до самого утра. Было ужасно тихо, темно и спокойно. Милка ждала и предвкушала, как сюда кто-нибудь войдет. Все равно кто. Только бы не здоровый мужик. Одного такого мужика уже пришлось пропустить часа два назад.

Было обидно.

Входная дверь хлопнула. В подъезд вошла какая-то тетка. Милка смотрела, как она ощупью нашаривает перила. Теткин взгляд бесцельно блуждал по стенам – она не видела Милку. Это было очень приятно.

Тетка начала подниматься по лестнице, съежившись, озираясь. Боится. Это было просто восхитительно. У тетки была голая длинная шея, как по заказу. Милка улыбнулась.

Милка тихо-тихо протянула руку с ножом, дернула лезвием по теткиной шее, торчащей из воротника куртки и шарахнулась назад. Милка боялась, что тетка закричит, но она не закричала, а захрипела и забулькала, стала хвататься за шею руками и сползла вниз, скорчившись на ступеньках.

Милка подошла, наклонилась и посмотрела. Кровь текла из шеи целой струей, а тетка все тихонько дергалась – и Милка приставила к ране нож и нажала. Тетка еще дернулась и замерла. Кровь пахла теплом.

Милка нагнулась еще ниже, подставила под кровь пальцы. Страшно не было, было горячо и спокойно, восхитительно спокойно. И снова хотелось облизать…

Милка расстегнула теткино пальто, чтобы было удобнее, задрала ее голову и лизнула кровь. И поняла, что это – правильно. Смерть, труп и кровь – это совершенно правильно. И Милка стала пить – это было совершенно не противно. Даже приятно. Почти смешно.

Потом кровь перестала течь. Милка вытерла руки об теткино пальто. Как можно тщательнее. Потом обшарила ее карманы и подняла со ступенек упавшую сумку. В карманах были кошелек и зеркальце. В сумке – косметичка, пачка бумажных платков, пакетик с леденцами, дезодорант и какие-то бумажки. Милка взяла сумку себе. Сумка не очень ей нравилась, но была совсем новая.

Милка улыбнулась. Она еще раз старательно вытерла руки. И нож, чтобы его можно было положить в сумку. А потом подошла к простенку у лесенки в подвал.

Тут стоял сверток из газетной бумаги, прислоненный к стене. Милка благоговейно подняла его и прижала к себе.

В свертке был ее Принц. Милка не могла заставить себя бросить портрет без присмотра. Мало ли что.

Со свертком и сумкой, в которую сунула нож, Милка вышла из подъезда. Она попала в кровь левой ногой и теперь оставались следы. Милка вымыла ботинок в луже.

Великое спокойствие наполняло ее душу. Никто ее не найдет. Принц и волшебство ее защитят. Хорошо.

Уже изрядно отойдя от теткиного дома, Милка вспомнила про зеркальце. Вытащила его из сумки и разбила об асфальт.

Как она не подумала, что зеркало ей теперь не нужно?

Смешно.


Прошел дождь и перестал. Тучи разошлись, и в рваных просветах сквозили мокрые ультрамариновые небеса. Ветер благоухал мокрой землей и проснувшимися деревьями. Стояла чудесная весенняя ночь.

Роман улыбнулся и вышел из автомобиля.

Автомобиль – не иномарка, правда, а всего-навсего «шестерка» тускло-вишневого цвета – был новым пожертвованием паствы. Активисты Романовой Церкви Полуночных Убийц считали, что их лидеру не по чину ходить пешком. Конечно, собирая деньги с толпы прихожан, кое-что припрятали для себя, но Роман был не в претензии – только дал им понять, что знает об этом.

Чтобы были благодарны, уважали и боялись. Пугнуть до колик, обсмеять, милостиво простить и пригрозить пальчиком. И все – твои.

Твари.

Роман запер дверцу. Задумчиво взглянул на парадный подъезд.

Клуб именовался «Берег». И имелся в виду, по всей вероятности, берег Стикса, потому что неоновый рисунок над входом изображал стопроцентного Харона, погружавшего в вечные воды весло. Мило. Не без примеси черного юмора. Даже слишком изысканно для упырей.

У врат дежурил цербер с толстой серой мордой. На нем был черный костюм и белая рубашка, как на гробовщике. Маленькие мертвые глазки скользнули по Романовой фигуре, как шустрые слизняки – без особого любопытства. Упырь в приличной упаковке – и ладно.

А упаковка была – что надо. Свита Романа выбирала ему дорогие тряпки, в которых одиозный алкоголик и то выглядел бы как граф Сен-Жермен. Роман придирчиво выбирал уже из этих, выбранных, те, которые решал удостоить, так что выглядел, как граф Сен-Жермен в квадрате.

В несколько романтическом стиле. Василий язвил, что босс жутко хочет быть похожим на вампира хотя бы шмотками. Ну и черт с ним… Хотя, откровенно говоря, обидно слышать именно потому, что это правда.

Роман сбросил плащ на руки швейцару – поношенному упырю с обвисшей от времени мордой дохлого бульдога. Уже с порога клуб не слишком понравился – тут явственно припахивало падалью, – но Роман решил довести знакомство до конца. Он скорчил онегинскую разочарованную мину и вошел в зал.

Интерьер представлял собой зализанный и вызывающе шикарный евростандарт. В зале было трудно дышать от странного ощущения спертой энергии. Будто присутствующие тянули жизнь из воздуха – каждый со страшной силой и в свою сторону. Запах сырого мяса, горячей крови, падали и парфюмерных средств мегатонной мощи оглушил Романа, как выстрел под ухом.

И Роман подумал, что, похоже, у него более тонкое обоняние, чем у большинства упырей. Ведь им явно нравится тут, если заведение процветает… Хотя…

Роман сел за свободный столик, продолжая озираться. Зал был полон упырей. Все они выглядели, как компании «новых русских» – вероятно, клуб Эдика был рассчитан на состоятельных упырей. Упыри, не торопясь, жрали и пили, и Роман поразился каменной мертвенности морд – эта публика выглядела, будто вытащенная из гробов в момент торжественной панихиды. Парочка Романовых прислужников смотрелась куда живее – неужели за счет его силы? Как интересно…

На сцене под довольно милую музыку танцевали две живые девицы. Лесбийский такой стриптиз – приятно было бы смотреть, если бы от девиц через весь зал не несло диким ужасом и усталостью. Еще бы – они явно чувствовали себя в этом зале, как животные на бойне: стриптиз для возбуждения у гостей аппетита, вроде живых рыб или крабов в шикарном ресторане. Романа слегка передернуло от отвращения, но он откинулся на спинку удобного стула и остался сидеть.

Не уйду, пока не узнаю, чем тут угощают.

Подошел упырь-официант. Ходячий труп с выражением угодливости на белой неживой роже вызвал у Романа невольную усмешку. Упырь с полупоклоном протянул меню, и Роман его взял.

Клуб, судя по фирменному логотипу, действительно назывался «Берег Стикса». Как забавно.

Карточка напитков предлагала кровь множества живых существ от крысы до змеи включительно. Человеческая кровь стояла особняком и стоила запредельно, хотя и дешевле, чем кровь лисицы или кобры. И то верно – кобры явно встречаются в Питере реже, чем люди.

Красный шрифт выделял кровь девственницы. Надо же – упыри, оказывается, подвержены нелепым суевериям? Какая прелесть.

Перечень обеденных блюд читался, как эпикриз. Названия подкупали откровенностью. «Сердце человека со свиной кровью», – а что, оригинально. Интересно, девки с эстрады это дело читали?

Официант ждал с терпением несвежего покойника. Роман потянулся и бросил меню на стол.

– Гарсон, я донорской крови не пью и дохлятины не жру.

– Кровь не донорская, – доверительно сообщил упырь. – Обижаете.

– Скажи еще, что мясо не из морга. Официант был уязвлен.

– В зале для VIP-персон вы можете получить живого человека. Любого.

– Как забавно. И кто дешевле всего?

– Младенец. Штука баксов. Почти задаром.

– Да… недорого. А самый дорогой?

– Эксклюзивный заказ. Типа негритянки-девственницы. Но это лучше заранее, иначе может получиться, что долго ждать придется…

О, какая пошлость! Большего падения графиня даже не воображала.

Роман поморщился, выпил бокал змеиной крови, больше из принципа и для шика, чем от сильного желания, небрежно швырнул мэтру купюру, встал из-за стола, грохнув стулом. Ему было тошно.

Посетили сборище себе подобных.

Милое место. А мы-то, идеалисты, считали, что, покинув мир людей, окончательно оставили место, где все можно купить за деньги. И вдруг натыкаемся на подобные отношения в Инобытии, – а ведь деньги тут дешевы, очень дешевы… За какие, скажите, деньги купишь это звездное мерцание, этот туман, этот холодный жар, который…

Только украсть, отнять… или получить даром.

По дороге к машине Роман задумался, почему ему никогда не случалось видеть целующихся упырей.

«Упыри не делятся силой», – сказал Парень С Розой. А в голове появляются какие-то проблески. Вот как, вампиры, значит, делятся, а упыри ее копят. Тянут и тянут, аккумулируют в себе, воруют, отнимают, покупают вместе с живым мясом и горячей кровью, копят и отдают в рост, как деньги… А потом эта сила, которая не находит выхода, изнашивает тело, точит остатки души… как крупный банковский счет.

И упырь стирается о время своей собственной сокровищницей. Протухает, в нем появляются дыры – и сила, живая энергия мира, возвращается в мир. А упырь исчезает.

Вряд ли в рай или в ад. Вероятнее, окончательно и бесследно. Туда и дорога.

Падальщики. Паразиты. Тараканы Инобытия.

Романа замутило от гадливости. Теперь понятно, почему эти респектабельные трупы так кисло выглядят по сравнению с Василием и Ирой. Романова свита вынуждена по чуть-чуть обмениваться силой с людьми и самим Романом. Обмен не дает им закостенеть в собственном голоде или собственной сытости.

С ними понятно. А Роман-то? Роман – что такое?

Роман вспомнил Аннушку и горько вздохнул. Его мучили приступы тоски. Как получить это снова? Как оказаться рядом с чистым, сильным, светлым, знающим некую важную истину – и не чувствовать себя вором, изгоем, насильником?

Почему, ну почему вампиры не хотят иметь с ним дела? Смешно, но в понимании этого вопроса Роман не продвинулся ни на шаг. Ему гораздо сильнее, чем при жизни хотелось понравиться, – но понравиться не выходило. Все шаги в этом направлении выглядели как-то неловко.

Роман вдохнул живой ночной запах и захлопнул дверцу автомобиля.

Я не хочу быть упырем. А вампиром быть не могу.

Почему-то.


Милка ужинала.

На ужин было сырое мясо какого-то беспризорника, который попросил денег на хлебушек. Щас, на сигареты, небось, судя по ассортименту ларька, около которого этот мальчишка ошивался. И Милка сказала, что дома даст, потому что с собой нету. А этот придурок с ней совершенно безропотно пошел. Обворовать хотел, не иначе. По квартире Милки так стрелял глазами, что сразу понятно – присматривался. У таких всегда полно знакомых воров.

Не вышло у твари.

Милка улучила момент и перерезала ему горло. Вышло так же быстро и просто, как с теткой в подъезде. Только теперь Милка была умная. Она знала, что делать. Она подставила под струю крови тазик. Много крови. Хорошо. Потом, когда кровь вытекла, раздела тело – грязное, жаль. В карманах – мелочь рублей на триста. Вот сволочь. Попрошайка поганый, обмануть хотел. Вот и получил. Втащила в ванну, помыла и разрезала.

Мясо.

Милка стала очень сильная. В суставах все это дело легко ломалось. Как куриные ножки. Милка облизывала губы. Здорово.

Кишки и голову она решила выкинуть. Зачем ей? Мозги из головы сложно достать. А потроха не едят, да?

Остальное она запихнула в холодильник, завернув в полиэтиленовые пакеты. На потом. Это сколько ж времени можно теперь не выходить на улицу! Недели две, наверное. Сидеть дома, с Принцем разговаривать. Иногда телевизор посмотреть. Хорошо.

Кровь она выпила за одну ночь. Хотя к утру вкус уже был не тот. Свернулась. И остыла. Хорошо, когда она горячая. Жаль. Но все равно допила. Не пропадать же добру.

Отходы выкинула на помойку в старой хозяйственной сумке. Отнесла подальше от дома, на всякий случай. Сумку было не жалко, потому что она уже порвалась в нескольких местах. Черт с ней.

А ужинала она теперь как полагается. Мясо жевалось легко и зубы перестали болеть. И даже, как можно было нащупать языком, удлинились клыки. Милка стала, как вампир. Смешно.

Принц смотрел на нее с портрета, и она думала интересные вещи. Может, он тоже вампир? Может, это портрет графа Дракулы, заколдованный? А теперь, из-за того, что он в нее влюбился, через портрет, она тоже стала вампиром? Его невестой? Поэтому не отражается в зеркале. К тому же в последнее время Милка начала замечать, что не отбрасывает тени. Вот здорово.

Только теперь ей действительно нельзя на солнце. На солнце вампиры не могут жить. На всякий случай Милка занавесила заклеенные картоном окна еще и шторами. Так спокойнее.

А когда начинается утро, чувствуется. В сон клонит. Вампиры спят днем, а ночью охотятся.

Иногда Милке только делалось жаль, что Принц не может говорить. То есть, она представляла себе, конечно, что такой кавалер, древний, влюбленный, мог бы ей сказать, но иногда просто ужасно хотелось услышать. Но в волшебстве было что-то чуть-чуть недодумано: он только молчал и немножко улыбался. И Милка говорила за двоих.

Если бы он вышел из портрета, это тоже было бы здорово. Тогда можно было бы с ним… то, что с теми… по-настоящему… Иногда Милке снилось, каков Принц на ощупь. Какой-то обжигающий холод. Вот бы…

Но чего нет, того нет.

Милка не унывала особенно.

Только в последнее время боялась воров. Из-за того съеденного оборванца. Замок, плохой замок, старый, было никак не поменять, потому что как-то не заходилось в ночной супермаркет, где было слишком многолюдно. Поэтому Милка постоянно носила с собой свою лучшую вещь.

Портрет Принца, завернутый в газету.


А ночи сделались трогательно прелестными, как всегда в апреле.

Запах талой воды развеялся в густом терпком аромате просыпающейся жизни, который ночные ветра несли из загородных лесов. Темнело все позднее; мир был полон мягкими ночами, влажными, нежными, туманными… Иногда начинался дождь и пах небесами и свежестью, и тонким коготком царапал сердце и заставлял подставить лицо под свои теплые слезы…

Роман не мог сидеть дома. Не мог устраивать представления прихожанам Церкви Бродячих Трупов. Не мог видеть рож своих подданных, равно живых и мертвых. Его с дикой силой тянуло на улицу, будто там было срочное дело невероятной важности – и он бродил, бродил, бродил до тех пор, пока небо не начинало сереть, и ночной запах не сменялся утренним. Где-то рядом дышала ночная тайна, но никак не давалась в руки. Это раздражало и смущало, и Роман орал на свиту с непривычной агрессивностью. Ира огрызалась в ответ; Василий делал понимающую мину.

– Мечешься, как привидение, ептыть… Чего тебе не хватает, босс? Ну, блин, ведь сыт, пьян и нос в табаке…

– Любви, – хмуро отзывался Роман.

– Ну чего еще… Херня это все, не бывает таких штук, ни у человека, ни у упыря, тем более, что е… это самое, тебе не надо теперь. Кончай дурью мучаться, ептыть…

Роман невольно усмехался, кивал – и уходил снова.

Ему грезились девушки-вампиры. Звездный огонь Аннушки. Строгие глаза той, зимней – «Не прикасайся, смертный!» Он вовремя убирался с дороги Вечных Княжон, как подобает благовоспитанному упырю – и долго смотрел вслед уходящим, игнорирующим, занятым другим, более важным, чем его ничтожная особа. Роману было так тяжело отвести взгляд от полуночных странниц, что он решил почти всерьез, что некоторые упыри подвержены-таки извращенным сексуальным импульсам. Сначала Роман пытался иронизировать. Потом вдруг сообразил, что ему примерно так же грезятся вампиры-мужчины: Парень С Розой, двое в зарослях и даже тот, Чудовище В Косухе, который отметелил Романа потоком силы. Дожили.

Видимо, дело не в сексе.

В чем?

Холодно, холодно. Как упыри не дохнут от холода? Как я сам не издох от этого холода, злее, чем голод? Ведь все внутренности вымерзли… Погрейте меня, а?

Логика упыря.

Погрей тебя. Ты ж потянешь к себе. Пока не хрустнет. Тебе ж сколько ни дай – все мало.

Какая я, оказывается, гадость… Кто бы мог подумать! Вот жил-жил – и не знал. А помер – и начало открываться такое… Может быть, это какой-то странный аналог Страшного Суда? Или это мой персональный ад? Ведь тоска же, такая тоска…

И ни с кем не поговорить. И от крови прихожан Церкви Гниющей Мертвечины почему-то уже тошнит. А казалось бы…

Немного легче становилось только на улице.

Роман бродил, бродил без конца. Смотрел, как зажигаются фонари, как меркнет небо, вспыхивают окна. Как белесый серпик луны наливается золотым светом, плывет, плывет в паутине ночных облаков… Как зеленая звезда медленно поднимается над крышами. В такие минуты Роман очень любил город. Чем тише, безлюднее, таинственнее становились ночные улицы, тем город был милее. И важная ночная тайна манила к себе, манила…


Бродя по пустынным улицам, вслушиваясь в недающуюся ночную мелодию, Роман тщательно избегал общества себе подобных. Ему хватало с избытком. Он понимал шарахающихся вампиров. Не годится загаживать чистейшую ночь вонью тухлятины и видом вечно голодных глаз на трупной морде. Пошли они все…

Но однажды, когда ночь была восхитительно мягка и тиха, и полуночный час давно остался позади, а темнота уже начинала едва заметно бледнеть, ноздри Романа резанула такая странная смесь запахов, что он остановился в крайнем недоумении.

Воняло упырем. Плесенью и падалью, лежалым тряпьем и старой обувью. Кровью разной степени свежести. Мертвым мясом. Нормально. Прочь бы от источника запаха, но к нему примешивалась невозможная тонкая струя январской свежести и мяты. Вампирского холода и мятного запаха смятения и неуверенности. И страха, что ли…

Что бы это значило?

Роман пошел на запах, тщательно принюхиваясь. Падаль и мята странным образом стекались в одну общую волну, сбивающую с толку. Больной вампир, если такие бывают? Упырь-идеалист? Если такие бывают…

Ловя струю запаха, Роман вошел во двор, заросший благоухающими тополями и березой. Тополя слегка сбили его со следа, запах путался между деревьев, – но заострялся с каждым шагом, поэтому легко нашелся снова. В конце концов, обшарив двор глазами, Роман увидел в тени дома семенящую скрюченную фигурку упыря женского пола. Ну явно – упыря, а не вампира. И под мышкой у этого упыря был зажат большой плоский сверток, излучающий еле видимое, но все же весьма заметное сияние силы.

Роман нагнал ее в два прыжка. Упыриха остановилась и оглянулась. При жизни ей было, вероятно, лет тридцать-сорок, этой замухрышке, закутанной в замызганный серенький шарфик. На белесом подслеповатом, но странно нежном для упыря личике появилось выражение тупого страха и раздражения.

– Девушка, на пару слов? – пригласил Роман, раздувая ноздри.

– Я тороплюсь, – в тоне упыря прозвучал намек на жеманничанье, совершенно дикий на Романов слух.

– Прекрасная сегодня погода, – понес Роман, почти не обдумывая слов. От свертка несло холодом и болью. Это было невозможно и это было нестерпимо. – В такую погоду лучше гулять вдвоем и наслаждаться красотами этого дивного двора вместе, не так ли? Такая привлекательная девушка не может…

Он не успел придумать, что она не может. Упыриха поджала губы и произнесла еще более жеманно:

– У меня дела, вы не понимаете, что ли? И вообще – я на улице не знакомлюсь.

Роман оторопел. Он никак не ожидал, что это начнет с ним кокетничать, – но даже не в том было дело. Он отчетливо ощутил ее тянущее присутствие рядом с собственной душой. Ее взгляд сосал силу, насколько позволяла Романова растерянность – она даже причмокивала про себя. Еще ни одно существо из Инобытия не пыталось питаться Романом так откровенно и нахально.

Роман понял, что продолжать светскую беседу в данном случае равнозначно позволению жрать себя дальше. Фигу.

– Что это у тебя? – спросил он грубо и протянул руку к свертку.

– Не твое дело! – взвизгнула упыриха, и в тоне вдруг прозвучала откровенная истерика. – Это мое, ясно?!

Она сделала попытку ускользнуть, но Роман удерживал существ и посильнее. Он поймал тварь за плечи и встряхнул так, что она взвизгнула, а потом отвесил оплеуху по всем киношным правилам.

Упыриха сжалась в комок и подобрала трясущуюся нижнюю губу. Ее вид был омерзителен до предела.

– Ну не трогай, – заканючила она, хлюпая. – Это правда мое… Это портрет… моего дедушки… в молодости…

Роман больше не слушал. Он отодрал пальчики упыря, которые вцепились в сверток мертвой хваткой. Сверток жег руки силой и болью. Роман принялся разматывать несколько слоев газеты.

Тварь сказала правду – в том смысле, что в газету действительно был завернут портрет. Вампира.

Дешевая мазня века девятнадцатого, насколько Роману позволяли определить его скудные познания в живописи. Но эту мазню что-то одухотворяло, да так, что глаза вампира на портрете казались совершенно живыми – любопытно, отчего бы?

Роман принялся разглядывать портрет очень пристально. Его самого так же пристально стригла глазами упыриха, стоявшая рядом, сложив руки и скривив рот плаксивой гримасой.

– Отдай, – канючила она под руку. – Зачем тебе?.. Это мой Принц… Чего ты ко мне привязался?

Холст как холст. Рамка из черного дерева производит впечатление чего-то более качественного, чем сам портрет – искуснейшая тонкая резьба, изображающая лотосы, вплетенные в точный геометрический узор… Оп! Уж не каббалистические ли знаки?

Роман пошарил по карманам, и, не найдя ничего подходящего, осторожно надломил угол рамки руками. И почувствовал, как сила вампира сочится из трещины в старом дереве, как струйка холодной воды – этакий потусторонний сквознячок.

Он нажал сильнее. И еще сильнее. Рамка треснула пополам и развалилась. Сила хлынула потоком – так, что Роман выпустил картину из рук и отпрянул.

Упыриха радостно вскрикнула и всплеснула руками.

Голубой мерцающий туман собрался на подсохшем асфальте в человеческую фигуру, сначала – призрачно мутную, потом – все четче и четче. И мерцание погасло, как отрезанное.

Персонаж картины, юноша-вампир в истлевшей рубахе, сползающей с плеч, полуистлевших панталонах, стянутых на лодыжках и босой, сидел на земле, скорчившись и прижав руки к груди. Его трясло, как человека, который был заперт в холодильнике; спустя минуту после материализации вампир зашелся судорожным кашлем.

«Вампиры болеют», – подумал Роман отстранение.

Никогда раньше ему не приходилось видеть Хозяина Ночей и Вечного Князя в таком жалком и беспомощном виде. У вампира не было сил даже отстраниться, когда тварь в платочке подбежала и наклонилась. Он только снова раскашлялся до рвоты и конвульсий – и тут до Романа дошло…

Он отшвырнул тварь в сторону, проигнорировав обиженный вяк. Опустился на колени рядом с вампиром. Вампир поднял голову и взглянул ему в лицо испытывающим взглядом гордого существа, которое нуждается в помощи, но стыдится ее просить.

Роман притормозил на секунду. Человеческие мерки отбрасывались страшно тяжело – целоваться с мужиком взасос?! Но он вспомнил Анну, прижавшуюся к стене – приступ стыда и сострадания помог справиться с человеческой щепетильностью.

Роман придвинулся поближе, притянул вампира к себе и поцеловал с таким чувством, будто делал раненому искусственное дыхание. Ему хотелось отдать, он подумал как можно явственнее: «Бери, старик!» – и приготовился к леденящему холоду и дикой боли, но ни холода, ни боли не было.

Сначала было только чужое порывистое дыхание, пахнущее мятой и морозом, и привкус льда и крови на губах. А потом весь окружающий мир дрогнул и расплылся и…

… конь летел галопом, легко и плавно, и огромная яркая луна стояла над прудом, разбросав по воде пригоршни сияющих червонцев, и тополи Старой Аллеи летели навстречу, а у часовни дожидалась она, моя пани…

… чудная моя, чудная, свет сердца моего, видишь ли, пани моя, я на коленях перед тобой. И одна ты – вселенная моя, и что за дело мне до света… и до тьмы, коли уж на то пошло… шляхтич не побоится чертовых лап, а целая вечность в объятиях твоих стоит спасения души! Не смейся надо мной, ясочка моя, я пьян тобой, как драгоценным вином, но все понимаю – ей-ей, понимаю. Хочешь – выпей крови моей! Хочешь – и душу мою возьми в придачу, прекрасная пани моя Ядвига…

… а луна наклонилась над башнями. Прочь от окна. Зал плыл в сиянии свечей, и мазурка гремела, и было жарко от бесчисленных огней, и от рук, и от губ… и ее пальцы были горячи, в глазах сияли свечи и луна, и щеки горели, и вороной локон выбился на белый лоб. Это мой родовой герб, «Крепость и Знамя», а что это значит, я не знаю, я не ученый герольд, а вот еще есть такой герб – «Вша пляшет на барабане» – это значит понятно что: в военных походах шляхту кусали блохи, а им все было нипочем, моим предкам, а ты смеешься, ты смеешься, барвинок мой, и твои руки жгут мою шею – мы еще будем танцевать, ты не отдала следующего танца? Твой платок…

… сидели в беседке на острове, и наши руки соприкасались, и она не боялась холода, потому что была горяча за двоих, она не чувствовала холода от жара любви, и она еще не знала, что брат ее мертв, и что он мертв оттого, что тоже звал меня встретиться – и выпил со мной напоследок…

… небеса – как омут, глубокий и черный, а звезд такое великое множество, будто кто достал их из тайного места и повсюду рассыпал, и звезды пахнут холодной водой, а внизу – леса, леса – глухая волчья темнота – и волчий вой – и огоньки хуторов – и звездный туман, и холодная кривая сабля реки в черных бархатных ножнах…

… и ты любила играть с волками – как этот щенок валялся пузом кверху у белых ног твоих и лизал твои сахарные пальцы, и его покорность грела тебя, и ты пила из его желтых глаз, и ты хотела того же от смертных и от бессмертных – покорности, и ты улыбалась победительно, когда я стоял на коленях перед тобой и клал голову на твои руки – ты улыбалась, как королева…

… коса – темно-золотая, как начищенная старая бронза, а очи – самой темной синевы, почти черные, сливово-синие, а личико – тоже золотое и мерцающий пушок на щеках у висков, и сама – покорная, как ангел божий, и хрупкая, как былинка, и шейка – тоненькая, как у ребенка, а под тонкой кожей – пожар крови, обжигающей до смертной боли…

… опять с новой подругой?! Адом клянусь, я сожгу эту девку и тебя вместе с нею, порождение черта! Забыл ли, кто дал тебе Вечность и силу, неблагодарный мальчишка?! Я ли тебя не грею? Или старая ведьма тебе нехороша и пожелалось юных?! – В том ли дело, Ядя… Просто так уж легли наши карты, что не вышло у меня забыть свою волю и превратиться в холопа. Велика честь быть твоим холопом, но не по мне, что тут еще скажешь… а тепла у холопа от госпожи и в жменю не наберется, так только – лунные ночки да слова, что давно уж полны неправды… не взыщи, пани моя… – Не надейся, змееныш, что я позволю тебе плясать под моей луной с девками, которых ты сам вытащил в Вечность – скорее уж развею твой пепел по ветру!.. – Не грози, пани моя. Злобой любовь не склеишь. Тут уж видно…

… как робкая птичка, и боялась обнять – не холода и силы, а просто не смела коснуться мужчины – и сияла светлыми очами, и обронила веер, и ломала пальчики, и глядела в самую душу – среди ночи – среди смертей – среди безумных надежд – среди…

… Стасенька, милый, уедем в Петербург, я очень тебя прошу! Что нам тут, в волчьей глуши, где летом – пыль, а зимой – волчий вой и снег по самые крыши. Или уж вернемся в Житомир… Нет, дорогой мой, уедем лучше в Петербург, это все изменит. Это чудный, чудный город – ты его полюбишь, не пожалеешь, что меня послушал… там летние ночи светлы и туманны, без луны, без теней, как сон безвременья, а зимой дают балы и музыка слышна в садах, засыпанных снегом… И это будет… дальше от нее… от Ядвиги… меня ужас берет, как думаю о ней. Она нам не позволит…

… белесое, как золото, разведенное молоком. И все греза, все – обещание, все тени – странные колодцы, что ведут в непонятные места, вся вода – странные зеркала, где горят ночные огоньки, а золотые иглы шпилей как иглы в сердце. И поцелуи сладки, и смерть сладка, и боль долгожданна, и все расплывается в золотистом, молочном, обманном свете…

… совсем просто. Ты забыл, кто твоя госпожа. Портрет дурен, мазня без души – но тем тебе хуже. Уж коли ты не желаешь быть моим во плоти, так будет моим твой замкнутый дух. А рисунок этой рамки – то подарок моего первого возлюбленного – с Карпат. И ты, дитя Тьмы и Вечности, подчинишься – и ничто не освободит тебя, пока я – пани твоя – сама того не пожелаю. Смотри же на меня из рамы и вспоминай свою последнюю девку, песье отродье…

… как холодно и больно… и гадко… и не пошевелиться, и не моргнуть, и не отвести взгляд, и не защитить себя, а невидимые цепи врезались в душу, и нет выхода, нет выхода, нет вы…

Роман мотнул головой, и мир вокруг обрел плоть.

Настоящего времени, скорее всего, прошло не больше минуты, – но картины доброй сотни лет едва умещались в душе – даже голова закружилась. Было очень тепло и как-то чудно – будто…

Вампир, полусидевший на асфальте – Станислав, Роман знал из потока его памяти, что его зовут Станислав, Стась – смотрел снизу вверх и чуть улыбался. За эту минуту между ними произошло нечто трудно описуемое, из-за чего у Романа появилось ощущение давнего-давнего славного знакомства. Приобретения чего-то невероятно ценного. Он улыбнулся в ответ.

– Что, Стаська, очень плохо?

– Нет, Ромек, уже лучше.

– А я упырь.

– О! А я и не вижу. А ежели уж говорить серьезно, то на упыря ты, Ромек, не слишком-то и походишь. Скорее, на вампира из самых юных. От видишь, я уж и применяюсь к вашим нынешним меркам, – а все благодаря твоим распрекрасным мыслям.

– Ты встать можешь?

– А кто его знает? Но я попытаюсь.

Роман подал руку, и Станислав встал. Он был очень легкий, гораздо легче, чем человек его комплекции, и уж втрое легче, чем упырь, – но самое удивительное, что Роман тоже ощущал странную легкость, будто в мире изменилась сила тяжести. Станислав опирался на Романово плечо, струйки силы текли в тело Романа с его пальцев, а тепло Романа просачивалось в его ладонь – и это было закономерно и прекрасно… как будто они были очень старыми товарищами… родичами… братьями…

Если бы вместо сестры у меня был брат, все пошло бы иначе, подумал Роман. Может, был бы человек, которого бы я просто любил. Нипочему. Просто от желания отдать… тепло…

– Только у меня дома… одни упыри! – сказал Роман и смущенно ухмыльнулся. – Ты как на это?

– То ж твой дом, значит хорошо, – ответил вампир просто. – Ты ж не дашь им меня слопать, а?

Роман кивнул. И вдруг почувствовал, как по руке вампира прошла судорога: упыриха, о которой они оба забыли, все еще находилась весьма поблизости и успела опомниться.

И теперь схватила Романа за рукав, изо всех сил таща его в сторону, и визгливо кричала:

– Отойди от моего Принца! Он мой!

– Да пошла ты, – отмахнулся Роман, но тварь вцепилась в него мертвой хваткой и заглядывала Станиславу в лицо.

– Принц, милый, не уходи! – вопила она, срываясь на истерический скулеж. – Я же тебя люблю! Нам с тобой так хорошо!

Роман фыркнул и захохотал, но взглянув на вампира, осекся. Его новому другу было худо, по-настоящему худо. Он даже отпустил Романа и снова сел на землю, подтянув колени к груди, свернувшись в клубок. Упыриха немедленно переключилась с Романа на вампира, мгновенно оказалась рядом, обняла за шею – и Станислав взглянул поверх ее плеча дикими глазами утопающего.

– Да распыли ты ее к чертям, – посоветовал растерявшийся Роман, пребывавший решительно не в состоянии понять суть проблемы. – Что она к тебе липнет?

– Ромек, – давясь, пробормотал вампир, – у меня дыра… вот тут, – и провел пальцем по щеке. – Я не могу… – и закашлялся.

Роман все равно ничего не понял, но сообразил, что нужно немедленно действовать. Он схватил тварь, которая мурлыкала что-то нежно и сердито, за воротник, и дернул вверх. Упыриха вскочила – и тут Роман увидел у нее в руке длинный широкий нож.

– Ты не можешь его забрать! – завопила упыриха и ринулась к Роману, занеся нож неумело, но очень серьезно. – Он мой!

Вот еще не хватало дурных сражений с бешеными упырями.

Роман перехватил руку с ножом и резко вывернул. Кость треснула, упыриха взвыла, нож упал на землю. Роман с силой оттолкнул орущую тварь в сторону и стряхнул с рук какую-то невидимую липкую дрянь, с ужасом вспомнив, как вытирал ладонь Парень С Розой.

И снова помог Станиславу подняться на ноги.

Теперь вампир сильно мерз. Его руки мелко дрожали, глаза ввалились и горели, он вцепился в Романа, как в последнюю надежду.

Вести его домой было нельзя. А на штаб-квартиру упырей – и тем более. Раненому там делать нечего. Но подходящее место все-таки имелось.

– Ты обопрись на меня, – сказал Роман так тепло, как сумел. – Мы сейчас через дворы пройдем, быстренько. Это недалеко.

– Почему не по снам? – прошептал вампир.

– Не умею я, Стаська. Придется так, как есть. Но ничего. Держись, старина, авось доберемся…

И еще пнул ногой скулящую тварь, которая отползла к дверце мусоропровода. На прощанье.


За наглухо забитым окном уже давно рассвело, и ощущение дня давило на голову, как свинцовая тяжесть, но Милка не могла спать. Она сидела на растерзанной кровати, скрестив ноги, тупо глядя перед собой, грызла ногти – и мерно раскачивалась взад-вперед. Она думала.

Как он мог уйти? Ну как он мог уйти? Я его так люблю, он мне так нужен – почему он ушел с этим парнем? Как он мог? И что же теперь делать?

Что же делать? Как он мог уйти? Что же делать?

Подобранный Милкой портрет в кое-как составленной из обломков раме, тщательно разглаженный, стоял на столе, прислоненный к стене – и смотреть на него было ужасно тяжело. Это была просто какая-то дурацкая мазня белой, черной и зеленой краской. Плоская какая-то. И к тому же засиженная мухами. Принца в этом портрете уже не было.

Этот тип просто украл у нее Принца. Как-то пронюхал про портрет, выследил Милку и…

Нет, все гораздо хуже. Он – колдун. Иначе откуда он знал, как расколдовать картину? Конечно. Он – злой колдун. Сначала заколдовал Принца, а теперь, когда у Принца появилась любимая женщина, опять вмешался и все испортил. Убить. Убить. Если б это было можно…

Рука, за которую он дернул, еще болела, вернее, ныла тупой болью, а боль вызывала новые приступы злобы. Если бы он не увел Принца с собой, рука уже давно зажила бы совсем. И все было бы так чудесно…

А как это было красиво… Как Принц появился из портрета. Как Принц светился… голубоватым… нет, пожалуй, лиловым или белесым, как молнии, мерцающим светом, а на этом парне были такие отсветы, что он тоже выглядел почти ненастоящим. Как дух какой-то. Было так красиво… и тепло… А потом Милка сообразила, что он Принца целует. А потом они ушли вместе.

Кошмар. Что же теперь делать?

А вид поначалу был такой, будто и вправду он хочет помочь. И знает, что делать. Милка и не мешала. А потом он ушел и забрал Принца с собой. Как Принц мог уйти? Ну как?! И что же делать теперь?!

А может быть, он и не мог? Принцу просто было плохо. Это же понятно. Этот парень вытащил Принца из портрета так, что сделал ему больно. И потом просто делал, что хотел. И все.

Забрал Принца, чтобы заставлять его делать то, что ему надо. Забрал насильно. Забрал, потому что был колдун и знал, как заставить Принца делать то, что он велит. На самом деле Принц не хотел.

А может быть, и заколдовал, потому что Принц не хотел. Какой ужас. Надо ему помочь. Но как? Что же делать? Что же теперь делать?

Стрелки старого будильника кружили по циферблату. Милка сидела и качалась, уставясь невидящими глазами в пространство. Ей было ужасно холодно. И надо было решить задачу невероятной важности.

Что же теперь делать? Что же теперь делать? Что же теперь делать?!


Чтобы прийти в себя после упыря, Станиславу понадобилось десять минут. И все.

Роман только диву давался. Ведь, казалось бы, только что был вид а ля «только что из склепа» – и вот уже все блестит на нем. Походка невесомо легка – едва касается босыми ногами мокрого асфальта, почти парит; истлевшая одежонка выглядит, как королевская мантия, подбородок вздернул, глаза мерцают темными рубинами – прогулка, а не бегство, извольте видеть. Только дышит слишком порывисто и принюхивается – и запахи ему, похоже, не очень нравятся.

– От странный город, Ромек… Это что же – Санкт-Петербург? Неужто ж Петербург и вправду? Не узнать, да и только…

– Ты давно на улице не был, Стаська? – спросил Роман, наблюдая за реакцией.

– То был год пятьдесят седьмой или пятьдесят восьмой – уже не помню, – Станислав даже улыбнулся, и не без оттенка самодовольства.

– Тысяча восемьсот или девятьсот?

Станислав взглянул с веселым удивлением.

– А нынче-то?

– Да за двухтысячный перевалило уже, старина.

И вот тут-то он и психанул.

Вампир повернулся к Роману всем телом, заглянул в лицо:

– Да ты что?! Курва мать…

– А что тут такого? – спросил Роман беззаботно. – Ты же не ребенок уже, Стась, как я понимаю – к чему эти нервы? Нет, я понимаю – почти двести лет в портрете это много, но зачем уж так-то…

– Ядя, – пробормотал Станислав упавшим голосом. – Коханная моя… пани моя…

Роман здорово удивился.

– Ничего себе… Это же та самая Ядя, которая засунула тебя в эту рамку, если я не ошибаюсь? На твоем месте я не стал бы так уж убиваться. Не та женщина.

Станислав вздохнул.

– Горда была пани моя. Ревнива и горяча на руку. Но любила меня, Ромек. Вампира не обманешь. Не бросила бы на произвол судьбы, правда… если бы еще ходила под луною… бедная девочка.

У Станислава был такой несчастный вид, что Роман обнял его за плечо.

– Да не переживай ты так! За эти двести лет, знаешь ли, много чего произошло – может быть, она просто потерялась или спит где-нибудь. Найдется, – сказал он самым обнадеживающим тоном, думая, что его новому другу – записному бабнику и пройдохе – легче будет влюбиться в новую вампиршу, чем отыскать старую.

Станислав печально кивнул.

– Лучше осмотрись, – сказал Роман. – За двести лет многое изменилось.

– Так я ж осматриваюсь, Ромек… Я вижу… и в твоей памяти тоже видел довольно. Но вокруг как-то… В этих окнах – электрические люстры? И в фонарях тоже электричество? Я его уже видел раньше…

Станислав коснулся кончиками пальцев стоящего во дворе автомобиля, провел пальцем по дверце, заглянул в салон.

– Тот экипаж, что ездит без лошади?

Роман прикусил губу и кивнул.

– Лапушка ты, Стаська.

– Почему еще?

– Потом объясню.

– Нет, я понимаю. Ты думаешь, Ромек, что мне, как дикарю, все тут внове и все дивно, верно? А знаешь ли, что мне всего удивительнее?

– Ну… ты что-то видел у меня в памяти… Мало ли. Мир вокруг – сплошной прогресс, я думаю, что есть чему поудивляться.

– У, Ромек, даже не подобрался близко. Что нынче повсюду – электрические фонари да повозки без лошадей, что люди летают по небесам и говорят через моря – ты ж об этом думаешь – это мне понятно. Этого надо было ждать. Мир к тому шел. А вот ты мне, дикарю, объясни: отчего это, Ромек, вокруг так пахнет грязною смертью?

Роман остановился.

– Как это?

– Как. Да ты принюхайся! Город полон тяжкою болью. Меня зовут из многих мест сразу. Тяжело чуять такое. Слышишь ли голоса смерти?

Роман растерялся окончательно.

– Ты про что говоришь-то, Стась?

– А про то и говорю, что Хранителей в городе мало для такой тяжкой работы. Страшны стали ночи, а ты и зова не слышишь. Притерпелся, я думаю, или сбил себе слух… грехами. Как сказать тебе… потерянною дорогой.

Приехали! Вот теперь наша Темнейшая Светлость поняли, что я – упырь и не соображаю, что делаю. Ишь ты, какие глазки стали грустные… Ну уж простите великодушно, пан Станислав, рылом мы и вправду не вышли, что поделаешь.

– Я не терял дорогу, Стась, – сказал Роман хмуро. – Я просто изначально не представляю, где она находится. Я ничего не понимаю. Я правда упырь.

Он был совершенно уверен, что вампир отпустит его и уйдет, но ошибся.

– У тебя нет наставника, – сказал Станислав сочувственно. – Сирота во Мраке.

– Или самозванец.

– А ну и ладно. Все придет в свое время… Ой, гляди-ка, это… экипаж…

– Автомобиль, Стась. Тоже невидаль. Еще и насмотришься и прокатишься. Сворачиваем. Пришли.

И взяв заглядевшегося на проезжающий автомобиль вампира за локоть, Роман почти втащил его в подъезд с входом в Василиев теплак.


Против ожидания Стась не стал сопротивляться. Только спросил:

– Мы что это, Ромек, в подвал идем?

– А что, шляхетскому сыну не по чину? – спросил Роман, не в силах отказать себе в очередном эксперименте.

– Да отчего же… Я ж не ангел божий и не сестра-кармелитка. Мне случалось и в развалинах пережидать солнце. А подвал – то ж еще не худший случай.

Когда пробирались по подвалу, Станислав показал, на что, собственно, способны вампиры в хорошем расположении духа. Роман только услышал и учуял, как что-то живое с писком кинулось под ноги, а вампир присел на корточки и протянул руку.

И Роман в легком столбняке пронаблюдал, как на его фарфоровую ладонь карабкается жирная бурая крыса.

– Ну здорово, приятель, – сказал Станислав и протянул к крысе вторую руку – понюхать. – Расскажи-ка мне, пан Подпольный, как дела в этом доме.

Крыса, совсем как ручная белая, обняла палец Станислава своими цепкими лапами, принюхиваясь, уставилась ему в лицо – и пронзительно пискнула.

– Ай-яй-яй, что ты говоришь, – Станислав погладил крысу между ушей. – Даже ветчину? Богато, богато живет твое войско.

Крыса несколько раз торопливо лизнула его палец и пискнула снова.

– Совсем нету? Не может быть, – сказал Станислав, усмехаясь. – Кошек, стало быть, потравили, а твой народ не тронули? Ну да тебе это на пользу. Но ты все о своем, а я, ясновельможный пане, желаю и о своем послушать.

На сей раз крыса издала странный звук, напоминающий скрип.

– От добре. Это уже похоже на дело. Ну прощевай, пан Подпольный, еще увидимся. Я нынче провожу день в вашем царстве, заходи, коли захочешь.

Вампир опустил ладонь к самому полу. Крыса в последний раз лизнула его палец и шмыгнула с его руки куда-то вниз, в переплетение труб. Станислав отряхнул руки и встал.

– Серый братишка все знает. Все слышит, все видит. Везде пройдет, – сказал он Роману, у которого было такое чувство, что он на представлении в уголке дедушки Дурова.

– Круто, – Роман только головой мотнул. – И ты его действительно понимаешь или это у тебя такой способ шутить над непосвященными?

– Пани моя, Ядвига, отлично говорила со всяким зверем, – сказал Станислав и как будто между прочим взял из воздуха тонкую свечу, горящую странным, мерцающим, голубым огоньком. – Я понимаю не всякого, но крысы – они, Ромек, нам с тобой не чужие. Они легко переходят границу – и туда, и обратно.

– Эй, погоди, не гони, – Роман ухмыльнулся виновато. – Не так резко, Стаська. Что это за свечка?

Станислав взглянул на свечу такими глазами, будто держал наипростейший предмет, вроде зажигалки, который оказывается в руке машинально, сам собой, и в принципе не способен привлечь к себе чье-то внимание.

– Эта свечка-то? Та пустячок, бегучий огонек, их повсюду пропасть, огоньков этих…

– А как ты это сделал?

Станислав чуть пожал плечами. Развел руками.

– Да не знаю… Так просто. От гляди.

Он отдал Роману одну свечу и тут же взял из темноты вторую. В пыльном подвальном воздухе заметно запахло живой сыростью и болотными травами.

Роман потеребил в руке материал свечи, похожий на белый стеарин. Свеча горела, но не оплывала. Роман поднес руку к огоньку – огонек распространял не тепло, а сырой холод и ускользал от пальцев. Теперь Станислав наблюдал за ним, улыбаясь.

– Что, Ромек, так интересно? Да ты сам попробуй.

– Как? – Роман даже не представлял, что нужно делать, чтобы вышло настоящее вампирское волшебство.

– Захотеть – и взять. Мы вже за границей. Тут все – твой выбор и твоя воля. Только поверь, что сможешь то, что пожелаешь.

Роман зажмурился и помотал головой. Когда открыл глаза, вокруг стоял колышущийся голубой полумрак, но свеча исчезла из его пальцев. Станислав наблюдал, скрестив на груди руки, а вокруг его лица реяли дрожащие голубые огоньки, как огни святого Эльма.

Роман невольно фыркнул.

– Ну ты Гарри Поттер!

– Это кто еще?

– Да не бери в голову, – Роман потянулся к одному из огоньков, и огонек скользнул к нему в руку, как живая птичка. Свечи не получилось – капелька трепещущего света задрожала прямо на кончике Романова пальца.

– Вот черт, – пробормотал Роман и попытался стряхнуть огонек. Огонек даже не мигнул – он держался, как приклеенный. Роман потряс рукой. Огонек перескочил с указательного пальца на средний.

Станислав коротко рассмеялся и дунул на огонек. Тот качнулся и исчез, как потухает огонек свечи.

– А, вот так, – Роман кивнул и протянул руку в темноту. Он кое-что ощутил, понял принцип и был твердо уверен, что на этот раз должно получиться, но вместо свечи из его ладони вырвалась длинная зеленая искра и погасла, обрисовав на мгновенье в пыльной темноте дымный зеленоватый череп.

– Ого, блин… – протянул Роман озадаченно и вопросительно посмотрел на Станислава.

Тот еле сдерживался, чтобы не расхохотаться.

– Твои штучки? – спросил Роман сконфуженно.

– Та мои. А чьи еще?

– Ладно, кончай уже прикалываться, чародей. Пришли.

– Прикалываться? К чему?

– Подтрунивать.

– А…

Роман нашарил ключ, отпер дверь, и из каморки пахнуло затхлостью и упырями. Мертвечиной. Станислав поморщился.

– Как будто и душно, а, Ромек?

– Да уж, не розами благоухает.

Роман зажег электрическую лампочку, резанувшую голым мертвым светом по глазам – и Станислав отшатнулся и зажмурился.

– Ой, погаси!

– Тут окон нет…

– То не страшно. Сейчас мы тут устроимся, Ромек.

Роман пожал плечами и щелкнул выключателем.

Станислав потер глаза – и, взмахнув рукой, повесил в воздухе плывучую гирлянду голубых огоньков. Огляделся, прошелся вдоль стены, чуть касаясь оштукатуренной шершавой поверхности – и слегка стукнул по ней ребром ладони. Откуда ни возьмись потянуло свежим холодным воздухом и запахло сырой землей и дождем. Станислав обернулся, удовлетворенно улыбаясь.

– Здорово, – сказал Роман. – Только темновато.

Станислав провел рукой по столу, оставляя на пустой консервной банке, на ржавом чайнике, на треснувшем стакане пучки светящихся призрачных шариков. Потянулся, посмотрел вверх – и потолок, как показалось Роману, поднялся в гулкую пещерную высоту и населился качающимися синеватыми тенями. Страшная комната приобрела странный нечеловеческий уют.

Станислав присел на продавленный диван отдохнуть от трудов праведных. Роман устроился рядом.

– А домовина где у тебя? – спросил Станислав и зевнул. – Скоро светает.

– Так ведь… а… а что ты имеешь в виду?

– Что. Гроб.

– Что?! – Роман чуть не подпрыгнул на месте. – Какой еще гроб?

– А спишь-то ты где?

– Ну ты, Стаська, даешь… не в гробу же! На диване и сплю, если вдруг остаюсь тут.

– Ты спишь, как смертный, а я, по-твоему, дикарь…

– Слушай, дитя Тьмы и Вечности, сейчас на дворе уже двадцать первый век, в гробах уже не спят – не модно. Пора, знаешь ли, привыкать к современному ритму жизни, пан Станислав. Так что ты как-нибудь так.

– Через пятак. От тебе и проснулся в будущем веке. Голову преклонить негде.

Роман усмехнулся, толкнул вампира на спинку дивана, прижал – тот снова зевнул и, ерзнув плечами, разлегся уютно, как кот. Роман примостился сбоку. Он почему-то чувствовал себя, как мальчишка, ночующий вместе с приятелем в шалаше собственного изготовления – было неудобно, но на удивление славно и по-детски весело. Сами собой забылись амбиции, забылись дурные игры, жадность, досада…

И качающаяся голубая дремота склеивала веки сама собой.

Уже перед тем, как позволить себе заснуть, Роман ткнул Станислава в бок и сонно спросил:

– Я еще хотел узнать – а чего ты… не разнес по ветру эту ненормальную с ножом, а?

Станислав вздохнул и пробормотал, проглотив зевок:

– Завтра, завтра… после заката…


Роман проснулся с полузабытым ощущением тепла и мягкой истомы, как в детстве, когда в школу не надо, а можно понежиться в постели, не раскрывая глаз и потягиваясь. Но уже через минуту он вспомнил события ближайшего времени и сообразил, что дремать и наслаждаться некогда.

Вампир исчез.

На узком диване было уж чересчур просторно.

Роман рывком сел и огляделся. Каморку было не узнать: она вся светилась голубоватым призрачным светом, она благоухала ладаном, ванилью и свежестью и, казалось, вся была населена шепчущими тенями. Каморка теперь стоила люксовых апартаментов, но Станислав ушел.

А Роман почувствовал голод и ужас.

Все. Хватит с тебя. Наигрался.

И то. Ты же, Ромочка, обнаглел до последних пределов. Хозяина за руки хватал, дурацкие вопросы задавал, трепался, фамильярничал – это со старым-то вампиром! А он – добрейшее существо – в благодарность за сломанную рамку и не мешал тебе сидеть у него на шее. И ни звука против – грейся, упырь поганый, грейся. Но сколько же можно – ты ж весь день грелся.

Хорошего – помаленьку.

Роман вздохнул. Ну да, а ты-то уже навоображал себе! Приятель вампира! Или даже – товарищ! Да тамбовский волк тебе товарищ…

Роман потер ладонью замызганную подушку и поднес ладонь к лицу. От пальцев тонко пахло ладаном.

– Стасенька, – пробормотал Роман печально.

– Ты чего хочешь, Ромек? – отозвался вдруг вампир под самым ухом.

Роман чуть не подпрыгнул от неожиданности. Станислав вышел из тени, как сквозь стену прошел. Его русые волосы теперь были связаны в хвост, он был одет в замшевую куртку с бахромой, бархатные штаны и короткие сапожки. И он вполне мог бы позировать для нового портрета – городской вампир начала двадцать первого века. Только мрачный.

– Стаська! – закричал Роман в восторге. Право, обычно он лучше владел собой, но тут уж особый случай вышел.

Станислав улыбнулся.

– Ты отчего это всполохнулся, Ромек? – спросил он, присев рядом. – Куда я денусь?

– Кто тебя знает, черт полосатый, – Романа опять понесло. Он вдруг сообразил, что от тона ничего не меняется, что Станислав уже оценил Романа по каким-то личным критериям и решил, что Роман ему подходит. Вместе с трепом, фамильярностью и резкими словечками. – Это ж современный Питер, тут все, что угодно, может случиться.

Станислав кивнул, снова становясь мрачным.

– Та и случилось.

– Что такое?

Станислав хмуро дернул плечом.

– Она меня разбудила.

– Кто?

– Та живая пани из этого дома, – Станислав кивнул на потолок. – Прямо над нами.

– Как это – разбудила? Я думал, живые не знают, что мы здесь остановились.

– Не знать-то они и верно не знают, зато те, кому их дорога грозит наглою и грязною смертью, чуют. Душенька-то, как бабочка, бьется о плоть, как о стенку, желает на волю – и не может. И что, скажи, тому живому остается? Лезть в петлю? Так то ж не освободит душу, скорей напротив – напялит на нее новые цепи, потяжелей прежних…

– Так эта твоя пани что, больная? СПИД или что-то в этом роде?

– Она спала, это верно. Я ушел по снам, но так то ж и положено делать. А больная или нет – так это как ты на то посмотришь. Я ж не доктор. Я ж только чую – жить на свете ей стало тошно. Душа рвется к новому кругу, устала, стерлась. А смертному телу так от того больно, что пани может не сдержаться и зробить кепсьтво…

– Как-как?

– Как? А, сделать глупость. Вот, значит, и я…

– Ага, понятно. И что ж, это так у вампиров заведено? Вроде скорой помощи тем, кто может нарваться?

– Да. Старые Хозяева то называют «линия крови». Или «линия рока» – вроде как смертному существу на роду написана смерть в самое близкое время. И какая выйдет смерть, про то ведомо только смерти самой да господу богу на небеси.

– А, вот ты о чем… То есть, ты хочешь сказать, что если обреченный тебя позовет, а ты услышишь, то ты легко его отпустишь, да? А если не дозовется, то смерть будет грязной, да? Страшной, там, тяжелой?

Станислав кивнул.

– И ты поэтому говорил вчера, что в городе пахнет грязной смертью, да? Вампиры не успевают повсюду, куда их зовут, вроде бы их слишком мало для большого города… И поэтому случаются всякие страшные вещи – большие аварии, там, серийные убийства… Кому положено – тот все равно нарвется. Правильно?

Станислав снова кивнул.

– С ума сойти. То есть, вы… вы же совсем, получается, не то, что о вас рассказывают?! Да?

– Та отчего ж не то? Очень то. А если в тех историях, какие ты сейчас вспоминаешь, мы выглядим вроде дьяволов, так это оттого, что больно уж смертные боятся смерти. Не доверяют они миру и богу тоже не доверяют – да и где им доверять, если им обещают после смерти ад не одну сотню лет кряду… Да и то, не все там неправда. Ты ж, верно, слышал, сказать к примеру, что вампир к живому не ходит без зову? И коли нет в доме того человека, который очень желает, чтоб нежить полуночная его посетила, так вампир и во сне не переступит порога…

– Да, говорят. Только я как-то не так понял. Я думал, что зовут уже после второго раза…

– Какого «второго»? А первый-то как же? И что я тебе еще скажу, Ромек – что это за игры бог весть во что – второй раз или третий? То дурно и недостойно. Ты ж пришел забрать жизнь, выпить силу, а душу отпустить на волю, так и скажи, к чему тебе ее больше-то мучить? То ж все равно, что на охоте дурной выстрел – тебе есть надо, это верно, но божье-то созданье в чем виновато?

– Да, это круто. То есть, я имел в виду, это правильно, наверное… Только ты знаешь, я почему-то не слышу зова. И даже никогда раньше не слышал. Что же мне делать?

– Что делать. Пойдем-ка побродим.

Станислав легко встал и потянул Романа за руку. И Роман, растаяв от прикосновения вампира, с неожиданным спокойствием вошел за ним в тень, как в темную воду, расступившуюся и сомкнувшуюся снова. Было мгновенное чувство полета, а потом они вышли из темноты на освещенную фонарями весеннюю улицу. Стоял теплый пасмур, моросил дождь, тучи висели низко, ночь была мягкая и влажная, словно поцелуй.

И наполненная ощущением жизни. Роману показалось, что он слышит, как, шурша, растет трава и как раскрываются почки. Мокрый ветер пах далекими лесами. Мир набухал, будто бутон, готовый лопнуть и раскрыться цветком – и живое тепло текло потоками, молочно парными, нежными, отовсюду…

Роман улыбался пьяной бессмысленной улыбкой, которую было не согнать с лица. Весна несла его, как река, и он плыл в этом течении, чувствуя себя легким, как соломинка и необыкновенно свободным.

Ему понадобилось немало времени, чтобы опомниться.

– Что это, Стаська? – спросил он, когда экстаз чуть-чуть улегся. – Это ты делаешь, признавайся?

– Ну что ты говоришь, Ромек! Как же я могу – то ж божий мир и деяния тоже божьи. А просто это выход. Сон мира и один из многих. Ты ж раньше по снам не ходил, от тебе и дивно…

– Я тебя люблю, Стаська…

– От добре. Люби. То наше с тобою дело, Ромек – любить мир, жизнь, смерть, другие души… Что и случится грязным – мы очистим и отпустим. А любовь – та же сила, без нее нет Инобытия.

Женщина возникла вдалеке, в золотом сиянии фонарей, в мареве дождя, как-то неожиданно и ниоткуда. Она шла навстречу – и Станислав чуть ускорил шаги.

– Кто это? – спросил Роман, тоже невольно начиная торопиться.

– Тот, кто позвал. Иди.

У Романа упало сердце. Он пошел, не чуя ног, как на свидание, в странном, мерцающем, текучем пространстве, вдруг вспомнив свою первую встречу с Анной – было так же горько-сладко, больно и желанно, истомно и пропитано каким-то невозможным медленным нежным ужасом…

Женщина потянулась навстречу. Она была уже немолода, вероятно, лет около сорока, и выглядела странно светло, и излучала то же самое, что было на душе у Романа – ту же сладкую ожидающую боль. Роман вошел в волну ее ожидания – и они обнялись так просто, будто были старыми-старыми знакомыми – может, любовниками – и Роман поцеловал ее – влажные губы – горячая кожа – горячая кровь…

И в миг неиспытанного прежде откровения, горячей волны силы, нежности и странной ответственности Роман увидел, как стены с выгоревшими обоями, с китайским календарем, с зеркалом, в котором мелькнул фонарь, окружили их бледным туманом. Призрачная комната, где росли цветы в горшках, стоял шкаф с приоткрытой дверцей и спал на широкой кровати мужчина, укутанный одеялом с головой, возникла вокруг, пахнув нафталином, духами, потом, жареной рыбой – и медленно развеялась.

Роман стоял под фонарем, подставив лицо дождю, видел, как из тела умершей женщины растет трава и поднимается туман, и почему-то это было не ужасно.

Это было закономерно. Так же, как то же тело в ситцевой ночной рубашке, окоченевшее на постели, рядом с укутанным мужчиной – та смерть, за которой последуют новые рождения – из века в век…

Наваждение прошло, когда Станислав тронул Романа за плечо.

– Ох. Что это было, Стаська?

– Что. Линия крови.


Роман брел по улице, как пьяный. Бирюзово-зеленое небо пахло сырой свежестью, тучи разошлись, и на востоке мерцала белесая полоска будущей зари. Город был темен и тих; серые громады высотных домов спали глубоким сном и казались бы необитаемыми, если бы новый Романов слух не улавливал дыхания тысяч спящих людей.

Жизнь города. Люди, трава, деревья, кошки, небеса, воробьи, дождь, крысы, звезды… Город сонно дышал во сне, его дыхание очистилось от бензинового перегара и пахло теплым смешанным запахом огревающейся земли и едва обозначившейся зелени.

Рождения и тлена одновременно.

Роман тщетно пытался сосредоточиться на разлетающихся мыслях. Ощущения от тела и от мира были так сильны, что на мысли не хватало ни времени, ни энергии. Роман чувствовал, как легка стала его походка, как легок стал он сам – весь – как перышко, несомое ветром, но эта призрачная легкость вмещала в себя невообразимую силу. Роман будто спал, и ему снилось, что он – языческий бог. Фэйри. Странное существо, то ли из огня, то ли из ветра, но уж не из плоти…

И вдруг ускользающая мысль сама собой далась в руки.

Роман чуть не вскрикнул.

Я же умер! Линия! А я думал, идиот, что мне удалось обмануть Аннушку! Ой, дурак…

Аннушку привлекли не мои надуманные глупости! Просто все эти человеческие бредни вывели меня на линию рока – духовный поиск, понимаешь – и я был чертовски близок к тому, чтобы «зробить кепсьтво»! Она услышала за всей моей блажью совершенно настоящий зов обреченного и вышла на линию. Пришла помогать моей больной и дурной душе выйти на новый круг – одна, единственная из всех, не побрезговала моей грязной силой полуупыря! А я, тварь подлая и неблагодарная…

Роман с размаху нырнул в тень, как в омут. Переход из сна в сон был так резок, что Роман не вышел, а выскочил в новую реальность, столкнувшись со Станиславом и едва не сбив его с ног.

– Та что с тобой, оглашенный?

– Стаська, – проговорил Роман, запыхавшись, – нам надо поговорить.

Станислав чуть пожал плечами, показал глазами в сторону. Роман оглянулся.

Девушка-вампир дивной эльфийской прелести, тонкая, бледная, лунная, на которой вышитые джинсы и курточка в бахроме смотрелись, как какая-то языческая греза, смущенно улыбнулась.

– Я пойду, пан Станислав? Встретимся в «Лунном Бархате», или позовите меня, когда захотите… мне неловко задерживать вашего компаньона…

И неописуемой, незнакомой и незаслуженной улыбкой подарила Романа.

Роман чуть не завопил, что он – не компаньон великолепному Стаське – не стоит он того, что он будет ждать сколько угодно, что готов ноги мыть и воду пить, что… но Станислав положил ему руку на плечо, этим успокоил и помог опомниться.

– Извините, сударыня, – сказал Роман с чуть запоздавшей галантностью. – Мне жаль, что я помешал вашему разговору. Вы чрезвычайно любезны.

Девушка еще раз улыбнулась ему – ангельски – и исчезла в тени.

– Слушай… прости… – пробормотал Роман, с трудом отворачиваясь от места, где она только что стояла.

Станислав обернулся и посмотрел, как показалось Роману, слегка сконфуженно.

– Та что ты хотел-то?

– Стась, я… Я, понимаешь, спросить хотел. Вот что это за странные такие веревки привязывают некоторых вампиров к некоторым упырям, а?

Роман был совершенно уверен, что Станислав поймет вопрос, несмотря на некий метафорический сумбур – он и понял, но совершенно иначе, чем Роман думал.

Станислав нахмурился и потер щеку. И Роман вдруг усмотрел на снежной, мраморной белизне его кожи темное пятно – как длинную кляксу, мутно проступающую сквозь матовое стекло.

– Что это? – прошептал Роман, которому вдруг стало страшно.

– Что… упырья метка. Дыра. Упырь ранит своею жадностью к силе, злым голодом своим – того, кто беззащитен или раскрылся. Человека или нелюдя, это ему все равно. Делает дыру в его душе, да потом и пьет оттуда – пока до дна не выпьет. Упырь, Ромек, никогда не остановится – потому что ему всегда мало. А раненый – как все равно подстреленный олень, что капает кровью: далеко не убежит, а защищаться мало у него силы. Стоит только подойти к упырю поближе – как в рану тут же запустят лапы… или клыки… или мысли… И сожрут злость, сожрут волю, все чувства сожрут – ничего не оставят, кроме тоски…

– Неужели ты ее боишься? – спросил Роман с непривычной душевной болью, потому что видеть чудесного Стаську с таким потерянным лицом и понимать, что он боится грязного дохлого ничтожества, было совершенно нестерпимо. – Такую маленькую тварь…

Станислав вздохнул, грустно сказал:

– Ну не боюсь… но… гадко мне, Ромек. Больно мне гадко, что она ко мне присосалась, как пиявка, когда я не мог ничего с тем поделать. Гадко, что я был ей, как падаль вороне. Довольно. Не желаю больше говорить об этом.

Роман, у которого все внутри горело от стыда и вины, улыбнулся через силу и толкнул Станислава плечом, тоже через силу, неуклюже-игриво. Очень хотелось отдать. В первый раз Роману было слишком много того тепла, которым он располагал в данный момент, в первый раз ясно осозналось, что тепло должно быть непременно разделено с кем-то еще, иначе оно почему-то всерьез обесценивается… Станислав кивнул и подал руку. Он понял.


На сей раз Роман дежурил у подъезда.

Ночь была мягкая, серая, моросил дождь – и дожидаясь, Роман наслаждался чудесным запахом воды и мокрой земли. Весь мир был – сплошные текучие тени. Роман промок насквозь, вода текла с волос по лицу – и он стоял у подъезда, не заходя под козырек крыши, и поражался, как он мог до сих пор не знать о таком утонченном удовольствии – ночь, дождь, ожидание, раскаяние и любовь.

Ее ванильный запах и холодный ветер ее движений ощутились издалека. И еще не видя ее, Роман сообразил, что она одна. Его привела в мгновенный ужас мысль о том, что она может учуять и свернуть, но ей надо было домой, и она шла домой.

Она всегда была смела. Горда и смела.

Когда ее фигурка в длинном мокром плаще выплыла из пелены дождя, Роман преклонил колено.

Анна остановилась.

– Здравствуйте, – сказал Роман, глядя снизу вверх. – Простите мне мою чудовищную бесцеремонность. Я посмел сюда прийти только для того, чтобы вас поблагодарить. И сообщить, что раскаиваюсь, виноват и достоин страшной кары. Слепой щенок и больше ничего. Простите.

– Встаньте, пожалуйста, – сказала Анна.

Роман поднялся. Он умирал бы со стыда, если бы от Анны не исходило ощущения прохладного покоя. Как бы там ни было, она не боялась и не злилась сейчас.

Анна медленно подняла руку и провела по воздуху около Романова лица. Зачерпнула его силу кониками пальцев, поднесла их к губам, облизнула…

– Вы изменились, – сказала Анна задумчиво. – Ваша сила не пахнет гнилью. Вы выросли, Роман.

– Меня хорошо учили в последнее время, – пробормотал Роман, смущаясь.

– Некоторым вещам научить нельзя. К ним либо приходят, либо нет. Я думала, что вы никогда к ним не придете. Не потому, что вы глупы или что-нибудь в этом роде – просто не сможете.

– Упырь? – спросил Роман печально.

– Да, – сказала Анна после секундной заминки. – Это так называют. Этого я боюсь. И многие Хозяева боятся. Как люди – крыс. Инстинктивно. Простите.

– Это вы простите. Я тогда ни черта не понял.

– Зато теперь начинаете понимать. Из-за этого я не держу на вас зла.

Разговор этот грел Романа, как лесной костер. Ему было бы неловко в этом признаваться, но в глубине души он наслаждался тем, как дурная и жадная похоть сменилась внутри тихой нежностью. Капельки Аннушкиной силы уже не дразнили – они воспринимались, как неожиданный дружеский дар.

Роман грелся и таял, но неожиданный болезненный удар по нервам, отдавшийся в висках и в сердце вдруг вышвырнул его из молочного тепла. Это было так резко, что Роман невольно схватился за грудь.

Внутри него, прямо у него в голове, прямо в мозгу – или в душе – кричала женщина. Ее вопль – воплощенный ужас вперемежку с дикой болью, вспорол все внутри холодным острием, проткнул, как копье – и не было спасения, и несколько бесконечных секунд было непонятно, что делать и куда бежать. А потом понимание пришло.

Темная высотка через двор. Тускло освещенное окно в восьмом этаже. Сорок пять. Седые короткие волосы. Выцветшие, выплаканные глаза. Иссохшее тело. Неоперабельный рак. Наркотики. Одна.

Роман выпрямился.

– Я должен извиниться перед вами, Аннушка, – сказал он. – Видите ли… меня зовут.

В глазах Анны вспыхнули острые блики.

– Вы слышите, Рома? – спросила она нежно. – Вы можете слышать?

Роман кивнул, думая о женщине на восьмом этаже.

– Я не буду вас задерживать, – сказала Анна. – Но вы позволите поцеловать вас на прощанье?

– Я как будто недостоин… – начал Роман, но Анна перебила:

– Послушайте свою Мать Во Мраке, Ромочка.

Отпираться дальше было немыслимо. Роман нагнулся, обнял ладонями Аннушкино лицо и поцеловал ее в губы. И ванильным холодом…

… потянуло от мерцающей золотистой воды. Апельсиновая полоска узкой зари рдела над Петропавловским шпилем и белесые небеса уже лучились близким утром. А камень набережной был холоден и шершав, и шелковый подол выпускного платья трепал ветер, и ночь, казалось, замерла в предутренней минуте – навечно, навечно…

… ой, ну что ты, Максик, по-твоему я – такая уж смешная дурочка, да? Верить в нечистую силу – в наше время, в нашей стране… – О, комсомолка, спортсменка, отличница – и красавица! Что ты делаешь тут со мной – воплощенным предрассудком – у-у-у! – Ну прекрати ребячиться! Лучше расскажи, как ты делаешь этот фокус с зеркалом? – Сеанс черной магии с полным ее разоблачением… – У тебя Булгаков есть?! Ой, дай перечитать! – А ты меня поцелуешь? – Я не целуюсь с вампирами… почти никогда…

…а если мне жалко?! Если я уверена, что жизнь – неописуемо ценная вещь, и ее нужно продлевать и спасать любым способом, не смотря ни на что?! И убийство… – Вот оно, Аннушка. Убийство. Ты боишься нанести удар милосердия, предоставляя человека в смерти самому себе. Не можешь проследить его путь – от встречи с тобой до встречи с собственной судьбой в виде убийцы или еще какой-нибудь раздирающей боли. Боишься взять на себя ответственность – и думаешь, что этим спасешь человека от его судьбы? – Судьба – это глупость, Максим. – Нет, судьба – это то, что написано у каждого на лбу. Думаешь, ты выбираешь себе жертву, или бог с чертом тебе ее выбирают? Ничего подобного, человек выбирает жизнь или смерть только сам…

…милая девочка, откуда я знаю, что ты – моя смерть? – Знает ваша душа, Семен Петрович. Душа чувствительнее, чем мы думаем, только мешать ей не надо… – Золотая моя, уж ты-то должна знать – нет у меня никакой души. Умерла. Уже давно умерла. Это я тут подзадержался… воровать и подличать… да… – Вы ошибаетесь. Вы только усыпили ее в себе. – А ты, дорогая моя смерть, пытаешься разбудить? Не стоит, девочка, не стоит. Убивай так, как есть – полумертвым… знаешь, как это тяжело – жить полумертвым? – Я чувствую, Семен Петрович. Мне жаль. Правда, жаль… – О, это сильно – жаль. Мне самому себя не жаль, а уж тебе… Неважно. Скорей бы. Только вот скажи мне напоследок, что там? Ты ведь знаешь, что со мной там станется, а, девочка? – Простите меня… простите… этого не знает никто… даже сама смерть… разве что – будет иначе. Может быть – лучше…

… холодные бриллианты росы. Трава – голубая в предутреннем свете, и небо подсвечено близкой зарей, и день воскресает из ночи – и так каждый раз – все умирает и рождается снова, а я – убийца – который раз рискую, дожидаясь рассвета, чтобы еще раз убедиться, что все убитое непременно воскреснет, потому что в этом – светлейший смысл бытия…

… ты понимаешь, что зла – нет? Ну нет в мире зла! Мир мудр и добр, а зло в него тащат люди. Только люди, ни ураганы, ни цунами, ни болезни – могут причинить настоящую рану миру, гноящуюся, трудно исцелимую… одна душа ранит другую, а другая болеет много жизней подряд… местью, злобой, подлостью… и наше дело – хотя бы попытаться это все залечить… освободить – и дать ране затянуться… там…

… а я-то уж заждалась, доченька…

… люби меня. Мне страшно, моя ответственность – моя могильная плита, это такая тяжесть, такая тяжесть, Максик… только не оставь меня на этой дороге, она слишком темна для меня одной! – Что за пугало ты опять усмотрела? Успокойся, дитя, не бойся, дитя – в сухой листве ветер шуршит… – Не шути. – Ладно, серьезно. Хочешь, чтобы я поклялся? Женщины любой эпохи обожают любовные клятвы. Ладно, клянусь. Вечностью. Ты же моя возлюбленная и дочь – как оставить тебя, светлая дурочка…

… и лунный луч растворяет в себе вытянувшееся невесомое тело – вот в этот-то момент ты и чувствуешь себя частью мира по-настоящему. Ты – туман. Ты – ночной ветер. Ты – колеблющаяся тень. Ты – страж…

… тетенька, я умру? – Ну что ты! Разве ты не знаешь, что никто не умирает? Ты просто улетишь отсюда. Я поцелую тебя, ты станешь легким-легким и улетишь туда, где никогда не бывает больно, где светло, тихо и чудесно – как на заре… и ты там отдохнешь, а потом вернешься обратно, когда захочешь. Договорились?..

Роман встряхнул головой. Руки Аннушки еще лежали у него на плечах. Она улыбалась и смотрела нежно – и Роман тоже улыбнулся.

– Если я еще когда-нибудь приду, матушка, Максим не развеет меня по окружающей вселенной?

Анна рассмеялась.

– Максим не мешает юным вампирам выражать сыновние чувства.

– А в любви объясняться?

– Тоже не мешает. И я тебя люблю, Ромочка, Дитя Во Мраке. Все. Иди. Я и так уже…

А Зов, линия крови, уже пробивался сквозь Аннушкину силу. Роман понял, что «и так уже», слегка устыдился, поцеловал Анне руку, чуть коснувшись губами холодных пальчиков, и инстинктивно задержал дыхание перед тем, как нырнуть в тень.

Его ждали.


Милка ужинала.

На сей раз ужином была старая бомжиха. Милка предложила ей ночлег у себя в квартире. Милкина квартира давно уже напоминала гибрид склепа с помойкой, там воняло тухлятиной и сыростью, затхлый воздух стоял между наглухо забитыми картоном и фанерой окнами, как гнилая вода, уцелела только пара тусклых лампочек и по углам валялся грязный хлам, но бомжиха не удивилась и не испугалась. Она уже ночевала в примерно таких же квартирах.

Она просто расположилась на засаленном продавленном диване, оставшемся от отца, воняя гнилью и мочой так же, как и сам диван, а Милка просто подобралась поближе, когда она захрапела, и перерезала ей горло все тем же ножом. А потом выпила ее кровь прямо из горла.

Кровь была невкусная. А мясо – и подавно. Какая-то тухлая дохлая кошка. Тощая – одни кости – и насквозь гнилая. Но где взять другое? Страшно…

После того, как Принц пропал, Милке все время было страшно.

Первое время она вообще не выходила на улицу – сидела целые ночи перед телевизором, размышляя, что теперь делать. А потом голод стал так нестерпимо силен, что пришлось выйти волей-неволей.

Вместе с голодом усилилась и злоба. Они все виноваты, что у Милки опять скрючились пальцы и ногти покрылись какими-то заскорузлыми синими наростами. Они виноваты, что засыпать стало тяжело, а просыпаться больно, будто все кости заржавели. А самое главное: они виноваты в том, что у Милки украли Принца.

Им всем нужно было отомстить. И Милка превратилась в ночной кошмар для тех, кто выглядел безопаснее всего, потому что сам боялся.

Ей попадались бомжи и бродяги, бездомные дети и загулявшие до смерти пьяные – не часто, но достаточно, чтобы иногда утолять голод и злобу. Выпитая кровь грела ненадолго – и Милка делалась все голоднее, а поэтому – все хитрее и безжалостнее.

Иногда на улице ей казалось, что ночной ветер пахнет Принцевой кровью. Но всегда только казалось. Мир был – помойка. Отовсюду воняло гнильем, тухлые лужи растекались под ногами, загаженные дороги сочились весенним гноем – и Милка дышала отравленным воздухом, не понимая, что это ее собственный запах…

Милка бросила обгрызенную бомжихину ляжку и встала. Пропитанная ядом мертвечина только раздразнила ее голод и злобу. Все внутри болело ломающей нудной болью – и кости, и набитый, тяжелый, но несытый желудок. Мутило – и впору было вывернуть из себя ошметки мяса и выпитую кровь, но жалко было, жалко! Где возьмешь другое?

Милка в сердцах, торопясь, дергая, швыряя, распихала куски бомжихи по полиэтиленовым пакетам, кучей засунула их в холодильник. Голову с закаченными глазами, с пегими клоками сальных волос в кровавых ошметках и кишки с омерзением сгребла в мешок для мусора. Намочила половую тряпку и ногой развезла кровавую жижу по грязному полу.

Надо же привести квартиру в порядок.

Потом Милка с проклятиями натянула пальто, обмотала голову платком и влезла в ботинки. Надо идти к мусорным бакам – не в мусоропровод же выкидывать эту заразу! Вот так каждый раз – поганая домашняя работа! Никак не избавишься от грязи раз навсегда – все время накапливается и накапливается. Глаза бы не глядели!

Милка выключила мертвый пыльный светильник, не взглянув в ослепшее зеркало, тщательно заперла дверь и вышла на улицу.

Моросил дождь. Мир расквасился и размок. Под ногами хлюпала вода, идти было тяжело и мерзко – дико мерзко и тяжело делать каждый следующий шаг. Двигаться всегда было противно, но сейчас двигаться было противно вдвойне. Бросить бы все это дерьмо прямо здесь и пойти домой – лежать, смотреть телевизор…

Опасно.

Милка привычно прошла несколько дворов – страх заставлял ее относить окровавленные объедки подальше от собственного логова. В этот раз она выбрала помойку около пижонского кирпичного дома, заселенного, судя по стеклопакетам и торчащим из окон «тарелкам» спутниковых антенн, «новыми русскими». Европейского вида чистенькие бачки на колесиках стоят прямо у подъездов – подумаешь, какие мы… Бросила пакет в бачок прямо сверху, не стала закапывать в мусор – найдут так найдут, пусть этих богатых тварей в милицию затаскают, так и надо…

И тут в гнилом воздухе повеяло сладким холодом. Запах был так восхитителен, что Милка помимо воли облизнулась и сглотнула, а уж потом обернулась, совершенно отчетливо ожидая увидеть Принца.

Не увидела.

Высокая, холеная, бледная, жутко красивая девица стояла перед ней, меряя ее странным напряженным взглядом. Огромные глаза девицы окружала густая тень длиннущих ресниц, отчего глаза казались еще больше и темнее; толстенная глянцево-черная коса, перекинутая через плечо, перевитая зеленой лентой, кончалась где-то ниже колен, обтянутых золотыми чулками; короткая куртка болотного цвета выглядела как-то по-военному, а туфли на безумных «шпильках» были как из полированного железа склепаны.

И похоже все это было на панночку из старого фильма «Вий», с Куравлевым в главной роли, только переодетую по-современному – до того показалось Милке похоже, что она стала ждать, когда кровавая слеза выкатится на щеку у девицы из глаза.

Это было совершенно не страшно. Милка не боялась женщин. К тому же нож лежал в кармане ее пальто.

А девица между тем совершенно не собиралась плакать кровью. Она с брезгливой гримасой протянула руку к Милкиному лицу, отдернула и, как показалось Милке, принюхалась к кончикам пальцев. Потом вытащила из кармана платок и начала их вытирать, не сводя с Милки глаз.

– Вам чего надо? – спросила Милка, совсем осмелев.

– Как звать тебя? – спросила девица в той манере, которая отличала одну Милкину знакомую хохлушку.

– А вам какое дело?

– Ты его знаешь, – сказала девица утвердительно.

Милка похолодела. Она как-то сразу поняла, о ком идет речь. О Принце. Ничего себе…

– Кого это – «его»? Никого я не знаю. Дайте пройти.

Милка сделала шаг в сторону – и девица сделала шаг в сторону.

– Людмила, – сказала она медленно. – Ты его знаешь, Людмила. Ты знаешь его близко. Где он сейчас?

– Да не знаю я никого, чего ты ко мне пристала! – взвизгнула Милка, пораженная тем, что девица угадала ее имя. – Отвяжись от меня!

– Портрет, – сказала девица дрогнувшим голосом. – Ты нашла портрет, да?

И Милка вдруг услышала в тоне девицы муку кромешную, смертную, неизбывную – совсем как ее собственная тоска по Принцу и по его любви. И поняла, что у девицы с Принцем что-то было, а прошло совершенно без всякой посторонней помощи. Без всяких колдунов и злых чар. Принц ее просто бросил – и все.

Ради Милки.

Эта мысль выпрямила ссутуленную Милкину спину.

– Да, нашла, – сказала Милка снисходительным тоном счастливой соперницы. – И дальше что?

– Где ж он?!

– Портрет? Знаешь, – Милку понесло восхитительное чувство злорадства и превосходства, – я рамку разломала, и он вышел. Ко мне. А портрет я выкинула. Он стал как тряпка.

– Где Стась?! – прошипела девица совершенно змеиным шипом.

– Не твое дело! – с наслаждением бросила Милка. – Он мой. Он меня любит. И тебе там делать нечего.

Говоря это, Милка не сомневалась ни в едином слове. Он – ее. Он ее любит. Он вырвется из лап колдуна и вернется. Говоря это и думая это, Милка вдруг почувствовала себя совершенно счастливой.

– Ты пила его кровь? – шепотом, измученным злым выдохом спросила девица.

– Да, пила, – сказала Милка с вызовом. Она совершенно точно помнила, как это было. Она уже все переписала и поставила в конце штамп «с подлинным верно». Никакой полиграф не уличил бы ее во лжи. – Он мне сам дал. Он руку надрезал вот тут и дал мне выпить крови… Несколько раз. И поклялся, что мы всегда будем вместе. А еще говорил, что ни одну женщину он не любил так, как меня.

По лицу девицы прошла судорога, и ее верхняя губа вздернулась, обнажив кошачьи клыки.

– Ты врешь! Ты все врешь! – но она поверила, поверила!

– Это правда! – выкрикнула Милка. – Ты знаешь, что это правда!

– Где он? Я хочу спросить у него!

– Он тебя видеть не хочет! Он никого не хочет видеть, кроме меня!

Девица выпрямилась.

– Вот как… – сказала она вдруг спокойно и задумчиво. – Стась не хочет меня видеть… И ты не хочешь мне помочь… Хорошо. Я сама его найду.

– Не найдешь, – сказала Милка, истекая злорадством.

– Поглядим, – сказала девица, и ее вишневые хохлацкие глаза вспыхнули темным кровавым огнем.

Это было последнее, что Милка видела. А последним, что она почувствовала, был невероятный, раздирающий, космический холод…

Девица перекинула косу за спину, осторожно, чтобы не испачкать туфли, обошла груду вонючего тряпья в луже гнилой слизи и скользнула в тень так, будто сама была тенью.


Роман танцевал вальс.

Его партнерша, бледная, грустная, в вечернем платье цвета сумерек, с белыми розами в темных локонах, с опущенными глазами, чуть касалась его руки кончиками ледяных пальцев – и ее сила мерцала вокруг нее звездным туманом. Роман вспоминал что-то, чего не пережил, у Романа кружилась голова, он танцевал, как кавалергард на балу, бесконечно, почти бездумно, блаженно, не чувствуя ног. Роман был влюблен.

Если чутье не обманывало его, его партнерша была старше его лет на двести. И танцевать она умела очень здорово. Старая школа.

Познакомила с ней Романа Аннушка. Дивным теплым вечером, в этом чудном местечке под названием «Лунный Бархат» – то ли клубе вампиров, то ли станции на дороге между мирами. Подвела к столику в углу, где грустная дева сидела одна, смотрела, как свет свечи отражается в бокале кагора и слушала нежнейшую музыку – флейту и скрипку. Сказала:

– Зизи, я привела тебе кавалера на этот вечер.

Зизи печально улыбнулась и кивнула. И для Романа началась лунная поэма. Скрипка рыдала, свечи мерцали, Роман танцевал вальс, потеряв ощущение времени и пространства, и его партнерша не отнимала руки, и улыбалась все так же печально, и, глядя в Романово лицо, вспоминала прошедшие годы и старых друзей, и ее воспоминания врезались в Романову душу, как плач скрипки.

А темный зал был освещен множеством свечей. Из затененных углов тянуло ладаном и болотными травами. Посетители, которых было немного, и которые были очаровательны, как эльфы, улыбались и кивали головами – ив Романовых глазах плыли их нежные бледные лица, светящиеся своим собственным лунным светом. И Стаська с какой-то туманной принцессой пили дымящуюся кровь из хрустальных бокалов. И Роман чувствовал себя совершенно счастливым в этой обители Вечных Князей – только никак не мог придумать, о чем заговорить с печальной Зизи, чтобы она начала улыбаться.

А она взяла и заговорила сама.

– Вы интересный мальчик, Ромочка, – сказала Зизи в паузе между мелодиями. – Мне очень нравится ваше время. Когда я была моложе, меня пугала перспектива остаться одной в чужом для меня мире лет сто или двести спустя – и я была такая смешная дурочка… Вы не поверите, но меня пугала мысль о конце света…

– Это естественно, сударыня, – сказал Роман самым светским тоном. – Вы же воспитывались в такое время…

– О, нет… Время было тихое. Вот потом… все эти войны, революции и прочее… Эти потери… Потери без конца, потери, которых не должно бы быть… простите, мой милый, я не должна хныкать в обществе малознакомого юноши, но мне отчего-то кажется, что вы с вашей безумной историей сможете меня понять. Я ощущаю ваше одиночество и вот, рыдаю вам в жилетку, как товарищу по несчастью…

– Неужели вы одиноки? – поразился Роман совершенно искренне.

– А что вас удивляет? Мой наставник мертв уже восемьдесят лет. Мои старые друзья уходят один за другим – не стоит думать, что Вечность вампира это то-то большее, чем facone de parler, слова… Все в мире смертно, увы… хоть мы и менее смертны, чем люди, если можно так выразиться…

– А поклонники? Вы же удивительная женщина… э…

Назвать ее Зизи у Романа язык не повернулся.

– Елизавета Платоновна. Хотя у современных молодых людей в обычае называть даму полуименем с первой же встречи, а отчества приберегать для старух и старых дев. Полагаю, что вы можете называть меня Лизой, Ромочка.

«Ага, я, значит, не Роман Эдуардович именно потому, что слишком мелкий гвоздик, ребенок для нее», – подумал Роман и сказал вслух:

– Современные молодые люди ужасны, да? Они не стоят вашего внимания, Лиза?

– Ах, нет, отчего же… но молодым людям нужен наставник, а я такая беда в качестве учителя…

В голосе Лизы послышалось настоящее страдание. Роман почувствовал сильное желание обнять ее и прижать к себе, поцеловать, отдавая силу, отогреть – и сам себе поразился.

– Вот совсем недавно, когда прошлый век пришел к повороту и было такое тяжелое темное время… Мне повезло встретить такого светлого юношу… и что из того? Женщина – негодный покровитель, а лично я – негодный вдвое. И этот мальчик – на небесах, я уверена, ибо в глубине души еще верю в бога… а я вот… служу дьяволу… О, нет, я не должна вам этого говорить! У вас все впереди. Вы талантливы как Хранитель, вы на своем месте, не слушайте меня…

– Может быть, вы позволите мне быть вашим товарищем? – спросил Роман, пытаясь справиться с сильным волнением. – Хотите моей силы, Лиза? Выпейте!

– Нелепый мальчик, – Лиза невольно улыбнулась. – Как можно так вот предлагать – сами не знаете, что говорите, право! И я вам не пара. Я позволю себе заметить, что вам тоже нужен учитель, а чему вас может научить растерявшая силу и друзей одинокая женщина? Я – вздорная старуха с тяжелым характером, и к тому же жестока и ветрена. В вашем случае было бы лучше держаться Аннушки – девочка неглупа, добра и уже кое-что понимает, а еще лучше – пана Станислава. Он к вам благоволит, это старый сильный Князь… только вот я слышала, что его безумная полячка вернулась в Петербург из Кракова…

– Вот видите, – сказал Роман с нежной улыбкой. – Ядвига будет недовольна, если какой-то мальчишка сунется ей под руки. А Аннушкин покровитель меня недолюбливает.

Роман чуть не фыркнул, вспомнив виртуальное мордобитие в подворотне. Его врожденный сарказм, вероятно, сделал всплывшую в воображении сцену очень смешной – Лиза уткнула носик в ладони.

– О да! За что бы герру Максимилиану любить вас? Ну и что прикажете делать?

– Возьмите меня в пажи, – посоветовал Роман.

По залу поплыла мелодия нового вальса. Роман протянул руку и Лиза, чуть помедлив, подала свою.

– Хорошо. Но до первого выговора или до тех пор, пока вы сами не сбежите от меня. Только уговоримся, что вы не станете распускать обо мне мерзкие сплетни, как о старой карге, загубившей вашу цветущую юность.

Роман рассмеялся. Он отдал бы правую руку за поцелуй Лизы – и знал, что это от него не уйдет.

Они снова пошли танцевать.

Между тем дом, предназначенный на снос и горящая смола в тазах, подобранных на помойке, отошли в прошлое. Настоящие упыри обожают респектабельность.

Роскошный зал, отделанный под евростандарт, изысканно сумрачный, со стенами в цепях и поддельных факелах, был полон людьми. Они, полубезумная толпа с горящими глазами, с голыми руками, изуродованными шрамами разной степени свежести, в цепях на голых поцарапанных шеях, тянулись к эстраде, подсвеченной кроваво-красным лучом. На ней, не отражаясь в многочисленных развешанных вокруг зеркалах, развевая черной хламидой, держа в руках кинжал с витой чеканной рукоятью, стоял упырь Василий, гладкий, самодовольный от сытости, уже совершенно не похожий на движущийся труп, ловивший крыс в мусорных бачках. Его покрытая рубцами, ухмыляющаяся мертвая морда была преисполнена мистического вдохновения. Он проникновенно вещал:

– …а также те, кто свистит во флейты из человеческих костей, и вы, носящие одежды из человеческих кож! К вам обращаюсь и взываю! Те, кто приносят жертву, хотят вечности!

– Вечности!!! – взревел зал в исступлении.

– Те, кто приносит жертву, хотят вечности! – мощные усилители превратили голос в рев, но он не перекрывал воя ошалевшей толпы.

– Вечности!!! – визжали прихожане Романовой Церкви Упырьего Корма, царапая себе лица и полосуя запястья ножами и бритвенными лезвиями. Кровь текла ручьями в стеклянные чаши, хлестала на пол, фанатики топтали ее и скользили по ней; кто-то, то ли от водки, то ли от крови, грохнулся в обморок – и обезумевшие соседи размазывали его кровь коленями, облизывали его разрезанные запястья, задирали к эстраде окровавленные лица…

– Вечности!!!

Запах перегара, дезодорантов, спермы стократно перекрывался металлическим запахом крови. И в этом душном отравленном воздухе, как в нежном бальзаме, купался упырь, успевший выучить правильные слова. Ира относила за сцену чаши, полные крови и приносила новые. Они оба были настолько счастливы, насколько только могут быть счастливы упыри – их вечный голод был утолен, а вечное злорадное презрение к живым удовлетворено.

– Тот, кто смотрит на вас, выбирает достойнейшего! – крикнул Василий глумливо. – Достойнейший получит вечность!


Роман неторопливо шел по улице.

Весенняя ночь была матово-голубой, как чернила, разбавленные молоком; фонари тускло светились через один, и весь мир был полон майской истомы, начиналось это время безлунья и безвременья, томные ночи, лишенные теней, молочные и золотые, с полосками мерцающего огня на горизонтах, ночи, пахнущие сладкой зеленой свежестью – предощущением будущих рождений.

Роман упивался ночью. Мир был чист хрупкой младенческой чистотой. В нем не находилось места грязи и злу; неизбежная человеческая боль слышалась негромко, как-то издалека – люди в большинстве своем не рвались умирать в эту ночь. Роман отдыхал. Он был слишком сыт любовью и силой, чтобы рыскать в поисках крови, не глядя вокруг.

Однако блаженная безмятежность продлилась недолго. Возникшая линия крови вдруг отозвалась в душе фальшивым звуком, как лопнувшая струна – это был не обычный зов, это было очень неприятно.

Роман встряхнулся и прислушался. Он уже привык слышать голоса смерти, это бывало грустно или блаженно, в самом крайнем случае – вызывало боль сожаления, но никогда раньше это не было мерзко. Роман удивился.

Все его существо отчаянно сопротивлялось желанию идти на зов и смотреть, в чем там дело, но любопытство пересилило муторную гадливость. Роман решительно повернулся в том направлении, откуда будто падалью тянуло, и пошел, старательно ускоряя шаги, кусая губы и морщась.

Пройдя несколько спящих высоток, Роман вышел на перекресток напротив ночного бара. Тут, в расплескавшемся синем и красном навязчивом свете, он и обнаружил источник зова.

Молодая женщина с полным туповатым лицом, накрашенная так ярко, что тени вокруг глаз и губная помада казались в сумерках черными на бледном лице, стриженная, небрежно осветленная, в дешевой коже, стояла и курила около входа в зал игровых автоматов. Она выглядела скучающей и сонной, но Роман учуял нестерпимо сильное чувство, которое было затянуто скукой и сонливостью, как флером.

Голод.

Романа передернуло. Он видел живого упыря, кандидата на грязную смерть, видел эту ее смерть – скорее всего, убийство – и чуял ее отвратительный запах. Захотелось тут же бежать без оглядки, но когда он был уже готов удрать, наплевав на все свои новые кодексы, женщина заметила его.

Она бросила окурок, глядя на Романа во все глаза. В ее взгляде загорелся откровенный голод и дикая жадность упыря. Взгляд слизывал силу так явственно, что Романа затошнило.

Он замешкался на мгновение – и этого мгновения хватило женщине. Она облизнула губы и быстро пошла Роману навстречу. Бежать теперь было глупо. Роман остановился, инстинктивно скрестив руки на груди, неосознанно сощурившись и вздернув верхнюю губу.

Женщина чуть притормозила. На ее лице мелькнуло выражение страха и вожделения. Она снова облизнула губы и хрипло спросила:

– Молодой человек, не подскажете, который час?

– Четвертый, – огрызнулся Роман совершенно против воли. Он уже хотел идти, но женщина, обклеивая его вожделеющим взглядом, умильно спросила:

– Ну чего вы такой сердитый? Такая погода хорошая, весна…

Она потянула руку, чтобы дотронуться до Романова рукава – и Роман шарахнулся назад.

– Не прикасайся ко мне! – прошипел он рысьим шипом, обнажая клыки – и тут его осенило.

Вот так он, жалкий, грязный смертный, на две трети упырь, жадный, жестокий и тупой, пялился в метро на Феликса, а потом пристал к нему с идиотскими вопросами, когда хотелось только прикоснуться – впитать в себя – растворить в себе – сожрать – уж называй вещи своими именами! Вот так же он шлялся по ночному городу с голодными глазами, выискивая тех, кто мог бы заполнить хоть чем-нибудь его пустоту. А они, те самые, кто мог бы, вот так же скалились и фыркали, и отдергивались, и ругались ужасными словами, а он считал их подлыми снобами, ненавидел и хотел одновременно… Интересно, какой омерзительной и грязной смертью умерли бы вы, сударь? Если бы Аннушка не попыталась помочь вашей несчастной душе выйти на новый круг…

А женщина смотрела на Романа глазами избалованного ребенка, которому показали и не дали пирожное – обиженно и сердито. И уязвленно.

И Роман с трудом улыбнулся.

– Я не люблю, когда меня трогают незнакомые дамы, – заставил себя сказать игриво и весело. – Просто не люблю.

– А меня зовут Нина, – отозвалась женщина с готовностью.

Она уже и думать забыла о злости, об обиде, она уже заискивала и лебезила, и ее голод сочился из глаз, как гной, а Роман вдруг почувствовал вместо омерзения совершенно абсурдную жалость.

– Сестренка, – прошептал он упавшим голосом.

Она осклабилась той искусственной пустой улыбкой, которой такие люди и нелюди заменяют улыбку настоящую, и придвинулась к Роману. Он заставил себя не отстраняться – и женщина обхватила его за шею, потянулась губами к лицу, в экстазе голодного при виде жратвы, в необоримом вожделении…

И Роман, борясь с тошнотой и гадливостью, снова улыбнулся через силу и поцеловал ее в губы.

Потом несколько бесконечных мгновений, под этим дивным молочным небом, заляпанным кляксами режущего рекламного света, он пил ее жадность и злобу, ее глупость, ее неумение жить и страх умереть, пил ее нелюбовь, пил ее мертвенный холод и жар ее похоти, пока не почувствовал, как уже совершенно чистая сущность покинула потрепанную оболочку, уходя туда, куда не может проникнуть далее всевидящий взгляд вампира.

Роман медленно и осторожно опустил на мостовую обмякшее тело. Светофоры на перекрестке мигали желтыми глазами, световая реклама казино плескала синим и красным на ее мертвое умиротворенное лицо. Роман присел рядом на корточки.

– Не забудь вернуться, только, пожалуйста, будь другая, – сказал он нежно и поправил ее жесткую крашенную челку…


Макс ДАЛИН БЕРЕГ СТИКСА | Берег Стикса | Часть вторая КУКЛА