home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть вторая

КУКЛА

… Но один громкий звук – и покатятся кости,

Один громкий крик – и обвалятся крыши…

Боже мой, не проси танцевать на погосте!

Боже мой, говори по возможности тише!

«Наутилус Помпилиус»

… Значит, наша война – это наша любовь,

И в этой войне льется нужная кровь!

Значит, наша любовь – это наша война,

И нам этой битвы хватает сполна!

«Наутилус Помпилиус»

… Они любят стриптиз – они получат стриптиз!…

«Наутилус Помпилиус»

Вот тебе работа.

Вот тебе стоны ночного ветра в антеннах на крышах высотных домов и истерический лай бездомной собаки. Вот тебе стук шагов, шуршание шин, звяканье банки из-под пива, с которой забавляется ветер. Вот тебе скрежет трамваев по замерзшим рельсам, грохот грузовиков, визг тормозов, вопли противоугонной сигнализации, вопли пьяных подростков, вот тебе нервная ночная тишина Питера – сделай себе из этого музыку.

Пляши, куколка, пляши!

Вот тебе глухой мрак подворотен, вот – лиловое молоко фонарей, вот блеск асфальта, вот низкие рыхлые небеса – и неоновые лучи шарят по ним бесстыдными зелеными пальцами. Вот тебе черные ветки, серые стены, расписанные скабрезностями, освещенные неживым электрическим светом, вот – автомобильная эмаль, в которой отражается красный огонь, вот тебе колючки звезд, нарезка желтых окон, блестки луж. Вот орнамент вывесок, вот пестрые клочья рекламных щитов, вот осколки стекла и дым из мусорного бачка, вот – ночной ветер и запах распада. Сшей себе из этого концертный костюм.

Пляши, куколка, пляши веселей!

Вот тебе опустевшая мостовая, вот красивый контраст между светом и тьмой, вот – залитый пивом и кровью песок в глухом дворе, под косым фонарем, вот – бетонная клетка, вот – покрытая битумом крыша, вот мощенная брусчаткой площадь перед дорогим супермаркетом. Вот – заасфальтированная площадка напротив дежурной больницы, освещенная окнами морга – вот тебе сцена, выбирай.

Пляши, куколка, пляши! Пляши!

Вот тебе партнер… И не для того тебе партнер, чтобы заглядывать в глаза, и не задерживай дыхание, и не отнимай руки, и не кусай губ. И позволь поцеловать себя под занавес, при свете холодных прожекторов, в последний миг, под восторженными взглядами. И ни о чем не жалей. Ни о чем…

Пляши, куколка, пляши! Спляши напоследок…


За окном стоял глухой мрак.

Лариса знала, что нынче – первая ночь полнолуния, это было необходимое условие, и это условие соблюли, но луна, вероятно, освещала задний двор дома. Из окна было видно только небо, пустое и черное, как провал в никуда, без луны, без звезд, без облаков – слепая бесконечная тьма. И все.

Шестнадцатый этаж – электрический свет спящего города остался внизу. Здесь же гуляли черные ветра – и Лариса слышала, как дрожит под напором ночи холодное, как лед, оконное стекло. Лариса боялась высоты; ее подташнивало при мысли о ветреной бездне, отделенной от нее тонкой перегородкой бетона. Она бы с удовольствием повернулась к окну спиной, но ее усадили так, как было должно, и она глядела в черноту между тяжелых бархатных штор.

Комната была обставлена с претензией на тяжеловесную роскошь. При электрическом свете современные подделки под готический стиль смотрелись забавно; сейчас – жутко. Будто хозяйка дома намеренно сделала все возможное для превращения в полумраке своей уютной гостиной в заброшенный склеп. Почему – склеп, подумала Лариса, ничем не похоже, но ассоциация никак не выходила из головы.

Вокруг горели свечи. Ей всегда нравился живой огонь, она любила смотреть, как пространство смыкается вокруг, становится как бы теплым чревом дрожащего света, создает ощущение защищенности и уюта – так было всегда, но не сегодня и не здесь. Здесь длинные скорченные тени ходили по стенам, будто бы и не соответствуя движениям находящихся в комнате людей, будто сами по себе, по какой-то странной недоброй воле, возникшей в их плоском, сером, качающемся мирке. Лица Риммы, Антона и Жорочки, освещенные дрожащим желтоватым светом, в глубоких черных провалах теней, сами казались восковыми, как посмертные маски. Ну вот, откуда опять, подумала Лариса. Всегда, абсолютно всегда лица при свечах выглядят так. Глупости.

Глупости.

Огоньки свечей плыли в большом стеклянном шаре на трехногой подставке – от взгляда в его мутную глубину делалось холодно в животе. Бронзовые канделябры были тяжелы и громоздки; стол покрывал кусок бархата, темно-зеленого, почти черного. Дым благовоний, приторно сладкий, густой, синеватый, плыл над свечами, колыхаясь и слоясь – от него у Ларисы кружилась голова и путались мысли.

Римма перебирала странные предметы, а Жорочка с Антоном благоговейно взирали на ее узкие руки в чешуе множества причудливых серебряных перстней, с ногтями, выкрашенными черным лаком. Ее лицо – сухое лицо моложавой дамы с ухоженной кожей, с тщательно уложенными волосами без седины – приобрело невесть почему жесткое, почти злое выражение. Лариса, ради которой, собственно, все и затевалось, сидела, обхватив руками плечи, борясь с болезненным желанием закурить и слушая обычный спор внутри собственной головы. Но если два ее «я» не могли договориться, что в данном случае делать умнее – уйти или остаться – то некая третья сущность, внутренний арбитр, уже давно принял решение. Лариса не двигалась и смотрела.

Римма отложила круглую пластинку темного металла, исписанную какими-то значками, похожими на греческие буквы, и спросила:

– Так значит, вы решили твердо, Лариса? Не видеть, не слышать – только письмо. Да? И пробовать не станете?

– Я не буду принимать наркотики, – сказала Лариса. – Значит, только письмо.

Римма бросила на нее короткий взгляд, в котором мелькнула тень презрения, и сделала Жорочке королевский знак рукой. Звякнули серебряные браслеты. Жорочка с не сходящей туповатой улыбочкой придвинул к ней планшет с листом плотной белой бумаги и длинное перо – птичье, иссиня-черное, очинённое на конце для письма. Вокруг наступила абсолютная тишина, будто посетители перестали не только переговариваться и шевелиться, но даже дышать. Хозяйка взяла перо и раскрыла бронзовую чернильницу, откинув крышку в виде безобразной химерьей головы. Что-то начало происходить. Лариса увидела, как ее лицо в клубах приторного дыма замерло и обессмыслилось, а глаза закатились так, что были видны лишь белки – как кусочки разбитой фаянсовой чашки.

Приход, прокомментировал голос диктора внутри разума Ларисы. То, что Римма нюхала, наконец, подействовало. Надо было все-таки уйти отсюда. Но в этот момент перо опустилось на бумагу с чуть слышным, но отвратительным скрипом. Лариса пронаблюдала, как из-под него появились две неровные строчки. Перо зацепилось за шероховатость бумаги, незаметную глазу, и брызнуло десятком крохотных клякс. Пламя свечи рядом с хозяйкой дернулось и погасло. Римма сморгнула. Ее лицо постепенно обрело нормальное для себя выражение – надменной неотмирной скуки, с двумя брезгливыми морщинками, идущими вниз от уголков накрашенных темной помадой губ.

Антон выхватил лист из планшета и протянул Ларисе.

– Его почерк?

Лариса посмотрела на бумагу. На неровные буквы, развалившиеся вкривь и вкось. Пожала плечами.

– Он пером никогда не писал. Непонятно. Похоже, не похоже… Не знаю.

На листе было написано: «Не вздумай подписывать. Она – дура. Я за тебя б…» – и россыпь кляксочек.

– Чушь какая-то, – пробормотала Лариса. – Кто – дура? Что – подписывать?

– Он за тебя беспокоится, – сказал Антон.

– Он бы так не сказал, – Лариса усмехнулась.

– Ну, значит – боится, – поправила Римма с ноткой досады.

– А так и тем более не сказал бы, – Лариса встала. – Никогда он ничего не боялся. Спасибо за потрясающе интересный вечер, Римма. Мне пора идти.

– Я провожу, – вскочил Антон.

Лариса только пожала плечами.

– В более удачную ночь вы могли бы увидеть более интересные вещи, – сказала Римма. Она выглядела усталой и раздраженной. – Сегодня, как мне кажется, вибрации тонкого мира не слишком благоприятны для потусторонних визитов, да и гость был…

– Ничего, ничего, – сказала Лариса. – Я насмотрелась. Извините, мне очень курить хочется.

И вышла из комнаты.


С той ночи прошло много времени; наступила зима, ударили необычные холода. Осенние глупости прочно забылись. Потом и зима пришла к повороту. Мутным вечером в конце февраля, у входа в метро, Лариса разговаривала со Светой, партнершей по работе.

Внимательный человек поразился бы, до чего девушки друг на друга похожи. Как близняшки.

Невнимательный бы этого не заметил.

Света, та, что говорила громко, встряхивая прекрасными белокурыми волосами, в пушистой кроличьей шубке, стянутой на тонкой талии, в высоких сапожках со стразовыми пряжками, в кожаных брюках, обтягивающих длинные ноги – была ярчайшая красотка. Кожа ее, цвета бархатного персика, матово мерцала под фонарем, а ресницы неимоверной длины останавливали полет снежинок, и на них бы собрался целый сугроб, если бы владелица ресниц все время ими не взмахивала. Маленькая ручка в замшевой перчатке сжимала прелестную сумочку на длинной блестящей цепочке.

Проходящие мужчины невольно замедляли шаг, чтобы посмотреть на нее. Заговорить и попытаться попросить телефон уже рискнул бы не всякий. Чтобы с надеждой на успех просить телефон у такой девушки, надо с шиком причалить к тротуару на огромном джипе, чтобы на переднем сиденье лежал ноутбук, а в кармане – бумажник, толщиной с кирпич. Но парочка юных гопников в спортивных куртейках все-таки присвистнула, фланируя мимо, за что им и был показан неприличный знак в американском стиле.

Лариса рассмеялась и поперхнулась сигаретным дымом. Ее прекрасные белокурые волосы были стянуты в хвост и засунуты под нелепую вязаную шапочку. Большой темно-серый пуховик с воротником из фальшивой норки скрывал фигуру, как паранджа. Длинные ноги таким же добродетельным образом скрывали широкие джинсы, а тяжелые сапоги на шнуровке наводили на мысль о спецназе на марше. Ее лицо, бледное нервное лицо с заметными тенями под глазами не было приведено косметикой в гламурный вид; ее кожа была хороша, как кожа живой девушки, а не экранной дивы, а ресницы выглядели простыми человеческими ресницами. Слипшимися светлыми ресницами природной блондинки.

У Ларисы не было ни перчаток, ни сумочки. В озябшей руке она держала пачку сигарет и одну из тех прозрачных китайских зажигалок, которые безупречно высекают огонь только в течение первых часов после покупки.

К ней было не так страшно обратиться с вопросом или даже попросить телефон. Но рядом с ярчайшей своей подругой она выглядела бледной серою тенью, поэтому странствующим рыцарям и менестрелям и в голову не приходило ни то, ни другое.

Но, как бы то ни было, девушки выглядели вполне довольными друг другом и вели себя так, как ведут себя подруги, то есть особы женского пола, которым в настоящий момент нечего делить.

– Ну ты даешь! – по-прежнему громко сказала Света. – Ты чего, вот так вот и собираешься отказаться, что ли?

– Света, мне очень не понравился этот мужик, – ответила ее тень между затяжками. – Мне не хочется работать в его фирме.

Света воздела руки горе.

– Вот! Вот это я все время слышу. Мужик ей не нравится. Тебе с ним не в постель ложиться!

– Да боже меня упаси…

– Не дури. Полштуки баксов на дороге не валяются. Хоть приоденешься.

– Мне не хочется там работать.

– Ларка, ты меня уже достала. Все. Контракт подписали – и все. И только попробуй. И вообще – чего ты теперь рыпаешься-то?

– И контракт мне не нравится.

– Нет, я ее убью сейчас. Только-только появился шанс на ноги встать, работать в приличном месте, за приличные денежки, а ей то не нравится, се не нравится! Все. Начинаем работать. И не зли меня.

Лариса вздохнула. Бросила окурок. Пожала плечами и кивнула с видом полнейшей апатии и равнодушия к Светиным словам и собственной участи. Внутри, впрочем, она не была так безучастна. Ее бедное «я» опять, как много раз до этого, раскололось на две неравные части. Новая часть, теперешняя, уговаривала ласково: «Ларочка, не дури. У тебя будут деньги, деньги – это очень славно. Деньги – это свобода, свободное время. Дома сможешь сидеть, хоть вообще не выходя, дома, представляешь?! Никого не надо будет видеть, ни с кем не надо будет разговаривать. Хорошо. Соглашайся, давай заработаем от души!» Но старая часть «я», каким-то образом еще живая, не добитая, просто визжала истошно, из последних сил: «Не хочу! Не могу! Тошнит, с души воротит, отстаньте от меня! Лучше – кордебалет в „Русской Тройке“ за копейки, только от этого – увольте, сделайте милость!»

Хотелось прислушаться к старой части, но новая сейчас говорила убедительнее.

Света тоже что-то говорила уже с минуту, и Лариса отвлеклась от диалога с самой собой, чтобы ее послушать.

– Ну так мы договорились. Завтра? Без глупостей, да?

– Да завтра, завтра, – отозвалась Ларка вяло.

– Ты сейчас куда, на метро?

– Нет… – «Тошнит, тошнит, тошнит! Не могу, не могу! Отвали, сделай милость!». – Я пешочком пройдусь. А на углу маршрутку поймаю.

– Ну пока.

– Пока…

Светины сияющие локоны и пушистая шубка мелькнули в толпе и исчезли. Лариса огляделась. Стоял тихий бурый вечер, порошил легкий снег. Белые мушки. Мошки. Едят ли кошки мошек… едят ли мошки кошек… Да-с, мисс Алиса, все чудесатее и чудесатее… лечиться вам пора, вот что.

Лариса медленно побрела по улице. В обычной вечерней толкотне, мимо бабки, торгующей шерстяными носками, мимо веселого восточного парня – может, грузина, – продающего мандарины и пахнущего мандаринами вокруг, мимо ларька с сигаретами и пойлом… Притормозила около ларька, купила еще пачку «ЛМ» и банку джина с тоником. На ходу открыла и хлебнула. Передернулась. Вот же гадость. Что они туда суют, какую отраву? Хлебнула снова.

Еще через несколько шагов в Лариной голове включилась видеозапись. Две спорящих половины усталого «я» временно примирились, чтобы спокойно пересмотреть видеофильм под названием «Света и Лариса у работодателя».

Внутренний оператор выдал общий план офиса. Офис был как раз такой, как Лариса и представляла себе, разговаривая по телефону.

Тут было все, что полагается иметь офису с максимальными претензиями: бледные шершавые стены с тисненым рисунком, мохнатый ковер на полу, черная стеклянно-матовая элегантная мебель, черный пухлый лайковый диван с кустодиевскими телесами. И моложавый прилизанный джентльмен в дорогущем костюме известной фирмы, восседающий в модерновом кресле за столом с мини-АТС, ежедневником и стильной подставкой для ручек.

Все было очень прилично. И Лариса тренированным чувством партнера уловила исходящую от Светы тихую детскую радость, переводящуюся фразой: «Ну, клево попали, подруга! Бешеные бабки тут кругами ходят!» Еще бы не ходили.

И Лариса понимала, что ей тоже надо радоваться. Что все соответствует. Но какая-то тонюсенькая кактусная колючка забилась в сердце, как под ноготь, и заставляла быть непривычно щепетильной относительно условий.

Ей не нравился прилизанный джентльмен.

Это было непонятно. Он, Эдуард – скажи слонихе, старик, что Эдуард залетал, пропищал комар – ни одной деталью не выбивался из длиннейшего ряда дельцов, имя которому – легион. Шоу-бизнес – не то место, где на руководящих постах попадаются обаятельные потрепанные интеллигенты, говорящие человеческим голосом и человеческими словами. Здесь все встречные в том или ином роде – существа довольно противные. Но противные, в сущности, по-человечески – един бог без греха; чаще всего – просто омерзительно озабоченные, особенно при виде двух худых, длинноногих, балетно грациозных блондинок, желающих устроиться на работу.

Этот был не озабоченный. Вернее, озабоченный чем-то, но уж не сексом. Было в нем что-то синтетическое, манекенное, что очень усугублялось четкой чеканной дикцией динамика в метрополитене. «Осторожно, двери закрываются». И манера двигаться у него была, как у неудавшегося робота. Не дерганая даже, нет, просто в чем-то совершенно неестественная. Из маленьких серых глаз пристально смотрела цепкая, глубокая, холодная пустота. И белые пластмассовые руки все время разговора автоматически вертели позолоченный «паркер», как двигающиеся части бесшумного станка.

И отвратительно это было Ларисе непередаваемо. Но Света абсолютно ничему такому значения не придавала, и именно потому, что Эдуард идеально вписывался в ее типаж «папика с зеленью», а папику с зеленью полагается мило улыбаться и щебетать.

Что она и проделывала, даже не замечая полного отсутствия какого бы то ни было результата.

А Эдуард внимательно изучал их паспорта: Ларисы Дэй и Светланы Крашениной, двадцать пять и двадцать три, обе – не замужем, детей не имеют. Питерская прописка.

– Значит, проблем с жильем у вас нет?

– Бог миловал, – сказала Лариса.

– Живете с родителями?

– Нет, разъехались, – что за допрос? Кажется, к нашему номеру это не имеет отношения?

– Танцевали в «Созвездии» и в «Ноу-хау»?

– И сейчас танцуем.

– Хочу отметить, что работать в других местах вы теперь не сможете по условиям контракта. Фирма платит вам достаточно, чтобы претендовать на эксклюзив. Сомнительно, чтобы вы сумели бы найти еще одно место с пятьюстами долларов за выход. За такие деньги фирма имеет право требовать.

Имеет, имеет. Да отчего ж так неспокойно-то?

– Лариса, вас как будто что-то не устраивает?

– Вы номер смотреть будете?

– Вашу фонограмму прослушали. Она будет звучать оптимальным образом. Зал, как я слышал, вам понравился. Если вы подпишете контракт, то ваш первый выход состоится в ближайшую среду, то есть уже завтра. Номер будет объявлен в афишах так, как вы его назвали: «Эротический шоу-дуэт „Сафо“. Вашу работу видели в „Ноу-хау“ и в „Созвездии“. Для фирмы этого достаточно. Если шоу по каким-то причинам не будет пользоваться должным успехом, то первое выступление станет последним. Предугадать невозможно. Все зависит от клиентов. Но мне почему-то кажется, что у нас с вами проблем не будет.

– Понятно, – пробормотала Лариса.

– А когда вы платите? – спросила Света таким тоном, каким спрашивают: «Свободны ли вы сегодня вечером?»

– Сто долларов вы будете получать наличными сразу после выступления, – ответил Эдуард тем же манекенным голосом. – Остальное – в конце месяца.

– Круто! – восхитилась Света.

Лариса еле удержалась, чтобы не пнуть ее в бок.

– Костюмерную, душ, туалетные комнаты вам уже показали?

– Да, – сказала Света с обворожительной улыбкой. – Шикарные условия.

– Надеюсь, вы тоже довольны, Лариса?

– Я? – «Нет!» – Да, конечно.

– Очень хорошо. Если вопросов больше нет, распишитесь – и ждем вас завтра.

Прочли. Расписались. Встали. Разулыбались. Попрощались. Вышли.

Видеоролик закончился. Лариса допила колючий джин, не чувствуя отвращения, и бросила банку в урну. Сунула в карманы озябшие руки. Стоп-кадр: лицо Эдуарда, белое и какое-то… как тушка замороженной курицы. И эти мерно двигающиеся руки с золотой печаткой на пальце. И мутные цепкие глазки.

Не хочу с ним работать. Не хочу.

А микрокомпьютер внутри Ларисиного мозга тем временем выдал распечатку контракта. Контракт лежал перед глазами в формате А4.

Мелованная бумага. Ночной клуб «Берег». На удивление изящный странный логотип, изображающий темный бородатый силуэт с веслом в утлой лодчонке на гребне волны. Типа, паромщик, думала Лариса. Влюбленных много – он один у переправы. Я тихо уплыву, коль в дом проникнет полночь… Эстетно для такого боркерского места. Гламурненько, как говорится…

«Боркер» – Светкино любимое словечко. Обозначает – новый русский, деловой, при всех подобающих регалиях. Дилер, брокер, дистрибьютор. Ассоциируется с поговорками вроде «Кошелек от боркера недалеко падает», «Хочешь жить – умей крутиться» – короче, оно самое: напальцованный боркер с расфуфыренной секретуткой, в героиновом угаре, на шестисотом «Мерседесе»… И для всего этого соответствующий интерьер. С жидкими обоями, коврами и матовыми светильниками от Мурано.

Паромщик сюда, как будто, не годится. Хотя… у них там имиджмейкеры, дизайнеры, вся эта хрень… Им, вероятно, виднее. Ладно.

Хореографический дуэт «Сафо» в составе гг. Дэй и Крашениной, обязуется… Фирма со своей стороны обязуется… 500$ и так далее… ну, об этом уже говорили. С Эдуардом.

Особые условия. В течение времени, указанного в контракте, не выступать в других местах под угрозой расторжения контракта с оплатой неустойки. Категорически запрещены переговоры с персоналом и посещение служебных помещений с табличками «Посторонним вход запрещен». Интересно. Уж больно необычно. Ах, что же это у вас за табличками делается-то такого, на что нельзя смотреть под страхом смертной казни? Бордель VIP-класса?

Еще одно. Категорически запрещается спускаться в зал, заказывать любое блюдо или напиток, просматривать меню, вступать в контакт с клиентами фирмы, принимать любые подарки и назначать встречи вплоть до окончания сроков контракта – под угрозой расторжения контракта со всеми вытекающими последствиями. Исключение: в особых случаях контакт может быть санкционирован администрацией. Но даже с разрешения любые проявления интимности недопустимы.

Любопытно как, правда? Обычно как будто наоборот… хотя… кто их, боркеров, знает. Может, у них там – Аглицкий клоб, как в дореволюционной Москве. Всяк с ума по-своему сходит…

– Девушка! Вам жить надоело?!

Окрик закрыл все лишние программы Ларисиного бортового компьютера. Лариса вздрогнула, шагнула назад. Водила за рулем «Газели» покрутил пальцем у виска и умчался. У светофора притормозила маршрутка. Лариса автоматически подняла руку и так же автоматически открыла дверцу и вошла, думая о Паромщике.

Я тихо уплыву…


На лестнице не горели лампочки. Свет уличных фонарей лежал на стенах плоскими слепыми квадратами, ступеньки то призрачно светились в сером полусвете, то совсем пропадали во мраке. На лестнице Ларису вдруг охватил ужас – из темноты в спину пристально уставился бесплотный взгляд непонятно чего. Это было настолько невыносимо, что Лариса взлетела по лестнице легче пуха, торопясь, неуклюже и немыслимо долго попадала ключом в замочную скважину. Попала. Вскочила в квартиру, захлопнула дверь, заперла, защелкнула задвижку. Несколько мгновений простояла, запыхавшись, задыхаясь, прижавшись к стене в коридоре. Страх не проходил.

Лариса вошла в собственную квартиру, темную и пустую, с тем же ощущением тянущей жути. Зажгла свет в коридоре. Потом – в кухне и единственной крошечной комнате. Включила музыку – тоненько зазвенели колокольчики Феи Сластей из «Щелкунчика». Достала из холодильника и надкусила холодное яблоко. Достала из шкафчика бутылку виски и выпила залпом треть стакана, чтобы заглушить тошноту. Передернулась от отвращения. Влезла в любимейший плюшевый халатик. Долго сидела на кухне. Курила. Перед глазами по-прежнему парил Паромщик.

Ничего не изменилось. Пустота караулила сзади, по-прежнему смотрела в спину бесстрастным безглазым лицом. Шуршание машин по улице под окном казалось зловещим. Деться было некуда.

Тогда Лариса налила еще. В конце концов, на белом свете есть старое проверенное лекарство от страха – водка и валиум. Ну уж мы не будем закидываться «колесами», решили оба «я» разом. Обойдемся выпивкой. Все потеплее. Теплее же тебе? Ну вот видишь.

Забавно, заметило старое «я». Вот что тебе надо: немного выпить самой с собой и поболтать с приятным человеком, а разве ты сама не приятный человек? И отпустит. Тоска отпустит. Вот уже даже почти спокойно. Даже немного смешно. Полегчало.

Алкоголичка, возразило новое «я». Виски стаканами жрешь. Под Чайковского. В одну харю. Скоро под лунный свет начнешь. Как офицер-пропойца в романе Куприна.

А, ну и что, отмахнулось старое «я». Зато вот веки потяжелели и ногам тепло. И можно попробовать лечь баиньки. Просто сладко-сладко поспать. А чем быстрее заснешь, тем быстрее наступит утро. Выключила свет в кухне, позевывая, на ватных ногах ушла от молчаливого мрака, скинула халат, чтобы надеть ночную рубашку с медведиками. Выключила музыку и свет в комнате, плюхнулась на постель и с удовольствием закуталась в одеяло.

Прошло некоторое время темноты и тишины. Мрак в квартире стоял, как вода, колыхаясь тенями, населившись шорохами. Пятна желтого света молча гуляли по потолку. Оконное стекло чуть-чуть подрагивало от ветра, Лариса чувствовала эту еле слышную, незаметную дрожь всеми нервами, будто ветер бил ей прямо в лицо – и это ей что-то напоминало. Все ощущения постепенно, непонятно от чего, обострились до предела – казалось, что кожа щеки различает места переплетения тончайших нитей подушки.

Лариса снова зевнула, но сон куда-то пропал. Кшорохам прибавились запахи; со звоном тикали часы, прогремел трамвай, пахло надкушенное яблоко, пахла французская туалетная вода, из кухни доносился смутный запах сигаретного дыма… и потянуло морозной ночью и промерзшей свежей землей, так явственно, будто землю внесли в комнату и рассыпали по полу.

Пока Лариса думала, откуда бы мог прийти этот запах, совсем рядом возник тихий звук, вроде низко взятого гитарного тона, потом еще и еще – звуки сплетались в темную мелодию, в басовый гитарный перебор точной мрачноватой красоты. Это было так удивительно, что Лариса открыла глаза и подняла голову.

В ее кресле, в луче слабого света, падающего в окно от уличного фонаря, сидел Ворон. Спутанная грива длинных русых волос закрыла опущенное лицо. Он перебирал струны своей гитары, самодельной гитары, чудесной, как скрипка Амати, голубой и серебряной, которую положили в его гроб.

Ужас окатил Ларису воспламеняющим жаром, потом – ледяным холодом, потом – отпустил. Она медленно села.

– Привет, Ларк, – сказал Ворон, скользя взглядом по гитарному грифу.

– Ага, – сказала Лариса и ей вдруг нестерпимо захотелось хихикнуть. – Привет, птица вещая.

Ворон поднял голову. Лариса совершенно отчетливо видела его бледное худое лицо с длинным носом и глазами вприщур, темные, почти черные тени под глазами, маленький светлый шрам на подбородке… Ворон был поразительно реален, но выглядел хмуро и, пожалуй, сердито.

– Ну вот на фига ты подписала? – спросил Ворон несколько даже патетическим тоном. – Вот на фига, объясни? Если уж ты ходишь на дурацкие спиритические сеансы, могла бы и послушать, что я говорю.

– Что ты говоришь? – Лариса слегка оторопела, окончательно потерявшись в происходящем. Ворон распекал ее так, будто они вчера о чем-то договорились, а сегодня она нарушила договор. Будто он не умер в прошлом апреле, чуть ли не год назад. – О чем?

– Как – о чем?! Эта идиотка, конечно, тупая, как пробка, и не слышит ни черта – медиум, тоже мне! – но все-таки главное же я ей вдолбил все-таки! Чтоб ты не подписывала этот дурацкий контракт! Что я за тебя боюсь, и все такое!

– Во-первых, – возразила Лариса уязвленно, – про контракт тогда и речи не было. Интересно, что я должна была думать – как не подписывать счет за квартиру? Во-вторых, кто там, по-твоему, дура? Римма?

– Твоя Светка.

– Ах, Светка! Значит, Светка! А я должна была догадаться! Чудо просто, чудо и прелесть! – Ларисе вдруг стало действительно смешно. – Ворон, вот скажи мне, пожалуйста, как ты это делаешь: каждый раз, когда ты виноват, я почему-то оправдываюсь?

Ворон пожал плечами и опустил глаза к гитаре.

– В чем это я виноват? – спросил из-под челки.

– А кто меня бросил, интересно? Ты, если хочешь знать, мне даже не снился все это время. И вот являешься и с порога принимаешься ругаться. Из-за той, совершенно сумбурной записки. А с чего это мне делать все правильно? Кто присмотрит за мной, бедной?

– Ну да, начинай сцены, начинай… Соскучилась… без меня тебе пилить было некого?.. Я тебе говорю о важных вещах, а ты…

Теперь Ларисе хотелось одновременно рассмеяться и расплакаться. В фигуре Ворона не было ничего призрачного, она не была ни светящейся, ни полупрозрачной, как обычно говорят о привидениях – разве что лицо казалось бледнее обычного и взгляд приобрел какую-то странную темную глубину. Но он улыбался совершенно родной Ларисе обаятельной насмешливой улыбкой, приоткрыв треугольный кусочек сломанного незадолго до смерти переднего резца – что надо было делать? Бояться? Упасть в обморок от ужаса? Креститься? Опрометью бежать из комнаты?

А Ларисе хотелось подойти к нему и обнять. Удержало только то, что видение и вправду могло рассеяться от прикосновения, а это уже было бы не в шутку больно.

– Вот ты мне объясни, почему ты все время встреваешь в какие-то истории? – говорил Ворон, положив гитару на колени. – Ну Светка, всем известно, конченая дуреха, но тебя-то как принесло в этот гадюшник?

– Знаешь, что, Ворон, – сказала Лариса с усталой улыбкой. – Ты, все-таки, единственный мужик на белом свете, который всегда приходил, когда мне было по-настоящему плохо. Это очень и очень серьезное достоинство.

– И на том спасибо…

– Но скажи – раньше тебе было никак не прийти? Ни разу с прошлой весны, бессовестный ты тип…

Ворон потер переносицу.

– Ну как тебе объяснить… Как-то так вышло… Ты не поймешь. Ну, в общем… я и сейчас не смог бы, но я там познакомился кое с кем…

– О! – Лариса надменно скрестила руки на груди. – Она красива?

– Нет, ты опять? Причем здесь?.. Да это просто старый мужик!

Лариса рассмеялась. На душе было легко, совсем легко, так легко, как не было уже очень давно.

– Старый мужик, вот как? Да, Ворон, ты низко пал в моих глазах. Просто ниже плинтуса – как ты мог?

– Ларка…

– Ворон… Ворон… Ворон, хочешь выпить? Или нет, нет, я забыла – вам же нельзя предлагать выпивку, после этого вы уходите и не возвращаетесь, да? Считай, что я этого не говорила.

– Я по-любому не хочу. Да и не могу, чего там… А, да вы, девушка, пьяны-с!

– Ага! Я пью… с тоски! Ты же вот умер, зараза такая, умер, бросил меня – твой поганый героин, будь он неладен, будь неладны вы оба, а я вот пью… Что ж, в петлю влезть?

– Ты что, совсем?! С ума сошла?! Даже не думай!

– Ладно, ладно, ладно, дружище… Я пошутила.

Говорилось как-то совершенно не о том, что надо было бы сказать, но Ларису несло. Тут был Ворон, драгоценный Ворон, единственный и неповторимый Ворон – и ей хотелось болтать, дурачиться, кокетничать, забыв, что он – видение, потусторонний визитер, дух – или как там?

– Ты вышел из зеркала, да? – спросила она, улыбаясь.

– Нет, ты что, я так не умею. Я – через стену.

– А это проще? Стена же плотная, – Лариса зачем-то дотянулась до стены, постучала по ней кулаком, фыркнула. – Зеркало все-таки…

– Да Ларка, тут же дело в том, что к стене надо подойти, а зеркало, оно… Да ты не поймешь, не бери в голову. Сил мало у меня.

– Да? – Лариса встретилась с Вороном взглядом – вот, снова эта усмешечка, обаятельная, растерянная, даже, кажется, чуть виноватая. Он хотел меня видеть, хотел, подумала Лариса в восторге, в аду, в раю, на том свете – он хотел меня видеть! – Сил мало – возьми мои! – сказала она весело и протянула к видению руки.

Ворон отпрянул с нервным смешком.

– Дура баба, дура, – проговорил, улыбаясь, покусывая костяшки пальцев, отведя глаза, – не потому что баба, а потому что дура! Как можно такое предлагать, ты что, я за себя не отвечаю…

Лариса узнала эту мину. Ворон вел себя так, когда ему до смерти хотелось отколоть что-нибудь неприличное, но мешали обстоятельства.

– Ах, не отвечаешь! – Лариса протянула руку, Ворон отодвинулся, снова хихикнул, возбужденно и нервно, так, что Ларисе тоже захотелось хихикать и жеманиться.

Она сжала ладонь в кулак, вытянув указательный палец – и Ворон сделал то же самое. И они дотронулись друг до друга на одно мгновение, а потом Ворон вскочил с кресла.

– Сумасшедшая девчонка! – крикнул, прижимая к груди гитару. – Жить надоело?! Фу, дьявол, – а глаза у него горели ярким темным огнем и лицо, кажется, тоже светилось бледным лунным светом.

Лариса терла губы кончиком пальца. Она еще ощущала ледяной холод руки Ворона – прикосновение обожгло ее, как сухой лед. Сердце колотилось, как после часа страстных объятий.

Ворон стоял в обнимку с гитарой и честно пытался выровнять дыхание.

– Если еще раз так сделаешь, я уйду, – сказал, все-таки чуть-чуть задыхаясь, но не сдвинулся с места.

– Я больше не буду, – протянула Лариса детским голосом и рассмеялась. – Честно. Что, торкнуло, вещая птица?

Ворон усмехнулся и снова сел. Устроился в квадрате тусклого уличного света, как в прожекторном луче, перехватил гитару профессиональным концертным движением, гордо сообщил:

– Я, чтоб ты знала, больше не ширяюсь. Я кое-что покруче нашел.

– Здорово. Просто здорово. Вот – весь Ворон в одной фразе. А тебе что ж, непременно умереть надо было, чтобы отколоться, да, солнышко? Или – на что ты там пересел с героина? На смолу и серу?

– Да ладно, кончай меня пилить, зануда! Давай я тебе лучше песенку спою, хочешь? Колыбельную?

– Колыбельную Кипелова… Это было бы чертовски громкое молчание…

– Ларк, я серьезно.

– Давай. Из ненаписанного что-нибудь.

– Из неопубликованного, блин.

Лариса улыбнулась, кивнула. Прилегла, свернулась клубком. Ворон тронул струны. Музыка темной неземной прелести поднялась, как туман, заволокла все… Ворон не писал стихов, зато был потрясающим композитором – при жизни. Впрочем, раньше Лариса не слышала ничего подобного – очень узнаваемая душа Ворона в музыке была облечена таким неописуемым потусторонним великолепием, что падало сердце.

Жаль, что это нельзя записать, думала Лариса, тая в теплых слезах на грани сна и яви. Восхитительный прощальный подарок, заметило одно из Ларисиных «я», в полусне уже непонятно, какое именно. Ну почему же – прощальный, возразило второе. Просто – подарок судьбы. Свидание с мертвым женихом, как в готической балладе. Какой восторг, какое тихое счастье – Ворон, ночь, музыка…

Лариса мягко отплыла в сон, как по мерцающей теплой воде. И во сне она продолжала слышать гитару…


Римма жила на свете, чтобы помогать людям. Это было ее кредо.

Как всегда случается с людьми, рожденными помогать другим и творить добро, ее судьба была к ней несправедлива. Люди часто – тоже.

Муж Риммы оставил ее с ребенком десять лет назад. Развод сопровождался такой громадной волной несправедливых обвинений, что другая женщина просто захлебнулась бы в этой грязи. Римма выдержала, не сломавшись, ее поддерживали свыше. Часто бывает так, что мужья оказываются сугубыми материалистами, но муж Риммы оказался к тому же жестоким циником. Он сделал все возможное, чтобы разорвать связь Риммы с непостижимыми силами, но она была настолько стойкой, что предпочла миссию служения миру и людям своему личному счастью. О другой женщине можно было бы сказать – она осталась одна. Римма осталась с Богом.

Когда муж был еще с ней, удивительные способности Риммы еще, можно сказать, зарождались и дремали. Но когда он ушел, и мелочная тирания закончилась, ее сверхчувствительность чрезвычайно обострилась, перейдя грань, за которой начинаются настоящие чудеса.

Раньше Римма работала в крохотном магазинчике, торгующем экзотическими вещицами и литературой по эзотерике – это было вроде призвания.

Она всегда много читала, и чем дальше – тем больше, а чем больше она читала, тем яснее ей становился мир, а люди просто сделались прозрачными, как стекло. Теперь, когда Римме открылся Истинный Путь, загадок в мире не осталось вовсе. Все стало очевидно. И все вопросы были решаемы, и везде был свет без всяких теней и стопроцентная хрустальная ясность.

Римма поняла, что замужество было испытанием свыше. Жестокость испытания была вознаграждена откровениями и чистой любовью сына, который являл собой полную противоположность мужу. Он был светлейший из всех виденных ею юношей, ее Жорочка. Он был чистой, почти ангельской душой – и именно поэтому жестокий и грязный мир людей неизменно его отвергал. Ему, конечно, не о чем было разговаривать ни с современными мальчишками, интересующимися только компьютерами и водкой, ни, тем более, с девицами, просто-таки воплощениями Вавилонской блудницы – поэтому естественно, что большую часть времени он проводил с ней, с мамой. Порок Жорочкиного сердца, который сначала казался Римме несправедливым наказанием, был, напротив, благословением и помощью свыше, ибо избавил ее хрупкого сына от смертельного кошмара службы в армии. Все линии Судьбы были рассчитаны заранее. Все было правильно. Теперь Римма уже никогда не роптала больше.

Римма веровала, но уж конечно не так, как предписывает официальная церковь. После того, как некий батюшка наорал на нее, назвав ее астральных проводников бесами, а ее мировоззрение – духовной порнографией, Римма поняла, что все официальное – пусть даже и религия – ослепляет души и приводит все нежные человеческие струны к грубому и плоскому шаблону. Ее духовные учителя, начиная с Елены Блаватской и кончая Мегрэ, не выносили никакой несвободы. Римма считала, что они совершенно правы.

В конце концов, храм у каждого в душе.

Для того, чтобы видеть, Римме не нужны были наркотики. Смесь трав, которую она вдыхала, чтобы раскрепостить дух и освободить сознание от земных оков, была составлена из того, что продавалось в аптеке. Ее точный состав подсказал Римме ее астральный наставник. Именно он и был ее вернейшим товарищем, советчиком и учителем – именно с него начались чудеса прозрения.

Сначала он приходил во сне, давая советы. Советы эти всегда отличались лаконичностью и точностью и были безупречнейшим инструментом помощи людям. Римма узнавала, как снять порчу, как вылечить сглаз, как закрыть дыру, пробитую в биополе – и результаты ее работы были до такой степени впечатляющи, что она вскоре приобрела прочную известность необыкновенно талантливого и успешного экстрасенса.

Потом появилась смесь трав, освобождающая ее дух и позволяющая общаться с тонкими сущностями и душами, отошедшими в иной мир. Души поражали откровениями своих живых друзей и родственников. Иногда, в особенно благоприятные дни и с людьми, хоть сколько-нибудь чувствительными к вибрациям тонкого мира, Римме удавалось даже вызвать зримый облик усопшего – легкое облачко эктоплазмы. Это производило едва ли не большее впечатление, чем лечение симпатическими методами. Римма прославилась и как медиум.

Римма оставила работу в магазине. Теперь у нее было слишком много работы с людьми, нуждающимися в помощи. Римма никогда не брала с тех, кому смогла помочь, непомерных денег – она ничем не напоминала тех мерзавцев и шарлатанов, которые были рады нажиться на чужой беде. Ей платили, сколько могли – и этого хватало на то, чтобы жить и помогать. Римма была вполне счастлива – до того октябрьского дня, когда Антон привел в ее дом девушку по имени Лариса.

Девушка Римме не понравилась. Антон был милым мальчиком, учеником Риммы, чистой душой, ради него Римма стала разговаривать с его знакомой, но только – ради Антона. Эта девица курила, а Римма не переносила табачного дыма. Но не в том беда – Лариса оказалась скептиком, холодным циничным скептиком, скептики обычно не посещали жилища Риммы. У девицы была отвратительная манера усмехаться, когда при ней говорили о вещах, недоступных для ее примитивного приземленного сознания. Она спорила с Антоном по поводу возможности вступить в контакт с умершим. Ее скепсис нарушал вибрации астрала. Вдобавок, как выяснилось, этот ее умерший был при жизни рок-музыкантом, наркоманом, окончившим земные странствия от передозировки. Грязным грешником и самоубийцей.

Девице этот человек был не сват, не брат – даже не жених, так, непонятно кто – любовник? Римма никогда не связывалась с такими мерзкими вещами. Но насмешки Ларисы задели Римму за живое – она все-таки согласилась принять от духа, если удастся до него добраться, потустороннее послание.

Напрасно согласилась.

Откровения всегда приходили с экстазом и оканчивались состоянием умиротворенного покоя от хорошо сделанной работы. Письма усопших всегда были ясны, членораздельны, конкретны – и неоспоримо доказывали присутствие за спиной Риммы астральной сущности, улыбающейся покинутому миру. Но не в этом случае.

Откровение пришло, как… даже затруднительно было описать ощущение. У Риммы осталось такое чувство, что темная сущность напялила ее на себя, как некую живую оболочку. Впервые Римма попыталась сопротивляться вторжению, но монстру из астрального мира все было нипочем. Он нацарапал ее рукой несколько грубых невразумительных слов и выбрался из Риммы, как из трамвая, оставив после себя головную боль, тошноту и раздражение.

А девица искусно изобразила усталое недоверие, но Римма заметила, как засветились ее глаза и вспыхнули щеки. Римме захотелось стребовать с нее плату за сеанс, которая могла бы хоть отчасти компенсировать отвратительные переживания – и помешала это сделать только профессиональная гордость. Антон говорил, что Лариса считает любого экстрасенса обычным вымогателем денег – так вот же, я провела этот гадкий эксперимент бесплатно! Получите вашего потустороннего бандита – и распишитесь.

Но когда Римма в очередной раз общалась со своим астральным наставником, он заговорил с ней строго и холодно.

– Ты впала в гордыню, – сказал он. – Ты считаешь себя вправе судить людей, не зная обстоятельств их жизни.

– Мне жаль, – пробормотала Римма.

– Этого мало для искупления, – изрек наставник и белое сияние окружило его голову. – Ты осудила девушку, попавшую в большую беду. Разве ты не ощутила, на что способна тварь, которая побывала в твоем сознании?

– Ощутила, – прошептала Римма. Она начала понимать.

– Девушка находится под властью демона, – продолжал наставник. – Она не может порвать узы, ставшие крепче после его грязной смерти. Разве не твой долг – помочь ей освободиться?

И Римма осознала все до конца.

Лариса не была плохой сама по себе. Ею управляли силы тьмы. Она, как марионетка, не могла порвать незримые нити связи с адом. Долг Риммы заключался в помощи людям – и она принялась помогать Ларисе.

Несколько месяцев она, когда ее астральный наставник напоминал ей, ставила заслоны на пути тварей из ада. После обряда Римма звонила Антону, который был, похоже, Ларисиным приятелем, и просила его при первой возможности справиться о самочувствии его знакомой. Антон сообщал утешительные новости. С Ларисой все было хорошо. До самого последнего дня.

Наставник пришел к Римме во сне. Была полнолунная ночь.

– Я снова хочу говорить о девушке по имени Лариса, – сказал он из белого свечения.

– Что-то случилось? – спросила Римма встревожено, потому что уже обо всем догадалась.

– Демон сломал щит, – молвил наставник. – Он может вот-вот завладеть ее душой. Ты должна принять меры.

– Я должна, – прошептала Римма истово.

– Зло должно быть уничтожено, – голос наставника раздался в ее голове колокольным звоном.

– Зло будет уничтожено, – прошептала Римма, как клятву.

Проснулась она совершенно умиротворенной. Она знала, что делать.


Ларису разбудило солнце, бьющее прямо в лицо.

Она несколько минут лежала в постели, не открывая глаз, нежась, наблюдая за плавающими под опущенными веками цветными пятнами и рассыпающимися искрами, потом потянулась и села.

С постели в окно было видно только небо, такое ослепительно голубое, такое хрустально ясное, какое бывает только на излете зимы, когда весна еще не идет, а лишь предчувствуется. Лучшая зима – это март, подумала Лариса. Еще свежо, но уже светло.

Она с удовольствием поднялась с кровати. Во всем ее теле была звенящая легкость, легки и прозрачны были и мысли, даже вечные оппоненты внутри Ларисиной души временно примирились и наслаждались безмятежным покоем. Лариса нежно взглянула на кресло, развернутое к кровати. Ты развернул его? Или я? Не вспомнить…

Что это было? Если сон – то чудесный, замечательный сон. Если это и вправду приходил твой дух, наяву – у-у, это еще лучше, чем любой сон. Что бы это ни значило – что ты скучаешь по мне, что зовешь к себе, что пытаешься сквозь несокрушимый барьер смерти докричаться и сообщить, что все еще любишь меня – все равно, все равно прекрасно.

Все, что связано с тобой – все, все прекрасно!

Лариса напевала, готовя завтрак. Боль, тоска, тяжелая память – все ушло из души. Надо было воспользоваться мгновением блаженнейшего отдыха.

Лариса пила кофе, когда зазвонил телефон.

Лариса сняла трубку и услышала голос Антона. Ох уж эти школьные товарищи…

– Алло, Лар, привет, как ты?

– Лучше всех, – промурлыкала Лариса. – Чудесно и замечательно, замечательно и чудесно. А ты?

– Лар, ты очень занята?

– О, очень. Я предаюсь грезам и мечтам. А что?

– Лар… – Антон замялся. – Можно напроситься кофейку попить? А? Или нет?

О, мой застенчивый герой. С тех пор, как – лет уже пять или шесть назад – Лариса выяснила с ним отношения, едва избежав рукоприкладства, Антон не пытался напрашиваться на кофеек сам. Что это с ним?

– Ты извини… надо поговорить…

– Конечно, – а почему это мне отказываться? Мне тоже хочется поговорить. О Вороне. А ты уж точно не сочтешь, что я сошла с ума. Ты же веришь в потустороннюю ахинею. – Только приходи пораньше. Прямо сейчас приходи. Я вечером работаю.

– Хорошо, пока, – сказал Антон ожившим голосом и повесил трубку.

Лариса подмигнула собственному отражению в зеркале. Ей было весело.

Антон зашел минут через двадцать – примерно столько времени и требовалось, чтобы дойти от дома Антона до дома Ларисы. Школа, где в свое время они оба учились, находилась примерно посередине.

Лариса открыла дверь. Усмехнулась, посторонилась, пропуская Антона в квартиру.

До чего же он все-таки был забавен! Тошечка-астролог. Вероятно, его ухоженные волнистые волосы и аккуратная бородка вместе с приподнятыми бровями и правильными, даже слишком правильными чертами подчеркнуто одухотворенного лица и напоминали кому-то с извращенной фантазией Христа в молодости, но Ларисе, далекой от подобного богохульства, Антон напоминал печального спаниеля. Под длинным светлым пальто Антон носил какую-то хламиду золотисто-коричневого цвета, из-под которой торчали бархатные брюки. Китайские деревянные четки болтались на его костлявом запястье, а от одежды сильно пахло сандалом.

Прелесть, что за мальчик, думала Лариса, глядя, как Антон снимает надраенные ботинки и ищет глазами отсутствующие тапочки. А вот и пойдешь по моему пыльному полу в своих чистых носках. Потому что постесняешься спросить. А я тебя не понимаю. Вот такушки.

И он действительно пошел в носках. Уселся на табуретку и поджал ноги, явно думая, что Лариса этого не замечает. Лариса насыпала свежемолотого кофе в турку.

– Ты очень хорошо выглядишь, – мрачно сказал Антон, глядя на старый плакат, прикрепленный булавками к обоям: с него юный Ворон в шипастой и кожаной рокерской сбруе улыбался, обнимая гитару. На шее – стальной скарабей на широкой цепочке. Его команда звалась «Жук в муравейнике».

– Ты мне или Ворону? – спросила Лариса, дожидаясь, пока кофе дойдет.

– Конечно, тебе. Знаешь, я жутко рад, что ты выбираешься из депрессии. И что снова улыбаешься. Это очень хорошо, потому что при существующем положении вещей силы тебе понадобятся.

– А что, – развлекалась Лариса, – звезды Сад-ад-Забих противостоят созвездию Водолея?

– Лар, я серьезно.

Лариса выжала в чашку с кофе кусок лимона, добавила ложечку меда – придвинула угощение Антону. Улыбнулась.

– И я серьезно. Я верю. Я заранее под всем подписываюсь. Я становлюсь медиумом, как ваша сумасшедшая Римма. Причем я – круче. Я сегодня разговаривала с Вороном.

Антон поперхнулся первым глотком кофе и закашлялся. Лариса с самым услужливым видом похлопала его по спине.

– Ты – действительно серьезно, что ли? – спросил Антон, отдышавшись.

– Я серьезно, и ты серьезно, и мы серьезно оба. Тошечка, Ворон приходил этой ночью. Объяснил смысл этих Римминых каракулей и на гитаре мне играл.

Антон смотрел на Ларису, и глаза у него были, как блюдца, а кофейная чашечка стояла на столе совершенно неприкаянно.

– Ты меня обманываешь, – пробормотал он наконец. – Не может быть.

– Ну почему, – Лариса отпила кофе и со вкусом откусила печеньину. – Почему великая Римма или великая Ванга могут прозревать будущее и общаться с духами, а я – нет? Чем я хуже?

– Ты не просветленная, – лицо Антона даже сделалось строже на пару мгновений. Этакий страж Истины, скажите пожалуйста. – Ты… Да ты не говорила бы таким тоном, если бы с тобой это действительно случилось. Не может быть.

– Да почему?

– Когда к обычным людям являются мертвые, они заикаться начинают. И это еще – по меньшей мере, а ты так об этом говоришь, будто твой Витька к тебе с концерта заскочил.

– Не исключаю такой возможности. Не знаю, дают ли концерты в тонком мире, но если дают, то, может быть, и с концерта. И играл замечательно. Тошечка, он играл замечательно! И был мил, мил невероятно.

– Погоди, погоди… он… как дух может играть на гитаре, ты понимаешь, что говоришь? Он был как сгусток эктоплазмы? Да?

Лариса рассмеялась.

– Как ты себе это представляешь – Ворон и сгусток чего-то там? Да он просто вошел и сел. И сидел со мной полночи. Разговаривал и играл для меня. А что такое эта твоя плазма – я понятия не имею.

Антон нахмурился и скрестил руки на груди.

– Все понятно. Я должен тебя предостеречь, Лариса. Римма права. Она звонила мне сегодня, сказала, что твоя душа вся окутана темным облаком. Я просто занервничал. Я даже посмотрел твой гороскоп, а там у тебя сущий кошмар. Ты не сердись, ладно? Просто теперь я понимаю, что Римма имела в виду.

– А я вот – нет.

– Слушай, пожалуйста, выслушай серьезно. Духи в таком виде смертных не навещают. Это был демон.

– О, круто. Значит, Ворона повысили.

– Лар, ну пойми! Тут же душа в опасности, твоя душа! Знаешь, визитеры из…

– Мест, не столь отдаленных?

– Да не перебивай одну минуту! Гости из…

– Чтобы сердцу легче стало, встав, я повторил устало: «Это гость лишь запоздалый у порога моего, гость – и больше ничего»…

– Лар, я…

– Каркнул Ворон: «Never mort!»

– Лар, ну как ты можешь…

– А ты как можешь, Антон? Демон, да? Ну чего там – давай уж сразу Молох, Люцифер и Азраил. И Волан-де-Морт заодно. И все – за моей душой. А почему это ты и твоя Римма так заботитесь о моей душе? Может, я сама разберусь?

Антон встал.

– Лар, прости, у тебя, кажется, не так уж много друзей?

– Да, правда, – ответила Лариса, тоже вставая. – Не так уж много… осталось… в толстом мире. Правда. И что?

– Да то, что до твоей депрессии никому нет дела, и до твоей души никому нет дела. А человек иногда нуждается в помощи…

– О, свыше?

– Лар…

– В помощи, значит? – Лариса вдруг почувствовала, что постепенно начинает выходить из себя. Утренней свежей легкости – как не бывало. – В помощи? А где вы с Риммой были, когда я действительно по стенам шарилась от боли и думала, как бы ухитриться вены не вскрыть? Когда аптечку в мусоропровод спустила, чтобы таблеток не нажраться? Я тебя не упрекаю в том, что ты тогда не заходил – я понимаю, баба в соплях – это скучно. Но скажи, за каким чертом мне помощь сейчас? А? Когда мне хорошо? Когда мне в первый раз за этот чертов год хорошо?

Пока Ларису несло, Тошечка-астролог слинял с лица.

– Лар, прости, мы потеряли много времени, так вышло… но все можно исправить, – заговорил он торопливо, заглядывая Ларисе в глаза преданно и виновато. – Римма очень просила тебя зайти сегодня или завтра. Она совершит ритуал на изгнание бродячих духов и квартиру твою закроет. И тогда все будет действительно хорошо…

– Нет.

– Что «нет»? – спросил Антон оторопело.

– Нет, не пойду. Нет, не будет. Нет, я не хочу закрывать свой дом от Ворона, живой он или мертвый, дух, ангел, черт – не хочу. И все.

– Он тебя убьет. Или – хуже, – изрек Антон замогильным голосом. Весь его вид был – живое воплощение заботы, печали и сочувствия. – Римма предупреждала, что он теперь может на тебя воздействовать. Как ты не понимаешь, что тут уже один шаг до беды?

– Нет.

– Да что – «нет»?

– Ворон не причинит мне вреда, – твердо сказала Лариса.

Антон сделал попытку схватить ее за руку, якобы в порыве неодолимого чувства, но потерпел фиаско.

– Как же ты не понимаешь! – вскричал он в отчаянии. – Мертвый – не то же самое, что живой! Он уже не принадлежит нашему миру! Он уже совсем не такой, как раньше! Лар, знаешь, как в древности говорили – слишком долгая скорбь по покойнику смерть зовет…

– Живой Ворон или мертвый – он мне вреда не причинит, – повторила Лариса, чувствуя тошный холод. – Прости, пожалуйста, Антон. Кофейку мы попили, а теперь мне потянуться надо немножко. У меня вечером выступление. Ты мне, конечно, звони…

И Антон, судя по вытянувшемуся лицу, понял, что аудиенция окончена.


Антон действительно понял. И даже больше, чем Лариса хотела сказать.

Он вышел на улицу, но хрустальный голубой день был совершенно серым. И солнце было серым. И под ногами была сплошная слякоть. Выставили. Снова выставили.

Сам виноват.

Где были вы с Риммой? Не знаю, где была Римма, думал Антон, а я был в панике. В раздрае я был, вот где. И усмехнулся. Кажется, даже получилась хохмочка, а?

Придумывание каламбуров и острот никогда не было у Антона сильным местом. Но факт остается фактом. Когда Антон узнал, что умер Воронов, первое чувство было – паника. Ужас.

Что же, теперь путь свободен?! Восторг! Но Витька… А что будет с Ларкой?..

На похоронах она была, как стеклянная. Из матового стекла. Неподвижная и прозрачная. Лицо без цвета, волосы без цвета, глаза без цвета. И даже не плакала. И Антон не посмел подойти – у него было безумное чувство, что если он дотронется до Ларисы, она разобьется вдребезги.

Мать ее увела, мать. Мать у нее мягкая, мягкая, как ватная кукла на чайник – самое то для стекла, думал Антон в каком-то мутном полубреду. А у Воронова лицо было такое же стеклянное. Неподвижное и прозрачное. И они были очень похожи – Воронов в гробу и Ларка у гроба. И одинаково не похожи на себя… при жизни…

И что теперь – радоваться, что Витьки больше нет? И что никто уже никогда не скажет: «Лагин, не дрыгай рядом с Ларкой лапками»? А что скажет Ларка?

Антон ей звонил. Он ей звонил постоянно, но никак не мог заставить себя не то что зайти, а даже поговорить по телефону дольше пяти минут. Лариса снимала трубку – и голос у нее был бесцветный и мертвый. Или бесцветный и пьяный. И она говорила с тяжелым вздохом: «А, это ты, Тошечка…» – будто надеялась, что это Воронов ей позвонил, и страшно разочаровалась. И у Антона язык присыхал к небу, и слова куда-то терялись, и сердце замерзало от любви и жалости, но говорить он не мог. И Лариса выдыхала: «Ну ладно, пока», и вешала трубку.

И Антон сидел у телефона и вспоминал десятый класс, квадраты синего и желтого линолеума на полу в коридоре и Ларису, стоящую у окна, прислонившись к раме. С прядью золотистого льна, выбившейся из простенькой прически – волосы забраны в хвост, закручены черной бархоткой. Поднимает глаза от книжки. «Ну что тебе?» – но пойти в кино сразу не отказывается. «Я позвоню».

Антон задыхается от надежды. Антон идет домой, как по облаку и думает о ее ногах, гладких, длинных и сильных, с вечными пластырями на пальцах – ногах балерины. О самых восхитительных ногах на свете. О том, каковы они должны быть на ощупь – этот пружинистый металл под горячим атласом кожи… О том…

И совершенно ничего не видит вокруг, пока его не окликают: «Лагин!»

Чертов Воронов – бледная хамская рожа размалевана черной тушью, челка на глазах выкрашена в красный цвет, виски – в белый. Черная кожа куртки – в значках и заклепках, джинсы выцветшие и драные, ботинки спереди подбиты сталью. На плече сидит толстая белая крыса, и на голове у крысы шерсть выкрашена зеленкой.

«Лагин, жвачку хочешь?»

«Не хочу», – а что еще ответишь? Весь его вид – сплошное насмешливое превосходство. И смотреть на него тяжело.

«Ну как хочешь. Я же тебя не заставляю, – вынимает пластик жвачки, крутит между пальцами, дает обнюхать крысе. – Лагин, а знаешь, что?»

«Что?»

«Не дрыгай рядом с Ларкой лапками, старина. Нам это не нравится».

«Нам – это тебе и Ларисе, что ли?»

«Не-а… Нам – это Ворону Первому… Ну – дык?»

Антон выходит из себя, но все слова куда-то исчезают и не спешат появиться.

«Чего это я должен у тебя разрешения спрашивать?» – выдавливает он кое-как, через силу.

Воронов широко улыбается и кивает. И разворачивает жвачку. И уже жуя, говорит:

«Красивая куртка, Лагин… Слушай, а ты знаешь дуэльный кодекс?»

«Что?!»

«Если я тебя вызову… на дуэль? С трех… нет, смертельные условия… С пяти шагов? Плеваться на поражение? Ты как – дык?»

Антон сам чувствует, как меняется в лице.

«А не пошел бы ты…»

Ворон презрительно смеется, сплевывает жвачку ему под ноги.

«Какашка ты розовая, Тошечка. А если б я стреляться предложил?»

Разворачивается и уходит. Не торопясь, снимает крысу с плеча, может быть, сует за пазуху. Антон стоит, как уже оплеванный, и знает, что Лариса позвонит и скажет: «Я сегодня не могу. У Ворона тут сейшн…»

И Антон думает, что сегодня они будут шляться по улицам всю ночь – этот панк с размалеванной мордой и серьгой в ухе и самая лучшая девушка на свете. И что Воронов, чтоб он сдох, наверняка знает, каково прикасаться к ее ногам. И может быть даже…

И вот он сдох.

И Римма – чудная, чудная тетка! Когда Антон позвонил Ларисе, чтобы рассказать про медиума, она болтала с ним целых полчаса и даже один раз рассмеялась. И он к ней уже три раза, заходил, сама ведь звала. И вот сегодня он напросился и она разрешила, хотя это против их общих правил. Даже, можно сказать, хотела, чтобы он пришел.

Чтобы поговорить о Вороне. А потом выставила.

Антон плелся по грязному тротуару к дому Риммы, не обходя луж и комков раскисшего в слякоть снега. Воронов, живой или мертвый, стоял у него на дороге, по-прежнему стоял у него на дороге.


Римма тушила капусту. Капустный запах стоял не только в квартире, но и в подъезде – Антон учуял его еще на лестнице. Дверь открыл Жорочка.

Жорочку Антон по непонятной причине недолюбливал. Мерещилось в нем нечто неприятное, хотя был Риммин сын существом очень добрым и кротким, и никогда не повышал голос, и всегда улыбался. Скорее всего, причина такого непонятного неприятия была в том, что Жорочка все время находился поблизости и либо говорил о вещах, даже для Антона до тоски заумных, либо просто пожирал глазами. Почему-то не нравилось Антону, когда Жорочка на него пристально смотрел. Вот и сегодня – Антон пришел поговорить с Риммой, а Жорочка притащился на кухню, уселся в углу на табурет и уставился на него, как на экран телевизора. Будто на Антоновом лице детектив показывали.

Но приходилось мириться. Что тут сделаешь?

А Римма, повязанная фартуком в голубую клетку поверх малинового бархатного платья, задумчиво созерцала капусту в глубокой сковороде с антипригарным покрытием и говорила:

– Я, конечно, могла бы предложить тебе приворот, Антоша. Но ты сам должен понять – это все-таки нарушение естественного порядка вещей, попытка исправить карму. А к чему ведут такие вещи, очень тяжело предсказать. Тем более, если речь идет о такой женщине.

– Да я и не думал, – заикнулся Антон. Римма хмыкнула.

– Знаешь, милый, я же не без глаз. Я прекрасно вижу, что эта девица тебе не безразлична – и не вполне естественно. Ты подумай, – продолжала она, помешав капусту лопаточкой, отчего запах усилился, – ну что общего между тобой и этой особой, курящей, пьющей, циничной, холодной и себялюбивой? Я просто удивляюсь, как она сумела не начать колоться вместе с этим своим гопником, который на тонком уровне превратился в настоящую тварь.

– Да он был не гопник, – попытался возразить Антон. Римма закатила глаза.

– Послушай меня, Антоша, я тебе в матери гожусь. У тебя есть талант, но ты предпочитаешь не видеть то, что для всех кругом очевидно. Она тебя использует, и использует именно для всей этой мерзости. Ты веришь, что она общалась с этим духом?

Антон пожал плечами.

– Он воздействует на нее, – Римма посыпала капусту чем-то серым и остро пахнущим из баночки в горошек. – Девица уже просто кукла для черных сущностей, ее душа выгорела… а тобой она питается. Сосет энергию. Причем это так давно началось, что ты уже привык. Ты от нее зависим, Антоша. С этим пора кончать.

Антон машинально покачал головой.

– Не спорь, – сказала Римма. – Эта девица – энергетический вампир. Хочешь капустки?

Антон снова потряс головой. Ему было тоскливо.

– Она полезная, – сказала Римма, накладывая капусты на Жорочкину тарелку. – Я о капусте говорю. А твоя Лариса… Ты же сам составлял ей натальную карту. Неужели тебе это ничего не объяснило?

Антон с отвращением посмотрел, как Жорочка ест капусту. Заглянул в чашку с жидким травяным чаем, которую Римма поставила перед его носом. Ему хотелось котлету, но при Римме поедание мяса не обсуждалось вообще, а поедание мяса в пост – в особенности. Антон вздохнул. Римма присела за стол и принялась изящно кушать капусту.

– Сегодня у меня будет гость, – сказала она, жуя и поглядывая на часы. – Молодая женщина, разведенная, на которую навел порчу бывший муж или кто-то по его заказу. Я предложила бы тебе остаться. Ты дождешься конца сеанса, а потом мы подумаем, как избавить тебя от энергетического вампира. Хорошо?

Антон кивнул. Ему было грустно. Хотелось защищать и выгораживать Ларису вопреки очевидным фактам, вроде гороскопа и ее черной ауры. Антон поймал себя на безумной мысли, что почему-то хочется защищать и выгораживать и Ворона тоже – хотя бы в том, что он уж точно не был гопником. Но Римма говорила вещи, справедливые в целом – и нелепым казалось цепляться за частности.

И было интересно взглянуть, как снимают порчу.

Поэтому Антон не стал ничего говорить. Он просто сидел в хорошенькой, чистенькой кухоньке Риммы, давился чаем с привкусом затхлого сена и бездумно рассматривал банки с какими-то сушеными травами, холодильник с экологической эмблемой на дверце и овес, прорастающий в тарелке на подоконнике. А Римма мыла тарелки из-под капусты, снимала передничек и подкрашивала губы темно-коричневой помадой.

А Жорочка говорил, улыбаясь губами в подсолнечном масле:

– Человек должен все делать правильно. Он должен жить правильно, питаться правильно, думать правильно и верить в правильные вещи. Тогда он будет жить долго и здоровым. Вот у тебя такой мрачный вид, Антоша, а это нехорошо. Человек не должен унывать. Человек должен все время радоваться. Ему же дана жизнь – он должен быть благодарен за это высшим силам…

– Ты капусту любишь? – спросил Антон и сам не понял, почему это с языка сорвалось.

– Капуста – это правильная пища. Здоровая, – сказал Жорочка и снова улыбнулся. – Мамочка неправильную пищу не готовит. А любить надо не еду, а себя и людей.

Антон кивнул. Но ему все равно было невесело. Любопытно, интересно – но не весело. Впрочем, надо сказать, что Антон и не считал себя идиотиком, веселящимся от одного вида показанного пальца. Просто повода не было веселиться.

В дверь позвонили, и Римма пошла отпереть.

Антон понял, что нужно перебираться в комнату. Ему отчего-то стало немного не по себе.

– Жора, – спросил он, притормозив, – а я твоей маме работать не помешаю?

Жорочка улыбнулся. Его губы все еще блестели.

– Я же ей не мешаю, – сказал он. – Мамочка говорила, что у тебя энергетика чистая и аура хорошая, а, значит, ее астральный наставник будет ей при тебе помогать. Ты же уже видел спиритические сеансы – какая тут разница?

Антон вздохнул и ушел в комнату. Жорочка притопал следом, сел в кресло в углу и, улыбаясь, уставился на гостью. Это была выцветшая женщина с серым измученным лицом. Римма выглядела рядом с ней совершенно кинозвездно, вернее – будто Римма существует на некоей цветной пленке, а женщина – на черно-белой. Римма сказала, что женщина молодая, но Антон подумал, что ей уже лет сорок пять, не меньше. И еще Антона поразил белый эмалированный тазик, стоящий под столом на роскошном мохнатом ковре в Римминой гостиной, и газеты, которыми зачем-то застелили стол.

– Вы принесли, милая? – спросила Римма, когда Антон уселся на диван. – Не стесняйтесь молодых людей, они мои помощники.

Женщина кивнула и вынула из большой хозяйственной сумки милейшего плюшевого медведика с красным атласным сердечком в руках. Антон невольно улыбнулся.

– Его вам подарил бывший муж? – спросила Римма, беря игрушку в руки с таким отвращением, будто это была дохлая змея.

– Да, на день рождения, – торопливо, нервно ответила женщина.

Римма вздохнула.

– Я все время повторяю, Олечка, лапочка моя – осторожнее с подарками. Даже друг может подарить что-нибудь необдуманно и причинить вред, а уж…

– Мы вроде довольно мирно так… – пролепетала женщина. Антона поразила смесь привычного, надоевшего какого-то страха и усталости на ее землистом лице.

– Мирно, – усмехнулась Римма. – Ваши почечные колики – это мирно. И ваша хроническая усталость – это очень с его стороны мило. Хорошо еще, что он вас не убил. За это его можно поблагодарить. Мне случалось и смертную порчу снимать.

Женщина напряглась и ее морщины стали заметнее, будто Риммины слова скомкали ее лицо. Антон взглянул на Жорочку и поразился его выражением – жадного, голодного какого-то любопытства.

– Ну, посмотрим, что он вам подарил, – сказала Римма. – Жорочка, подвинь ко мне тазик, милый.

Жорочка бросился двигать. Римма, что-то бормоча, взяла со стола длинный узкий нож с темными знаками на светлом блестящем лезвии и воткнула его в плюшевый серый животик. В комнате отвратительно запахло острым и тошным – как запах разворошенного муравейника, только сильнее и как будто грязнее. Римма дернула ножом вниз. Из медвежьего брюшка в подставленный тазик посыпалась коричневая дрянь, похожая на гнилые опилки – Антон кашлянул от гадкого запаха, а потом показалось что-то черное, волосатое, шевелящееся…

Антон хотел отвернуться, но его взгляд будто приклеился к этому разрезу, из которого выбрался и тяжело плюхнулся в тазик, суча отвратительными щупальцами, какой-то мерзкий гибрид краба, паука и таракана, весь обросший трясущимися волосками…

Женщина глядела, расширив глаза. Ее лицо позеленело, щеки подергивались – и вдруг она содрогнулась всем телом. Бедолагу не просто вырвало – из нее хлынула желто-зеленая жидкость вперемешку с клубками шевелящихся иссиня-серых червей.

Антон шарахнулся назад, глотая комок в горле, отвернулся и завалился, уткнув лицо в диванный валик. Его слегка привел в себя спокойный, снисходительный голос Риммы:

– Ну, Олечка, милая, не надо так нервничать. Все вышло очень хорошо, видите – все, что внутри вас поселили, теперь вас оставило. Теперь вам будет лучше.

– Да, да, – лепетала женщина, давясь и покашливая.

– Очень хорошо, моя дорогая. Выпейте водички. Все прошло.

Антон поднялся и открыл глаза, стараясь только не смотреть на пол. Женщина прощалась с Риммой. Ее лицо слегка порозовело и оживилось, хотя страх в глазах стал гораздо заметнее. Зато Римма явно была очень довольна – напоминала маститого нейрохирурга, например, после труднейшей операции, которая окончилась благополучно. У нее горели щеки сквозь пудру и глаза блестели действительно молодо.

– Вам просто надо быть осторожнее, моя дорогая, – говорила она, улыбаясь, принимая от женщины несколько купюр с небрежно-снисходительным видом. – Берегите себя, не позволяйте себе нервничать и переживать, не давайте никому лезть к вам в душу…

– Да, да, – кивала женщина, благоговейно глядя на Римму. – Конечно, спасибо.

– Если вы вдруг почувствуете себя плохо, сразу приходите ко мне. И осмотрительнее принимайте подарки. Помните – как бы вы не любили людей, подпускать их слишком близко нельзя.

– Да… – женщина бледно улыбнулась.

– Я вижу, вам получше.

– Да, Римма Борисовна, я вам так благодарна…

– Ну, не стоит, милая, не стоит… Я только проводник высших светлых сил, они помогают, не я… Все будет хорошо, милая, сходите в церковь, поставьте свечку…

Они вышли в коридор, оттуда еще некоторое время было слышно, как они прощаются, потом дверь хлопнула. Антона вдруг ударила мысль, что вся эта мерзость может расползтись из таза, пока нет Риммы – его аж в жар бросило от яркого видения твари у него на брючине. Он, скривившись, взглянул на пол.

В тазу лежали белые пушистые шарики, которыми набивают дорогие мягкие игрушки. Шарики были перепачканы слюной и какой-то мутной жидкостью. Больше ничего в тазу не было.

Римма вошла в комнату, ослепительно улыбаясь. Жорочка тоже блаженно улыбался в кресле.

– Римма Борисовна, а где… – промямлил Антон.

Римма снисходительно усмехнулась.

– Это же… как тебе сказать? Это нематериальные сущности, милый… Жорочка, открой форточку, солнышко. Так вот, это, по сути, просто энергия, только в виде иллюзорных тел… Ну это надо чувствовать, это сложно объяснить. Я совершенно уверена, что внутри твоей приятельницы Ларисы обитают твари и похуже… с помощью вашего общего мертвого товарища. Сам посуди, надо ли ей с ним общаться?

Антон сидел, окаменев, и чувствовал, как по спине течет пот. Тошнило.

– Я могу почистить и тебя, пока хороший настрой, – сказала Римма.

– Не сегодня, – еле выговорил Антон.

Даже если это просто галлюцинации, думал он в этот момент, я этого не вынесу. И я, почему-то, не верю, что внутри Ларисы…

Он вспомнил сияющее Ларисино лицо и ее ярчайшую улыбку, когда Лариса варила ему кофе нынешним утром. И серое перепуганное сморщенное лицо Оленьки с ее мишкой. И лоснящееся какое-то лицо Риммы… И что-то у него внутри скреблось и мешало, но он никак не мог это высказать.

И даже увидеть. Но от непонятных причин он был твердо уверен, что если Римма заставит его блевануть этим, то оно будет выглядеть отвратительно, просто отвратительно.

Каким бы оно не было на самом деле. Даже если это сущие розы, а не мысли.

– Я в другой раз, ладно? – сказал Антон, совершенно не уверенный насчет другого раза. Но сказать об этом вслух он как-то не посмел.


Вечер был синий, как ультрамарин, и колючий, как битое стекло. Неожиданно холодный. Круглая луна, белая, в розоватом морозном круге, лежала жемчужиной на жестком чернильно-синем пластике мерзлого небосвода. От утренней ясной голубизны ничего не осталось.

Паромщик, синий, лиловый, погружал весло в неоновую волну над входом в шикарное заведение. Вечером клуб выглядел куда привлекательнее, чем днем – может, из-за этой неоновой фигуры над входом. И на стоянке для автомобилей гостей не было свободного местечка с носовой платок величиной. И все – иномарки, все – иномарки.

Света направилась, было, к парадному входу, но Лариса тронула ее за руку.

– По условиям контракта мы, как будто, не должны…

– Ой, перетопчется! – отмахнулась Света, но свернула к служебному.

Амбиции – амбициями, а нарываться с первого дня на денежные неприятности никому не хочется.

Дверь была стальная, из тяжелых броневых листов. С видеокамерой и селектором. Света нажала на кнопку вызова.

– Слушаю, – раздался ленивый мужской голос.

– Шоу-дуэт «Сафо», – умильно мурлыкнула Света. – Откройте скорей, пожалуйста, а то мы замерзли.

Дверь открылась с чуть слышным щелчком. В дверном проеме возник охранник – громадный, с землисто-серой, тупой, какой-то бугристой, будто из папье-маше склеенной мордой, в камуфляже, поигрывающий милицейской дубинкой.

От него несло сногсшибательной волной ядовитейшего мужского парфюма. От сочетания запаха охранника с его внешностью Ларису тут же затошнило.

– Ну пройти-то дайте, – кокетливо-обижено протянула Света и сделала завлекательный мах ресницами.

Охранник перекинул дубинку из руки в руку, не спеша оглядел девушек с ног до головы и гадко причмокнул.

– Мы торопимся, – сказала Лариса сухо и жестко и взглянула ему в лицо.

К ее удивлению, охранник отвел тусклые глазки в сторону и сам посторонился. Лариса проскочила мимо, изо всех сил постаравшись случайно к нему не прикоснуться. Охранник почему-то вызывал у нее такую же невероятную физическую гадливость, как и Эдуард – и было у них что-то общее… неопределимое.

Судя по звукам за спиной, у Светы случился какой-то мгновенный физический контакт с этим типом – она довольно скабрезно хихикнула, а он опять причмокнул. Лариса стремительно взмыла по лестнице. Обычно Светины игрушки были ей глубоко безразличны, но сейчас, когда сбоил ее бортовой компьютер, у нее появилось такое чувство, будто подруга вляпалась в…

Без уточнений.

Костюмерная располагалась в конце недлинного коридора. На ней красовалась яркая табличка, указывающая, что это именно костюмерная, а не что-нибудь иное. Рядом имелись две двери, в душевую и в туалет, только они и были открыты; на всех остальных, довольно многочисленных дверях висели кодовые замки. Проходя мимо, Лариса тронула одну из дверей пальцами. Ощутила четкий холодок металла – стальные листы, выкрашенные под дорогое дерево.

Тут хранится золотой запас какого-нибудь крестного отца мафии. Не иначе.

Пахло в коридоре совершенно неожиданно для ночного клуба. И неприятно.

– Они обалдели – хлоркой тут все протирать, – сказала Света недовольно. – Вот ненавижу эту вонь. У господина Эдуарда, похоже, насчет чистоты – просто мания какая-то.

– Это чтобы заглушить одеколон охранника, – сказала Лариса. – Рядом с ним не только моль сдохнет, но и любое млекопитающее.

– Ой, да лучше любой одеколон, чем хлорка!

– Светик, хлорка – это надежнейший способ что-нибудь отмыть. И они отмывают. Деньги, – Лариса хихикнула, но ощутила, как ее душа снова раздвоилась. Новой Ларисе не было дела до такой ерунды, как запахи, звуки и железные двери. Какая разница, где работать. Ну протирают хлоркой – дезинфекция. Хорошее дело. Все – путем. Но старая Лариса отчего-то снова ощутила панический ужас, а видеомонтажер в голове теперь монтировал пленку с Эдуардом и пленку с охранником. Их отвратительные физиономии и механические какие-то, неестественные движения. И это чмоканье мерзкое. И с запахом хлорки это, почему-то, очень хорошо монтировалось. И пленку эту склеили в кольцо, и она крутилась и крутилась до тошноты…

– Ты смотри, какое зеркало классное! – восхитилась Света и выключила Ларисину видеозапись.

Лариса огляделась. Костюмерная, вправду, была недурна, если смотреть непредвзято. Здесь царила стерильная, просто необыкновенная для подобных мест чистота. Сияли зеркала, отличные, очень удобные зеркала с увеличивающими детали круглыми вставками, сияли лампы, сияли лакированные плоскости, сияли ослепительные улыбки на глянцевых плакатах, украшающих стены. Старое «я» Ларисы могло бы и успокоиться, но упрямилось. Оно овладело Ларисой целиком, осматривалось, как следователь на месте преступления, даже принюхивалось, будто запах тоже мог быть уликой, но пахло нормально – гримом, духами, шампунем, дезодорантами, густой смешанный запах ухоженных женщин, театра, зрелища… Без примеси встречающегося в подобных местах запаха похоти. Это должно было обрадовать старое «я», но еще больше его насторожило.

Что у них тут за пунктик насчет отсутствия личного контакта с гостями? Даже если здесь бывают большие шишки – почему хозяева так против их общения с танцовщицами? Что за режим секретности в ночном клубе? И почему они все-таки моют коридор хлоркой?

Тем временем Света поставила на удобный табурет сумку с костюмами, раскрыла – и алмазным дождем вспыхнули блестки, серебряными струйками засияла бахрома… Втрое дороже и красивее, чем девушки привыкли. Остро, живо, свежо… И тут Лариса сообразила, почему, собственно, беспокоилось ее старое «я»: концертные тряпки дуэта выглядели в костюмерной так, будто их цветные лохмотья вклеили в черно-белую фотографию интерьера в евростиле. И лампы, и зеркала, и плакаты на стенах вдруг показались мутно-серыми, как припорошенные пылью.

И новое «я» Ларисы открыло на дисплее бортового компьютера новое окно. С крупной надписью: «Но так же не может быть. Ты все-таки больна. Тебе мерещится».

А видеооператор вывел стоп-кадр с встревоженным лицом Ворона.

С встревоженным лицом Ворона из сна. Или призрака мертвого Ворона, который навестил ее наяву. И старое «я» выдало надпись, вспыхнувшую мрачно-багровым: «А он тебя предупреждал».

– Ты одеваться будешь или как? – спросил издалека сердитый Светин голос.

– Буду, – сказала Лариса, торопливо закрывая все программы бортового компьютера, одну за другой, но в системе, видимо, завелся вирус: они упрямо открывались снова, особенно та, с надписью: «Ты больна».

– Ты ничего не замечаешь? – спросила Лариса осторожно, стащив через голову джемпер и подходя к зеркалу.

– Нет, а что? – на лице Светы было написано такое честное недоумение, что Лариса растерялась.

– Темновато как-то, – пробормотала она неуверенно.

– Да брось, замечательно, – Света встряхнула волосами и сняла крышку баллончика с лаком. – Классная комнатуха, ты что, не помнишь, какой в «Созвездие» чулан был убогий? И дуло отовсюду…

Штирлиц закрыл окно. Дуло исчезло и появилось в замочной скважине.

Лариса стащила резинку с волос. Больше нельзя было медлить.

Через полчаса их полуобнаженные тела в золотой пыли, в коротких туниках, обсыпанных театральными бриллиантами, уже светились в зеркалах теплым нежным мерцанием. Их волосы, убранные в греческие узлы, высоко поднятые надо лбом, с локонами, стекающими к вискам, подернулись блестками, как капельками сумеречного дождя. Жаркая тайна, сквозившая через позолоченную кожу, заставила обеих замедлить движения, особенно, не буднично, опускать заостренные ресницы, повлажнеть глазами…

Когда они уже почти растворились в свечении собственной утонченной, усиленной женственности, и даже старое «я» Ларисы утонуло в звучащей внутри музыке, дверь со стуком открылась. Лариса вздрогнула от неожиданности.

– А я уж думала, про нас забыли, – протянула Света тоном капризной малютки.

Реплику проигнорировали. Высокая, полная, холеная дама с губами, такими сочно-алыми на неживой бледности лица, что они казались окровавленным вывернутым надрезом, в черном бархатном вечернем платье, плотно облегающем мощное каменное тело, посмотрела на них с порога пусто и холодно.

– Вы готовы? – спросила дама бесстрастным голосом гинеколога из районной поликлиники. – Ваш выход – через шесть минут. Пойдемте.

Лариса и Света переглянулись и пошли, мягко ставя ноги в сандалиях с золотыми ремешками – пленные эльфы за угрюмым троллем. Мощная волна духов тролля, приторно-сладких, пряных, сонных, тяжелых, смыкала их веки и навевала темное полузабытье.

Дама-тролль щелкала замками, пропускала танцовщиц вперед, как арестантов в «Крестах» – во время выхода к куму, захлопывала за ними тяжелые двери, грузно ступала по белым ворсистым полам, отпирала другие двери. Ларисин бортовой компьютер на миг завис, потом снова заработал в режиме слежения. Вокруг было холодно, серо, как-то полутемно, и сквозь запах духов, уже тошнотворный, просачивалась хлорка. Света шла рядом невесомо и ритмично, ее лицо стало безмятежным и бездумным, пустым, как у сомнамбулы.

За последней дверью находился зал. Оттуда слышались музыка и приглушенные голоса.

– Вы помните? – строго спросила дама. – С эстрады не спускаться. Подарков не принимать. По окончании номера немедленно уйти сюда.

– Конечно, – сказала Лариса. Разумеется. Режим секретности. Это тут очень важно. Почему?

– Лучше всего вообще не смотреть в зал, – сказала дама.

– Да, – сказала Лариса. Она почти не смотрела в зал во время шоу, но точно знала, что теперь будет все время искать удобный момент, чтобы взглянуть на гостей. Это стало навязчивой необходимостью.

Дама удовлетворенно кивнула и с точностью автомата распахнула дверь именно в тот момент, когда раздались первые аккорды композиции «Адриатика» – последнего прижизненного подарка, сделанного Вороном Ларисе, композиции, под которую уже четвертый месяц дуэт танцевал с оглушительным успехом.

И они выплеснулись сквозь серебряный туман в лазерные звезды и прожекторный свет. Зал тонул во мраке, но Лариса ощутила загоревшейся кожей взгляды, каких прежде не чувствовала никогда – тяжелые, холодные, касающиеся ее тела, как мокрое ржавое железо, ранящие душу, тянущие нервы… Это чувство было совершенно плотским, стопроцентно реальным и таким гадким, что осталось только нырнуть в музыку, как в воду – от падающих сверху обломков моста, но – это чувство не было неожиданным, и Лариса решила его игнорировать.

И их тела стали золотой волной, и пальцы переплелись, и туники стекли с живой мерцающей бронзы царапающими струями и осыпались бабочкиной пыльцой, и остался темный жар и сладкое, тягучее, неторопливое таинство, грешный сон в просвеченном зарей языческом храме. И скрипка была как стон в темноте, а флейта – как протянувшийся луч, а фортепиано – как горячие капли. И надо было забыть себя и позволить телу делать все самому, так, как оно помнило – лучше разума… но, боги Эллады, как это было тяжело! Будто ноги закованы в пудовые кандалы, а на руках и на теле – чугунные вериги. И тошно, мутно… И надо улыбаться, страстно улыбаться…

И когда с последним аккордом Лариса в изнеможении упала на колени, вместо того, чтобы невесомо присесть на пол, ее окончательно добили аплодисменты. Она не смогла взглянуть в осветившийся зал, пытаясь подавить рвотный позыв: видеооператор, добрая душа, выдал яркую картинку – двумя кусками сырого мяса мокро шлепают друг о друга… Ей даже померещился густой говяжий запах…

Света подала руку, и Лариса встала, мотнув головой. Дверца за серебряной шторой распахнулась, как выход из кошмара. Каменная дама заперла грохочущий дымный мрак, и это было пережито с облегченным вздохом. Лариса отметила, что Света в изнеможении прислонилась к стене и ее лицо посерело от усталости.

– Фу, душно как! На репетиции, вроде бы, было свежее, – сказала, поймав Ларисин взгляд. – Воздух такой спертый…

– Да уж… такой спертый, что повернуться негде…

– Зал проветривают, – презрительно сказала каменная дама. – Кроме того, в зале есть кондиционеры. Я не думаю, что там так душно, как вы говорите. Но это не важно. Ваши костюмы принесут. Ваши деньги, – и протянула серый конверт.

Лариса рывком отвернулась к стене, зажимая рот. Сладкий тяжелый запах, исходящий от дамы, подтащил ее желудок к самому горлу.

– Ей что-то нехорошо, – сказала Света и хихикнула. – Бывает, знаете ли…

– Надеюсь, ты не беременна, милочка? – обратилась дама к Ларисе с таким неописуемым отвращением, будто Лариса могла быть беременна гигантским тараканом. Этот ее тон и злость на него придали Ларисе сил.

– Видите ли, сударыня, это – совершенно не ваше дело, – сказала она с ледяным презрением, выпрямившись, глядя в маленькие мутные глазки дамы.

В этом месте Лариса была готова к чему угодно, но дама неожиданно повела себя так же, как охранник у входа. Она стушевалась, опустила глаза и сказала с подчеркнутой любезностью:

– Я провожу вас, если вам уже лучше…

Лариса усмехнулась.

– Идите вперед, – бросила она приказным тоном.

Света смотрела на нее расширившимися глазами, но это было совершенно неважно. Лариса смахнула со лба выбившуюся прядь и направилась следом за удаляющейся монументальной фигурой. Дама даже не попыталась возразить – она просто повиновалась, как вышколенная горничная.

А вокруг было так холодно, что тело под накинутым халатом покрылось гусиной кожей. И душно, невзирая на холод.


Душ Лариса сделала не холодным, а горячим. Обжигающе-горячим. И ей потребовалось минуты четыре, чтобы хоть отчасти унять озноб. Даже горячая вода не согрела по-настоящему; единственное, в чем душ действительно помог, так это в том, что наконец улеглась тошнота.

– Голова кружится, кружится – и разваливается, – пробормотала Лариса, укутываясь в полотенце.

– Ты что – действительно того? – спросила Света с живым интересом.

– Нет, – сказала Лариса устало. – В таких случаях загорается яркая звезда, и три мудреца спускаются с холма. Если бы что-то было, это было бы уже очень заметно. Не сегодня-завтра рожать, ты понимаешь…

Света скорчила скептическую мину.

– Ах, ну да. Теперь тебе надо в монастырь уйти. Как это я забыла. А ты тут командуешь – шерсть летит клочьями. Никакого смирения.

Лариса натянула футболку, потом – джемпер, но все равно было холодно. Застегнула джинсы.

– А ты не поняла?

– Да что?

– С ними можно разговаривать только так.

Света пожала плечами и покрутила пальцем у виска.

– Ну да, ну да. Вот выгонят тебя за хамство-

Лариса обернулась к ней от зеркала.

– Выгонят? Знаешь, слава богу, если выгонят.

Света снова пожала плечами и замолчала.


Антону почему-то казалось, что в комнате ужасно душно. Одеяло было тяжелым, как мокрый мешок с песком, а подушку будто соломой набили. Обычно Антон засыпал сразу, как ложился, но сегодня…

Он даже встал и открыл форточку. Но в комнате стало холодно, и пришлось вставать, чтобы ее снова закрыть. Голова тоже отяжелела, как пудовая гиря, вдобавок тошнило.

Ну уж нет, думал он в муторной душной дремоте. Пусть у меня сосут энергию, пусть хоть всю ее высосут, но порчу я снимать не буду. Это я только поглядел, как это делается. А если бы поучаствовал?

Потом был клубящийся туман и падение куда-то вниз, в освещенное лампами дневного света серое помещение, где пахло, как в школьной библиотеке – старой бумагой и плесенью. И все вокруг было заставлено рядами стеллажей с ящичками, вроде тех, в которых до изобретения компьютеров хранились архивы. И из-за стеллажа вышел Жорочка.

Антон посмотрел на него – и в липком ужасе видел, что лицо у Жорочки опухшее и синюшное, а вместо глаз гнилые дыры. Но этими дырами он смотрел очень цепко и пристально – и улыбался сизыми заплесневелыми губами.

– Антоша, ты чего такой мрачный? – сказал он и раздвинул губы еще шире. Паучок выполз из угла рта и спустил шелковинку на воротник. – Ты что, думаешь, я умер? Что ты, мне мамочка не разрешает. Я буду долго-долго жить. Долго-долго. Потому что я правильно живу.

Антон попятился. Жорочка сделал к нему шаг.

– Антоша, ты не забыл, тебя мамочка просила зайти, – сказал он весело. – Мамочкин наставник так и сказал – пусть он ходит лучше к вам, чем к Ларисочке…

Антон развернулся и побежал. Он бежал, как часто бегают во сне – в вязком, тягучем, плотном воздухе, медленно-медленно, еле переставляя чугунные ноги, но Жорочка отстал. Вокруг были только ящички, ящички архива, а на каждом ящичке были написаны имя и две даты. Имя и две даты.

Как на могильной плите.

Антон, цепенея, взялся за круглую ручку одного ящичка и потянул на себя, понятия не имея, зачем он это делает. На ящичке было написано «Вьюркевич Сабина Геннадьевна, 1955 – 1998».

В ящичке лежала одна-единственная бумажка – кусок плотного белого ватмана. На нем пером, черной тушью было каллиграфически написано: «Сереженька, я тебя люблю, поцелуй от меня Надюшу. Спасибо за сирень».

Это что-то Антону напомнило и было по непонятной причине нестерпимо жутко. Но он выдвинул еще один ящик, «Кондратьев Петр Кириллович, 1985 – 2001». В нем обнаружился лист с корявой надписью той же тушью: «Мама, не реви, со мной все по кайфу. Зато у меня теперь спина не болит, я даже в волейбол тут играл с пацанами».

Антон втолкнул ящик обратно – и тут его взгляд упал на надпись «Воронов Виктор Николаевич, 1980 – 2005(?)». Вопросительный знак? Умер в две тысячи пятом или?.. Антон открыл ящичек. В нем лежал листок с надписью тушью: «Лариса, я очень по тебе скучаю, прости меня и будь счастлива», жирно перечеркнутой красным маркером, и припиской красным, вкривь и вкось: «Не смей подписывать. Она дура. Я за тебя б…»

А за спиной вдруг раздались шаркающие шаги и голос:

– Антоша, мамочка свой архив даже мне смотреть не разрешает! Мамочкин наставник рассердится…

Антон резко обернулся. Жорочкин труп смотрел на него пустыми глазницами и улыбался…

Сидя в постели, Антон подумал, что наяву, наверное, не закричал. Мама с папой за стеной не проснулись. Было еще совсем темно.

Потом он тщетно пытался вспомнить сон, чтобы попытаться его истолковать. Он даже сонник достал и включил свет, но сон развалился на части и исчез. В памяти Антона остался только затхлый библиотечный запах и кислый привкус собственного страха.

И он лег досыпать без всяких дурных мыслей. Если сон имеет какое-то значение, гласила наука о толковании сновидений, то он запоминается ярко.

Без всяких усилий.


Ночь была мутна и тяжела не только для Антона.

Лариса тоже ложилась в постель с больной головой, смертельно усталая и какая-то разбитая, будто подцепила грипп или отравилась. Ей ужасно хотелось увидеть во сне Ворона, но Ворон не приснился. Всю ночь Ларису промучили дикие кошмары. В путаных снах она проваливалась в лабиринт темных коридоров с бесконечным рядом запертых дверей. Из него после долгих блужданий в темноте, по крошащимся под ногами бетонным лестницам, по коврам, на которых болотным мхом вырастала светящаяся плесень, она вдруг попадала в светлое помещение, то ли адскую кухню, то ли прозекторскую, где в эмалированных тазах лежали груды человеческих конечностей, как гипсовые слепки с красным срезом. И она еще успевала увидеть несколько сердец, бьющихся на мраморной плите стола, размазывая кровь по желтовато-белой поверхности, и голову, мертво закатившую глаза, на плоской фарфоровой тарелке – и выбегала назад, в темноту. И открывалась дверь в холодильник с выпотрошенными заиндевелыми трупами, откуда несло кровью и застоявшимся холодом, и в неожиданном окне вдруг открывалась широкая панорама ночного кладбища, где безмолвные огни медленно плыли над могилами. И Лариса кидалась в это окно, и стекло расплескивалось, как грязная вода, и Лариса летела, сначала медленно, потом – все быстрее и выше, над затаившимся городом в желтом дрожащем мареве электрических огней.

Полет приносил минутное облегчение, но тяжелый поток воздуха втягивал вытянувшееся в струнку Ларисино тело в широкую темную трубу, она летела в узком извилистом стальном пищеводе с ржавыми потеками – и вылетала в тоннель метро. Там, в пыльном грохочущем аду, она летела, гонимая пыльным ветром, над пустыми станциями, по бесконечным тоннелям, в которых желтыми светящимися червями ворочались составы. Это продолжалось невыносимо долго. В конце концов ее, полубесплотную, пустую и высохшую, как осенний лист, вновь выносило все туда же, в белый, ослепительный, кухонно-операционный кошмар, с дымящимися кишками на мраморе, с ведром темной горячей крови на белой пластиковой подставке…

Липкая паутина сна окончательно порвалась только под утро. Мутный, еще вполне зимний рассвет, кислотно-розовый от холода еле брезжил за окном, когда Лариса села в постели, вцепившись в сбитое в клубок одеяло, на простынях, мокрых от пота, дрожа от озноба. Голова болела, тело ломило, хотелось спать, но было тошнотворно страшно заснуть снова. И пришлось встать, стащить влажную рубашку, добрести до ванной и залезть в душ.

Вода Ларису освежила и оживила. Запах апельсинов, мяты и морской соли показался острым, резким и необыкновенно приятным. Холодная квартира после душа показалась теплее. Лариса высушила волосы и заварила зеленого чаю. Поставила Воронов компакт «Владыка Тумана», одну из первых его композиций. Мрачная, нежная, прекрасная мелодия медленной волной поднялась до самой души, отмыла от страха, заполнила собой…

Когда в дверь позвонили, Лариса все еще блуждала в мерцающих сумеречных грезах, в мягком покое. Звонок стряхнул чару. Утро уже превратилось в день. Сигарета давно дотлела до фильтра.

Зашла мама. Просто зашла мама.

Мама сразу заняла очень много места, расположилась по-хозяйски, заполнила собой крохотную кухню, так что Ларисе надо было боком проходить между столом и газовой плитой, чтобы поставить чайник на огонь. Лариса была настолько непохожа на маму внешне, что никто никогда не принимал их за мать с дочерью; это было бы удивительно, если бы не выцветшая фотография первого маминого мужа, худого, светловолосого, с беспомощной улыбкой, разбившегося на мотоцикле за месяц до Ларисиного рождения.

Мама сняла с крутых черных с проседью кудрей и возложила на стол роскошную меховую шапку и расстегнула, но не сняла шубу.

– Я – на минуточку. Просто взглянуть, как тут моя девочка. Ну ладно, чайку чуток хлебну. И пойду. К тете Ире обещала зайти, потом надо по магазинам пробежаться… Папа сегодня задержится…

Отчим – папа по давней традиции. Лариса еще до школы привыкла.

– Ты, девочка моя, выглядишь как-то… Ты здорова? Ничего не болит? Устаешь, да?

С мамой удобно разговаривать. На ее вопросы можно не отвечать. Мычать, кивать – этого более чем достаточно.

– Напрасно ты ушла из театра. Что это за работа – голышом по ресторанам пьяных мужиков развлекать? Ну, деньги, конечно, но все-таки – ты же балерина, а занимаешься – стыд сказать кому…

Я – в театре, как Ворон – в консерватории, сказало новое «я», которому хотелось возражать. Балет – это канон, из которого я выламываюсь. Я хочу создавать свое. Все равно где. И если у меня не всегда получается найти место, где… Старое «я» воздело очи горе и посоветовало новому молчать и не пытаться что-то доказывать. Смысла нет – все равно тебя не слышат.

Мама сморщилась, отхлебнув зеленого чая с мятой и мелиссой.

– Опять у тебя эта трава… Ладно, хорошо хоть, что горячий, на улице холодища… – С неодобрением взглянула на пепельницу, полную бычков. С еще большим неодобрением – на Ворона, улыбающегося с плаката. – Нас с папой тетя Дина с дядей Геной в воскресенье в гости звали. У дяди Гены день рождения, надо сходить поздравить, и тебя они были бы очень рады видеть. Их Славик из Финляндии приехал в отпуск, он все тебя вспоминает, вот я его видела на днях, он говорил: «Тетя Ада, как там моя Ларочка? Замуж, – говорит, – еще не вышла?»

Ну и почему ты ему не сказала, что я замужем, спросило новое «я». Оператор поставил старый ролик: полный холеный мальчик с лицом нимфетки, в херувимских кудряшках. Губки бантиком, глазки голубенькие. «Не-ет, балет – это несовреме-ен-но, – с этакой барской растяжечкой. – А что ты читаешь? Ну-у, это уже старье заплесневелое… Тебе Уолш нравится? А Буковски?»

– Я в воскресенье работаю.

– Жалко, жалко. Тетя Дина расстроится. Ты бы не курила столько, девочка моя. Это очень вредно. Вот я вчера смотрела по телевизору…

Лариса потушила сигарету. Встретилась взглядом с Вороном на афише. Внутренний ди-джей поставил «Владыку Тумана» погромче – и маму стало почти не слышно.

Мамина минуточка продлилась до четырех часов пополудни. С помощью Ворона Лариса дождалась маминого ухода, но почти сразу же после ухода мамы позвонила Света.

– Ты жива еще, моя старушка? – поразилась Лариса. – Дивлюсь…

– Устала вчера, как собака, – пожаловалась Света. – Но жива. Знаешь, Ларк, женщины, которые так пашут, имеют же право на личную жизнь. Правильно я говорю?

– Правильно.

– А по этому поводу надо развлечься. Как ты думаешь?

– Наверное.

– Ну так вот. Меня тут один пригласил потусоваться, сказал – возьми подругу. Пойдешь, Ларк, а? Выпьем, посидим, музон послушаем…

– Слушай, Светик, что-то не хочется…

– Ой, брось, а! – тон Светы моментально стал совершенно безаппеляционным. – Кончай уже киснуть, а? Давай, давай, я зайду. Пойдем, посидим с нормальными мужиками, проведем вечерок по-человечески…

– Свет, нормальный мужик – это несуществующий персонаж. Вроде Кощея Бессмертного или хитроумного Одиссея…

– Не умничай. Себя надо любить и баловать.

– Я люблю и балую, – сказала Лариса. – Я хочу тишины и пустоты для себя любимой. А в виде баловства – кофе с кардамоном, ванну с дынной пеной и музыку Ворона.

– Ты все еще депруешь, – сделала Света окончательный вывод. – Все. Одевайся, я сейчас приеду.

И повесила трубку.

А что, заметило новое «я», предатель. Может, и хорошо? Съездим, развеемся…

Ага, фыркнуло старое «я». Развеемся… по ветру. Это нам совершенно необходимо – дикая пьянка в обществе компании уродов. Тебя давно не выворачивало?

Правильно, возразило новое «я». Пить лучше в одиночку. Как у тебя водится в последнее время. До привидений ты уже допилась – следующий шаг будет либо в виде зеленых чертей, либо в виде розовых слонов. Ты и Ворон – воистину два сапога из пары: один сторчался, вторая спивается. Виват!

Неправда, робко возразило старое «я». Во-первых, мне не померещилось, а…

Заткнись, заявило новое «я» громогласно. Хватит уже слюни размазывать. Побудь счастливой современной женщиной хоть один вечер. Веселой. Свободной. Красивой. Без комплексов.

Значит, морду штукатурить, вздохнуло старое «я». Ему тяжело было спорить с новым «я», так же как Ларисе было тяжело спорить с мамой. Плохо, когда две части одной головы друг с другом не дружат. Перезагружать внутренний компьютер без толку – вот если бы завести новый! Чтобы без вирусов, да не висел и не циклился…

Девичьи мечты, девичьи мечты…


Света влетела в Ларисину квартирку, как самум. Залпом выпила предложенный стакан сока, высыпала на стол Ларисину шкатулку с бижутерией и прочим барахлом, вытряхнула косметичку, вытащила тряпки из шкафа – она была полна энтузиазма.

– Вот мы сейчас сделаем из тебя королеву подиумов! – приговаривала она в процессе разгрома. – Ты ж у нас шикарная женщина, что распускаешься? Ты посмотри на себя! Ходишь черт-те в чем, волосы приводишь в порядок только на выступление, не красишься, не следишь за собой, куришь, пьешь, зеленая вся…

– А ты не пьешь? – попыталась протестовать Лариса.

Света воздела руки.

– Ну ты сравнила! Знаешь, одно дело – когда пьешь хорошее вино в шикарном ресторане с шикарным дяденькой, а другое – когда всякую дрянь в одну харю! Хватит уже себя гробить!

Лариса пожала плечами.

– Ну все, подруга, – Света придвинула к себе гору коробочек, баночек и скляночек и принялась их раскрывать. – Начинаем новую жизнь. Работаем в хорошем месте, срубаем побольше капусты, покупаем тебе новые тряпки, ты начинаешь за собой следить, а потом мы выдаем тебя замуж. За президента банка или нефтяного магната. Нечего из себя монахиню строить.

– Она сама строится, – пискнула Лариса, которой в запале едва не ткнули в глаз кисточкой с тушью. – Только я неверующая.

– Вот и не ерунди. Сиди смирно… Что бы на тебя надеть?.. Эх, гардероб у тебя, как у хиппарки какой-то – ни одной откровенной шмотки, штаны да размахайки какие-то… Чтоб никто, не дай бог, твои ноги не увидел, а грудь и подавно…

Лариса перестала сопротивляться и уныло смотрела на себя в зеркало.

– Я свои ноги с грудью показываю по средам, пятницам и воскресеньям, совершенно откровенно, всем, купившим билеты. В свое рабочее время. И уволь меня от того, чтобы проделывать это еще и в свободное время тоже. Имеет же бедная женщина право на отдых…

Света не слушала. Она дорвалась. Лариса дала ей уложить свои волосы, терпела и думала, что Света, вероятно, в детстве обожала причесывать и одевать кукол, а теперь ей этого не хватает. Ишь старается…

– Светик, ты, наверное, ребенка хочешь, – пробормотала Лариса, трогая пальцем завитую прядь, о которой хотелось сказать «локон страсти». – Девочку. А?

Света уронила расческу.

– Уже! Сейчас! В гробу я видела всех этих детей, пеленки и прочую муру! Да еще рожать, расплыться в корову – спасибо! Я еще и не жила как следует, а ты мне про хомут… нет уж… Ну все, теперь на тебя смотреть можно.

Лариса посмотрела. Из зеркала на нее взглянула гламурная дива с выражением усталой томности. Этакая пресыщенная фифа… брр! Вышитые джинсы тесноваты и сидят, как нарисованные. Блузка еще школьных лет, натянулась и обтянула. Секс-бомба. Господи, запретить оружие массового уничтожения!

Но ладно. Пусть будет. Сегодня мы морально разлагаемся.

Вечер был чудесен, вечер был невинен и свеж, фонари разбавляли своим горячим золотом его ультрамариновые чернила. Его запах, запах предощущения весны, воды, рождающейся из снега, набухших в ожидании почек, запах сырого ветра, грубовато-нежного, как нечаянный поцелуй, вздернул Ларисины нервы и вызвал беспричинную радость. Но радость потускнела в метро, которое напомнило сегодняшний ночной кошмар, а когда девушек встретили пригласившие их кавалеры, от Ларисиного весеннего подъема и следа не осталось.

Вечер был чудовищен.

Большая квартира была ярко освещена; стереосистема надрывалась так, что дрожали стены, одна из тех певичек, имя которым легион, пела о любви в выражениях ученицы ПТУ, нанюхавшейся «момента». Пахло парфюмом, мужским и женским, парфюм несло жаркими, тяжелыми волнами, пахло жирной тяжелой едой, пахло потом, спиртным и похотью, а Лариса почему-то не могла сбежать. Кто-то протягивал ей зажигалку – и она прикуривала, кто-то наполнял ей бокал – и она автоматически выпивала, как во сне. Она жевала что-то безвкусное, как кусок промасленной бумаги, ей было тошно, она запивала это какими-то жидкостями, тоже безвкусными в разной степени – кажется, вином, кажется, пивом… Внутренний оператор Ларисы, видимо, был изрядно пьян – изображение перед ее глазами состояло из каких-то мутных смазанных пятен. Музыка стучала по ее нервам, вокруг были мужчины с красными лицами и блестящими глазами, которых Лариса никак не могла запомнить по именам, они говорили о чем-то бессмысленном, и Ларисе хотелось на воздух, на чистый воздух…

Она очнулась на лестничной площадке. Рядом стоял незнакомый человек, высокий, в коже, пьяный, тискал ее руку и говорил:

– …поедем отсюда? Ты, кажется, устала уже? Может, поедем ко мне – отдохнешь…

Лариса на секунду зажмурилась, чтобы собрать разбегающиеся мысли. Вспомнила.

– Знаешь, Саша, – сказала, поднимая глаза, очень серьезно, трезво и членораздельно, – вот я сейчас пойду к черту, а ты – за мной, след в след. Хорошо?

Багровое лицо ее собеседника побагровело еще больше.

– Я не Саша, я – Паша, – сказал он с горчайшей обидой. – Ты уже третий раз путаешь.

– Прости, – кротко сказала Лариса. – Сам понимаешь – Саша, Паша – какая разница…

Потом она одна брела по темной пустынной улице, и холодный ветер потихоньку приводил ее в себя и отмывал ее душу. Она думала.

Они говорят, что опасность угрожает мне от Ворона, всплывал перед глазами мерцающий текст. Но где та светлая ясность, которую он оставил мне, уходя? У меня было столько сил, столько радости – где это все? Гости клуба, мама, Света, Антон, эти Саши-Паши… они всю мою радость вытянули. Высосали. Досуха. Ворон, милый, где ты? Ну где же ты?

Они растерзают меня на части, если ты мне хотя бы: не приснишься…

Лариса шла по обледенелому тротуару, между фонарями, из света в тень, из тени в свет, и слезы текли по фирменному тональному крему у нее на щеках, не смывая его…


Римма стояла посреди высокого круглого зала, освещенного ярким белым светом.

Пол зала, бледные мраморные плиты, был засыпан лепестками красных цветов; по лепесткам, как по ковру, к ней шел, мягко ступая, ее астральный наставник.

В сегодняшнем видении он имел почти человеческий облик. Свечение, исходившее от его мощной фигуры, мешало Римме различить подробности, но она все-таки видела, что на нем – что-то вроде белоснежной тоги с пурпурными лентами, золотая цепь, золотой обруч на стриженой голове… Его лицо Римма, как всегда, не могла разглядеть – в мозгу оставалось только впечатление белого сияния и острого всепроницающего взгляда. От взгляда у Риммы мороз полз вдоль спины.

Она никогда не понимала, что за чувства испытывает, когда наставник глядит на нее. Пожалуй, это была смесь благоговения, преклонения и почтительного страха. Наставник снисходил до нее – воплощение сил, стоящих неизменимо выше ее, смертного человека, хоть и просветленного.

Римма внимала.

– Сегодня ты здесь ради трех дел, – прозвучал, дробясь эхом, мощный тяжелый голос.

– Я готова, – сказала Римма смиренно.

– Первое. Мужчина по имени Аркадий болен из-за того, что его ежедневник забыт в доме его знакомой, Галины. Пусть он заберет ежедневник назад. Ты запомнила?

– Да.

– Скажешь ему, что если он хочет укрепить здоровье и окончательно освободиться, то должен посещать тебя каждое полнолуние в течение года. Ты будешь совершать обряды, которым я тебя научу. Ты запомнила?

– Да.

– Второе. Ребенок Инессы не начнет ходить, пока она не сожжет альбом с фотографиями выпускников колледжа. Он лежит у нее в книжном шкафу, в одной стопке с альбомами по искусству. На одной из фотографий, неважно на какой – ее враг, причинивший ей вред. Сейчас его нет в городе, но он насылает зло через фотографию. Ты запомнила?

– Да.

– Скажешь, что пока ей не будет грозить ничего. Но если ребенок заболеет снова, ей придется прийти для совершения ритуала Небесного Щита. Ты запомнила?

– Да, – с каждым новым согласием душа Риммы наполнялась ликованием. Она сможет помочь двоим хорошим людям. Помогать людям – самое доброе дело на земле.

– Третье. Главное. Девушка по имени Лариса. Демон, которым она одержима, слишком силен. Ритуалы, свершаемые в твоем мире, помогают слабее, чем надо. Ты будешь работать здесь. Оглянись.

Римма оглянулась с замиранием сердца.

За ее спиной возникло огромное зеркало, выше, чем в человеческий рост, в золотой витой раме. Зал, который отражало зеркало, был пуст и темен – Римма передернулась, не увидев своего отражения. Прямо перед зеркалом стоял трехногий стеклянный столик. На нем Римма увидела открытую чернильницу и широкую кисть.

– Врата ада должны быть заперты, – прогремел голос у нее в голове. – Обмакни кисть в тушь.

Римма повиновалась, подняла глаза – и вскрикнула от ужаса. В зеркале отражалась темная фигура, идущая к ней – худой, высокий, бледный парень с длинными волосами, в черной одежде, с белым лицом, на котором красными огнями мерцали глаза. Весь его вид выражал злую решимость – Римме вдруг стало страшно до судорог.

– Не бойся, – раздался голос наставника, успокаивающий своей ангельской бесстрастностью. – Зачеркни его. Говори. Ты помнишь слова?

– Твой путь – во тьме! – выкрикнула Римма в восторге, почти в экстазе, полоснув стекло кистью. Черная полоса перечеркнула фигуру поперек. – Твой удел – одиночество! Твой удел – голод! Прочь от ее крови! Прочь от ее плоти! – кричала Римма, взмахами кисти превращая зеркало в гротескное подобие тюремной решетки. – Ты проклят! Луной, серебром, открытым огнем, текущей водой, заклятым клинком – закрываю ее от тебя! Исчезни, порождение Мрака, дитя Смерти!

Демон по ту сторону зеркала ударил ладонями по его поверхности, как по пуленепробиваемому стеклу. Его лицо исказила ярость. «Сука, сука!» – прочла Римма по его губам и накрест перечеркнула черным его рот.

– Ты проклят! – выплюнула она с мстительным удовольствием. Слова приходили сами собой, от них было горячо и весело, как от вина. – Ты – тень среди теней! Твоему телу тлеть, душе – вечно гореть! Пропади!

Зазеркалье медленно залил мрак. Теперь полосы туши были почти не видны на фоне пульсирующей темноты. Римма обернулась.

– Ты справилась, – прозвучал голос из сплошного сияния. – Девушка сейчас – вне опасности. Ты сделала все отлично.

И уже падая в реальность, в собственную уютную спальню, Римма подумала, что, пожалуй, в этом бесстрастном голосе иногда все-таки звучит улыбка…


Лариса шла по переходу метро.

Переход был не тот, в который ей приходилось спускаться по дороге на работу, но этот она тоже видела. Двадцать лет назад, пятнадцать лет назад. Эти грязные стены, облицованные желтой глянцевой плиткой, местами облупившейся и обнажившей лишаи штукатурки. Эти тусклые лампы дневного света. Этот серый, пропитанный пылью воздух.

То ли Лариса провалилась в прошлое, то ли в этом подземелье остановилось время.

Все вокруг было мертво – и искусственный свет, и стены, и грязный пол, и воздух – и земля ощутимо давила сверху на бетонные перекрытия. Лариса чувствовала себя похороненной заживо, но почему-то понимала, что надо идти дальше.

Вход к кассам и поездам был закрыт ажурными чугунными створами из прямых и полукруглых черных пластинок. Над запертыми воротами еле светилось лиловато-белое табло «Станция метро работает с 6.00 до 0.30». Лариса поняла, что на земле стоит самый глухой час ночи, но тут, под землей, это не имело значения.

Почти никакого.

Она побрела по тоннелю к выходу на другую улицу, и обнаружила, что выход тоже закрыт такими же, как и у станции, чугунными воротами. Сквозь решетку ворот Лариса увидела такой же длинный переход в желтых плитках и мутном свете, а в переходе – темную долговязую человеческую фигуру.

Человек тряхнул волосами, чиркнул зажигалкой и закурил. Мгновенная вспышка живого огня осветила бледное осунувшееся лицо.

– Ворон! – радостно закричала Лариса, подбегая к решетке и хватаясь за ее холодный металл. – Ворон, я тут! Ворон, милый!

Ворон, затягиваясь, поднял голову, рассеянно скользнув взглядом по решетке – и тут же Лариса с ужасом поняла, что он ее не видит и не слышит. Он смотрел на решетку, как смотрят на глухую стену, с досадой, переходящей в злость, и решетка была для него непроницаемой и непреодолимой преградой.

Лариса в отчаянии, ярости, ужасе затрясла створ, что было сил.

– Ворон! – крикнула так, что резануло грудь. – Забери меня отсюда!

Ворон стоял неподвижно. Он смотрел сквозь Ларису невидящим взглядом, в котором были злость и тоска. Лариса чувствовала, что это тоска по ней и злость на судьбу. Кричать было бесполезно.

Ворон бросил «бычок» и пошел прочь, по тоннелю, ведущему вниз, в густую тень. Лариса смотрела на его спину, на уныло опущенные плечи, на русую гриву на черной коже куртки – и у нее разрывалось сердце. Она знала, что за ее спиной – выход наружу, наверх.

На землю.

Оттуда, куда уходил Ворон, выхода не было.


Лариса проснулась в слезах. Подушка была мокрой насквозь. За окном голубело тихое утро, уже перерождающееся в день.

Сон был нестерпим. Лариса чувствовала настоятельную необходимость что-то делать, не имея ни малейшего представления, что именно. Голоса в ее голове устроили жестокий спор, отвергнувший посещение церкви и поход на кладбище, как заведомо проигрышные действия. Был выбран путь, квалифицированный внутренним арбитром, как последняя ступень морального падения, но на этом пути хоть что-то брезжилось.

Лариса несколько раз глубоко вдохнула, закурила и позвонила Антону.

– Ой, привет! – обрадовался он, определив абонента. – Как дела, Лар?

– Ничего, Тошечка, – с трудом проговорила Лариса. – У меня вот к тебе дело есть.

– Забежать? – спросил Антон готовно.

– Как хочешь. Тоша, ты можешь поговорить со своей Риммой, а? Насчет еще одного сеанса… ну как это? Связи с тонким миром, а? Пожалуйста! Я заплачу, если она попросит, пусть скажет, сколько это стоит…

– Без толку, – сказал Антон голосом, который Ларису озадачил.

– Почему? – спросила она удивленно. – Раньше она…

– Понимаешь, сейчас неблагоприятное время, – отрезал Антон. – Совсем неблагоприятное.

– Что, звезды Сад-ад-Забих… – начала Лариса, но осеклась из-за слишком какого-то укоризненного молчания в трубке. – Ладно, извини, – поправилась она. – Мне просто действительно очень нужно.

На том конце провода еще помолчали. Потом сказали неохотно:

– Я попробую… А что, ты плохо себя чувствуешь? – добавили, видимо, спохватившись.

– Да! – закричала Лариса. – Душа болит у меня! Вы же все хвастаетесь, что помогаете, так помогите мне! Я надеюсь на тебя!

– Ладно, – сказал Антон, и Лариса расслышала нотку снисходительного самодовольства. – Я перезвоню. Пока.

– Пока.

Лариса с удовольствием повесила трубку. Ей снова хотелось плакать, но больше ей хотелось разбить кулаком кофейную чашку, чтобы в руку врезались осколки фарфора. Сил не было, совсем не было, только безнадежная, давящая, тупая тяжесть. А день за окном был ослепительно ярок и оглушительно холоден. Небо было голубое, и снег был голубой, и стекла были голубые. И белесая луна стояла в этой голубизне. И из открытой форточки сочился воздух, благоухающий промерзшими небесами и неожиданно близкой весной.


Удивительно, куда делась к вечеру эта голубая ясность. Ночь побурела от холода. Неоновый Паромщик взметал веслом брызги, синие, как огни святого Эльма. Я убью тебя, лодочник. Все не так, как казалось. Все – обман. И ведь сразу было понятно, сразу. Лариса попала в ловушку, в какой-то дикий капкан – что же делать-то теперь, а?

Услышав голос охранника в селекторе, Лариса рявкнула:

– Дэй, дуэт «Сафо». Откройте.

Дверь отворилась без промедлений, и охранник отступил в сторону. Лариса оценила его угодливую позу и пустые глаза убийцы.

И все повторилось в точности. Повторились стены, припорошенные невидимой пылью, Светина болтовня, протекающая мимо ушей, острое сверкание блесток, запертые двери, дама-тролль, зал, шикарный, темный, душный – и какая-то склеивающая, вяжущая, тягучая истома, тяжесть, от которой наваливается смертельная усталость и тошная апатия.

Все повторилось, кроме одного – болезненное любопытство все-таки заставило Ларису взглянуть в зал, когда вспыхнул свет. Свет был серо-желтый, казался тусклым, но Лариса увидела все очень четко. Ее внутренний оператор тут же включил камеру – Лариса медленно водила головой из стороны в сторону, чтобы дать ему отснять все детали.

Света тянула ее за локоть, но Лариса делала короткие шажки, как ребенок, которого насильно уводят домой с прогулки. Зал притягивал взгляд, как мощный магнит. Так притягивают взгляды нагота и смерть.

Лица окружили Ларису стеной. Они впечатались в сетчатку, как сине-зеленые пятна – после взгляда на яркий свет. Лариса стояла под душем, сушила волосы, одевалась – лица стояли пред ее глазами, ослепив и оглушив, мешая видеть окружающий мир, не давая слышать голос что-то беспечно болтающей Светы.

Стоп-кадр. Полный зал лиц. Удивительно похожие лица. Удивительно бледные в электрическом свете. С очень яркими жирными губами, темно-багровыми, как насосавшиеся пиявки. Вперились в сцену с пристальным страстным вниманием.

Страсть.

Пленка прокручивалась снова и снова, а Лариса все никак не могла дать определение этой страсти.

Это она, страсть, делала разные лица странно похожими. Все лица мужчин и женщин, сидевших в зале, ужинавших и смотревших шоу, выражали одну-единственную мысль, одно чувство неимоверной, сметающей мощи. Их глаза просто-таки излучали это чувство, как прожектора – это-то чувство и висело над их головами удушливым смогом, дымовой завесой, не давало дышать, несмотря на отличные, хваленые дамой-троллем кондиционеры.

Что это такое? Похоть? Жестокость? Похоть, замешанная на жестокости? Злоба?

И уже надевая пуховик, чтобы выйти на улицу, просматривая пленку в сотый раз, Лариса вдруг нашла точное определение.

Чувство гостей было – голод. Жадный, тупой голод. Они, эти роскошные дамы и господа в костюмах «от кутюр», сверкающие бриллиантами хозяева великолепных автомобилей у входа, смотрели на танцовщиц голодными глазами.

Что же это у меня купили за четыре штуки в месяц? Что же это я продала так недорого? И кому?

Лариса скинула пуховик.

– Ты чего? – Света, видимо, удивилась выражению ее лица.

– Света, ты можешь позвонить Дашке?

– На фига?

– Она меня заменит, – сказала Лариса стеклянным голосом. – Она терпимо работает и за пару дней ухватит… на этом уровне. И согласится с удовольствием.

– Ты обалдела? – спросила Света нежно. – Ты обалдела, да?

– Я не могу здесь работать. Мне плохо. Я сейчас пойду к Эдуарду и скажу ему, что найду замену.

Света вскочила с табурета, заслонив собой дверь.

– Ты чего? Никуда ты не пойдешь! Как это ты скажешь Эдуарду?! Я не хочу с Дашкой – я терпеть ее не могу, блядюгу! И вообще, она крашеная, она в такт не попадает, ее не пару дней – ее пару лет надо натаскивать, ты что?!

Лариса вздохнула. Положила Свете руки на плечи.

– Светик-семицветик, послушай меня внимательно. Если я буду продолжать здесь работать, то сдохну. Нехорошо сдохну.

Света закатила глаза.

– Да чем тут плохо? Ну чем, я не понимаю?! В чем дело?!

– Да не знаю я! – голос Ларисы сорвался на крик, но она тут же взяла себя в руки. – Тошнит меня. Боюсь я. Не понимаю, почему. Пока не понимаю. Дура. Истеричка. Спиваюсь. Но работать тут не могу.

Света вздохнула. Обняла Ларису – и ощутила, как ее трясет мелкой дрожью.

– Да, мать, – пробормотала Света уже сочувственно. – Ты совсем плоха.

Лариса взглянула ей в лицо.

– Слушай, что с тобой? – в Светином голосе появилась настоящая тревога. – У тебя глаза запали. Краше в гроб кладут…

– Светуся, милая, меня и положат… в гроб… если я не уберусь отсюда. Аллергия у меня на это место. Ну прости ты меня…

Света снова вздохнула, отпустила Ларисину руку.

– Ну иди, – сказала мрачно, вынимая из сумочки баночку крема и пудреницу. – Я подожду.

Лариса решительно вышла из костюмерной и направилась к кабинету директора. Чем ближе она подходила, тем явственнее ужас стискивал ее горло, леденил спину, выворачивал желудок. Эдуард по непонятной причине вызывал у нее такой страх, что наблюдая за собой, Лариса отстраненно удивлялась. Старое «я» вопило в голос, что нужно просто бежать, наплевав на дела – куда угодно, за границу, в деревню, только бы подальше от этого кошмара. Новое «я» напоминало, что двадцать четыре тысячи долларов неустойки лишат Ларису квартиры, и это еще в лучшем случае.

Лариса стукнула в дверь кабинета, чувствуя, как струйка холодного пота медленно ползет вдоль спины.

– Войдите, – донесся дикторский голос Эдуарда.

Лариса вошла на подкашивающихся ногах. Эдуард растянул в улыбке резиновые губы и принялся крутить свою авторучку.

– Госпожа Дэй? Чем могу служить?

– Разрешите вас спросить… – язык в пересохшем рту ворочался тяжело, как у паралитика. – Я очень плохо себя чувствую… и хочу договориться со своей знакомой… и коллегой… Дарьей Никодимовой, чтобы она заменила меня в номере. Вы не будете возражать?

«Паркер» в белых руках замер и стукнулся об столешницу.

– На сколько дней? – спросил Эдуард, впиваясь в Ларисино лицо странным оценивающим взглядом.

Ларису замутило так, что она без приглашения присела на черное роскошное кресло.

– Насовсем, – еле выдавила она сквозь тошноту.

Эдуард улыбнулся. Эта его улыбка впервые была искренней и, притом, феноменально отвратительной. Сладкая улыбка садиста.

– Дорогая Лариса, – сказал он, и манекенный голос приобрел вкрадчивые интонации телефонного шантажа. – Вы подписали контракт на три месяца. Если вам нужно по болезни или иной причине отсутствовать один вечер – я вам это позволю. Но не больше. Вы должны отработать.

– Я не могу, – прошептала Лариса.

– Я вас понимаю, – Эдуард осклабился. Его лицо выглядело чудовищно. Лариса опустила глаза. – Но дело в том, дорогая моя, что вы понравились моим гостям. В вас есть огонек. И вы отработаете. Я у вас даже неустойку не возьму, если вы вдруг сглупите настолько, что решите ее заплатить. Дело не в деньгах. Дело в том, что вы должны отработать.

– Я не могу, – прошептала Лариса еле слышно, полумертвая от ужаса.

– Я понимаю, моя дорогая, – Эдуард вдруг причмокнул, как охранник, и Лариса еле проглотила комок в горле. – Я понимаю. Но вы все равно отработаете. Вы, уважаемая госпожа Дэй, даже представить себе не можете, какими способами можно убедить капризных девушек выполнить долг перед солидной фирмой. Не заставляйте меня прибегать к крайним мерам. Идите, моя дорогая. Идите. Отдохните и подумайте. Вам не выгодно с нами ссориться, я вас уверяю. У такой ссоры могут быть крайне неприятные… – он снова омерзительно причмокнул, – крайне неприятные последствия…


Лариса не помнила, как добралась до костюмерной и что говорила Свете. Она слегка пришла в себя только на улице, от мороза и свежего запаха ночи, который показался ей восхитительным. У Ларисы ломило все тело и ныл висок, тошнило так, будто кто-то засунул в нее руку и пытался вывернуть ее тело наизнанку.

– Так он тебе что, угрожал? – в Светином голосе сочувствие мешалось с недоверием. – Такой корректный дяденька…

– Я не знаю. Это было… вполне корректно, – Лариса чуть усмехнулась через силу. – Он ничем конкретно не угрожал. Просто предупредил, что я могу влипнуть… А я поняла, что уже влипла. Коготок увяз – всей птичке пропасть.

– Да почему – влипла? Место как место. Что тебя колбасит, не понимаю?

– Света, ну подумай чуть-чуть! Каким местом это место нормальное?! Почему они все такие отвратительные?! И контракт этот…

Света пожала плечами.

– Знаешь что, Ларка… ты просто переутомилась. И накручиваешь себя. На все надо смотреть проще, проще и веселее. Человек сам творец своего настроения. В общем, хочешь быть счастливой – будь и дели все на шестнадцать…

Хороший совет, вмешалось новое «я». Ну да, добавило старое. Настоящей современной женщине, счастливой и веселой, должно быть наплевать на Эдуарда.

Я – не настоящая современная женщина, заключила Лариса. Я – сумасшедшая. У меня начинается паранойя. Мне кажется, что меня убивают.

Мне очень, очень страшно. Кажется, покончить с собой не так страшно, как дать себя убить.

Я дошла до ручки.


Двор Ларисиного дома был как картонная коробка, промерзшая насквозь и наполненная сумерками. Фонарь не горел; редкие желтые квадраты света из окон примерзли к обледенелым газонам. Только свернув во двор с улицы, Лариса ощутила эту крадущуюся жуть, этот прицеливающийся взгляд неизвестно чего. «Ну да, – сказал с холодной иронией голос в голове. – Эдуард наводит на тебя порчу. Это и есть твои неприятные последствия. Больше общайся с Тошей и с его Риммой»… Лариса усмехнулась, но ускорила шаги.

– Девушка, а который час? – спросил из темноты надтреснутый глумливый голос.

Лариса невольно вздрогнула.

– Не знаю, уже за полночь, – быстро сказала, не оборачиваясь. Торопливо пошла к подъезду.

– Девушка, а как вас зовут? – окликнул тот же отвратительный голос совсем рядом.

Лариса промолчала. Уже открывая дверь, чтобы зайти в парадную, она услышала за спиной:

– Ларочка, а Ларочка! Поужинаем вместе, а? – и это чмоканье под конец фразы, от которого Ларису передернуло с головы до ног.

Она захлопнула дверь за собой, задыхаясь, взбежала по лестнице, еле попала ключом в замочную скважину. Однако, кто бы ни был этот уличный хам, за ней он не пошел.

Только это чмоканье уже хранилось у нее в фонотеке. Там, в каталоге этих голосов: охранника, Эдуарда, дамы-тролля – интересно, она тоже так причмокивает? Пароль какой-то…

Он хотел показать, что знает Ларису и знает Эдуарда. И что…

Лариса выпила виски. И еще немножко выпила. Нужно было хоть чем-то заглушить этот тошный ужас, замешанный на беспомощности.

– Да вот, пью, – сердито сказала она Ворону на афише. – Я осталась одна, мне страшно, а ты мне снишься как-то по-дурацки. Пугаешь меня еще больше. Хоть бы пожалел.

Ворон молчал и улыбался. Это был другой Ворон, не из страшного сна. Ворону на афише было двадцать лет, он еще не пробовал героин и ничего не знал про новую Ларисину работу.

Лариса тронула пальцем его бумажную щеку. Закурила и наугад вытащила диск с подставки. Включила музыку.

– … Умершие во сне не заметили, как смерть закрыла им очи, – запел Бутусов. – Умершие во сне коротают за сплетнями долгие ночи.

Умершие во сне не желают признать, что их слопали мыши.

Умершие во сне продолжают делать вид, что они дышат…

Холодная волна накрыла Ларису с головой. Она опустила руку с тлеющей сигаретой.

– …Боже мой, не проси танцевать на погосте! – пел Бутусов голосом, отчего-то ужасно похожим на голос Ворона, или сам Ворон пел песню Бутусова. – Боже мой, говори, по возможности, тише!

– Вы что, меня предупреждаете? – растерянно спросила Лариса Бутусова и Ворона вместе.

– Умершие во сне не видят, как черви изрыли их землю.

Умершие во сне продолжают делать вид, что они дремлют… – пел чудесный голос встревоженного друга.

Лариса рывком протянула руку и выключила музыкальный центр. Оператор тут же поставил только что смонтированную ленту – эти мертвенные лица, бледные, пустые, бугристые, с мутными голодными глазами… Умершие во сне продолжают делать вид, что они дышат…

Какими способами можно убедить капризных девушек выполнить долг перед солидной фирмой?

Кошка сдохла, хвост облез, кто промолвит, тот и съест. Ни в коем случае не заказывать в зале блюда и напитки. Поужинаем вместе?

Лариса встала, шатнулась, чуть не упала, ушибла бедро о край кухонной мойки, налила себе почти полстакана виски и выпила залпом. Тяжело опустилась на стул, чувствуя во всем теле горячую ватность. Облокотилась на стол и положила голову на руки…


…Она вошла в полутемный коридор, выложенный кафелем, с тусклой лампой дневного света, с полом в выщербленных каменных плитках. У стены стояла больничная каталка с телом, прикрытым простыней – и это было тело охранника, потому что из-под простыни торчали его начищенные ботинки. Охранник был мертв, но караулил, выжидал момент, когда Лариса подойдет поближе, чтобы…

Чтобы – что?

Он был ужасно голоден.

Лариса замерла в тупом беспомощном оцепенении. Двери в коридор распахнулись, мертвый Ворон в черном свитере и джинсах, в которых его хоронили, протянул ей руку и крикнул:

– Ларка, бежим отсюда!

Они выскочили через какое-то место, напоминающее операционную – может, зал для вскрытий – и другой коридор, заставленный каталками с голыми трупами, на грязную лестницу, а потом – на ночную улицу. Пальцы Ворона были холодны и тверды, как резина на морозе, но от него исходила какая-то странная, тяжело описуемая теплая сила – и Лариса не выпускала его руки.

Они пробежали больничный двор, в котором стояли заиндевевшие «РАФы» скорой помощи, попали на кладбище, прекрасное морозной ночью, как парк, освещенный холодной луной, пробежали его насквозь; Лариса задыхалась от жестокого мороза, дыхания Ворона было не видно или он не дышал…

Улица около кладбища была пуста, и Ворон обернулся к Ларисе, улыбнулся и подмигнул, и она поняла, что опасность почти миновала, но тут шикарный черный лимузин, похожий на катафалк, на дикой скорости вылетел из-за угла прямо на них. Лариса успела увидеть расширенные вишневые зрачки Ворона, в последний момент перед тем, как он выдернул руку и оттолкнул ее в сторону.

Падая, Лариса еще видела, как тело Ворона врезалось в ветровое стекло и скатилось под колеса, и слышала визг тормозов и хруст костей, и водитель притормозил, остановив задние колеса на переломанных ребрах Ворона, и, опустив стекло, улыбнулся.

За рулем сидел Эдуард.


Лариса проснулась от собственного крика. Еле-еле брезжил рассвет. Все кости ломило от неудобной позы; голова раскалывалась, но была на удивление ясна. Лариса не без труда добрела до ванной, чтобы принять душ. Некоторое время постояла перед зеркалом, разглядывая черные круги под собственными глазами. Усмехнулась, ушла в кухню варить кофе. Она пила кофе в тишине, так и не осмелившись включить музыкальный центр. Потом закурила и задумалась.

Ты с ума сходишь, сказало новое «я». И скоро сойдешь такими темпами. Только сумасшедшие во всем видят тайные знамения. Знаешь, милочка, в чем твоя беда? Ты никак не можешь смириться с тем, что твой парень мертв. Что нет его уже. Нигде. Вот это тебе надо принять. А ты слушаешь психов и сама потихоньку дуреешь. И от тоски готова принимать галлюцинации за откровения свыше.

Я, действительно, не могу смириться, сказало старое «я». Я неверующая, но я не верю и в это «нигде». И он был не только моим парнем, видишь ли. Он был моим другом, моим близким другом – многие женщины могут таким похвастаться?! Мы были двумя бойцами в одном строю, мы дрались за себя, сколько могли, нас не понимали, нас принять не хотели, нас слишком мало любили, а мы спиной к спине дрались за право быть услышанными и увиденными… и любимыми… и я выжила, а он погиб. Мужчины не так терпеливы и терпимы, им конформизм ненавистен, они смиряться не умеют… и он использовал героин, как обезболивающее, когда открывались раны.

Нас одними сапогами пинали.

У меня, вероятно, может быть муж, могут быть дети, но у меня больше не будет Ворона, вот в чем дело. Поэтому…

Поэтому в жизни нет никакого смысла, ты хочешь сказать?

А какой? Есть, спать, может быть, еще и трахаться, танцевать для этих уродов под потрясающую музыку Ворона, которую они не то, что слышать – видеть аудиокассету с ее записью не достойны… и еще – терпеть то снисходительно-похотливо-добродушное отношение, какое ты всегда получаешь от мужчин, если ты женщина, если ты красивая женщина, если ты имеешь несчастье родиться блондинкой.

Что можно увидеть в глазах блондинки? Заднюю стенку черепа. Будь оно все проклято!

Ух ты! Тогда пойди да и повесься, бедняжечка, съязвило новое «я». Слабо?

Слабо мне, слабо. Иначе я бы вместе с ним ширялась этим чертовым героином… И что же мне теперь делать? Что? Опускаться, раскисать по бабьей слабости, да? Спиваться, что медленнее, чем скалываться, не так надежно и гораздо противнее? Может, еще замуж выйти – за какую-нибудь благополучную насекомую тварь с формулой бытия «Пива – ив койку»?!

Внезапно Лариса ощутила, как в душе поднимается холодная волна тихой ярости. Тоже мне – одинокий боец. А ну – смирно! Утри сопли. Жрать меня захотели, значит? Жрать меня, да? Ну хорошо, жрите. Но я уж позабочусь застрять у вас в глотке.

Лариса заварила кофе термоядерной крепости, выдавила в чашку пол-лимона и положила столовую ложку меда. Отхлебнула горячей, горькой, кислой, сладкой черноты, закурила и с удовлетворением почувствовала, как проясняются мысли.

Внутренний компьютер занялся подбором и сортировкой нужных файлов. Видеоплеер крутил куски снов. Стоп-кадр: Ворон за решеткой. Ведь не было же между нами этой решетки. Откуда она взялась? Стоп-кадр: мерзкая улыбочка Эдуарда из окошка автомобиля. Сопроводительный текст: сны эти – это попытки Ворона докричаться до меня и еще чьи-то попытки ему помешать. Эдуард?

Руки Ларисы сами собой сжались в кулаки, так что ногти врезались в ладони. Эдуард. Умершие во сне продолжают делать вид, что они правят, снова запел в записи Бутусов или, скажем, Ворон. Вот о чем. Ну-ну. Только я ж, мой усопший начальник, кол осиновый забью в твою… поганую яму. Очень глубоко.

Лариса рассмеялась нервным злым смешком. Да они же там и вправду мертвые! Они же действительно, взаправду мертвые! И почему это, хотела бы я знать, одни мертвецы мешают другому вступить со мной в контакт?

О, я поняла – голод! Они не такие, как Ворон. Они – голодные твари.

Ну погоди, подумала Лариса в каком-то злом упоении. Я тебя накормлю. Досыта. Не обрыгайся.

В тишине неожиданно резко зазвонил телефон. Определитель высветил номер Антона.

Лариса взглянула на этот номер, и яркая мысль полыхнула, как молния. Римма, как будто, предлагала через Тошечку поставить какую-то там защиту в моей квартире. От Ворона.

Ты на кого работаешь, гадина?!

Лариса взяла трубку. Краем глаза увидела в зеркале суровое лицо Мата Хари.

– Лар, это я, привет, – сказал Антон, и его голос прозвучал как-то не очень уверенно.

– Привет, – ответила Лариса холодно. – Чего изволите?

– Лар… я тут с Риммой поговорил, – пробормотал Антон. – Знаешь, я, вроде бы, ее убедил… Она согласна с тобой поговорить. Ты извини…

Поговорить. Так-так. Звуковая дорожка. «Эта идиотка, тупая, как пробка», – сказал Ворон. О чем это мне с ней разговаривать? И где же это твой, Тошечка, кураж и крутость?

– Я с ней разговаривать не хочу, – сказала Лариса. – А тебя, помнится, просила договориться насчет вызова духа, а не насчет светской беседы.

– Понимаешь, – замялся Антон, – вообще-то она не хочет… Но ты все-таки с ней поговори, может, она…

– Знаешь что, – голос Ларисы был сущим гибридом полярного льда и скандинавского боевого меча. – Идет твоя Римма в задницу под барабанный бой. Вместе с разговорами.

– Лар, я… – начал Антон, но Лариса швырнула трубку, не дослушав. У нее щеки горели от жестокого удовольствия.

Не теряя боевого пыла, Лариса набрала номер «Берега».

– Ночной клуб «Берег», старший менеджер, – гнусаво ответили на другом конце города. Голос вдруг показался Ларисе ужасно похожим на другой голос, такой же гнусавый, который в свое время она случайно услышала у Ворона в мобильнике: «Ой, девушка… скажите Ворону, ему по делу звонили…»

По делу. Дело по венам. Проколы в вене называют «дорогами». В могилу… И даже если я обозналась…

– Это Дэй, – отчеканила Лариса. – Мне нужен господин Эдуард.

– Подождите минуточку, – ответили так же гнусаво, но гораздо любезнее.

Заиграла музыка, какая-то сладенькая классика. Шопена им, Шопена! Похоронный марш им, а не Вивальди!

– Эдуард слушает, – воткнулся в ухо жестяной манекенный голос.

– Это Дэй, – сказала Лариса, прикрывшись злостью, как щитом, не чувствуя ужаса, только гадливость и отвращение. – Вы говорили, что я могу взять выходной. Мне нужен завтрашний день.

– Нет, – отрезал Эдуард.

– Почему? Вы сами мне предлагали. Я плохо себя чувствую, – черт тебя побери, прибавила Лариса мысленно – и это отлично отразилось в интонации.

– Я отпущу вас в среду. Не завтра.

– Вы обещали. Вы меня обманули?

– Извините, Лариса. Завтра вы работаете. Это не обсуждается. До свидания.

Трубка запищала. Лариса посмотрела на нее, как на удушенную крысу. Отказ Эдуарда не расстроил ее, а разъярил еще больше. Ах, не обсуждается? Ну хорошо же, падаль. Посмотрим.

Не успела трубка коснуться рычага, как телефон зазвонил снова. Антоша. Дьявольщина, не дом, а пресс-центр!

– Что надо? – рявкнула Лариса.

– Лар, ты меня не так поняла, – умоляюще промямлил Антон. – Римма же не против. Она просто говорила, что хочет тебя о чем-то предупредить перед сеансом, вот и все… Ты не сердись, пожалуйста…

– Много чести – на вас сердиться, – буркнула Лариса, изобразив, как меняет гнев на милость. Но это она только изображала. – Когда?

– В понедельник, в полночь. Хочешь, я тебя отвезу?

Да пошел ты, подумала Лариса. Не трогай папину машину, папу рассердишь.

– Я сама доберусь, – сказала сухо и жестко. – Точное время?

– Да, Римма уточнила только что… Лар, я…

– Все, пока, – сказала Лариса и оборвала разговор.

Закурила и открыла форточку. За окном стоял серый день, моросил дождь – водяная пыль, но пахло уже не морозом, а нежной сыростью марта. Лариса вздохнула полной грудью.

Мы сломаем эту решетку, думала она, дыша ароматом новых рождений вперемешку с сигаретным дымом. Как бы то ни было, что бы нам не понадобилось сделать – решетки больше не будет.


Воскресный вечер был прекрасен.

Сырая улица окуталась туманом. Туман слоился и плыл, окружая фонари мягкими ореолами золотистого мерцания. Автомобили всплывали из туманной пелены, обдавая прохожих желтым рассеянным светом фар, на миг обретали очертания – и снова растворялись, как сахар, в буром чае сумерек. Все было влажным, все было нежным, весь мир был – сплошное ожидание.

Лариса шла нарочито медленно, улыбаясь… До тех пор, пока из тумана не всплыл Паромщик.

Харон, подумала Лариса. Чертов Харон на своей уродской ладье. Кем это вы себя вообразили? Виртуозами смертей? Ну только разозлите меня еще чуть-чуть – я вам популярно объясню, что такое настоящий виртуоз.

Охранник шарахнулся в сторону, будто Ларисина злость имела осязаемую плотность и могла ненароком его прибить. Чудненько.

Лариса ногой распахнула дверь в костюмерную. В костюмерной неожиданно оказалась дама-тролль.

– Круто, – процедила Лариса сквозь зубы.

– Здрасте, – сказала Света и сделала лучезарную улыбку.

– Здравствуйте, – ответила дама. В этот раз на ней было платье с вырезом и колье на каменной шее сияло семью бриллиантовыми огнями. – Я должна вас предупредить…

– Пошла вон, – бросила Лариса.

Света посмотрела на нее дикими глазами. Дама опешила и сделала шаг назад.

– Я только хотела сказать, – забормотала она, отступая, – что сегодня в клубе присутствует гость чрезвычайной важности. Все его желания должны быть выполнены – вплоть до личной беседы, если он вдруг пожелает. Ваш контракт…

– Беседы интимного характера? – невинно осведомилась Света.

– Хватит уже, – нажала Лариса, повысив голос. – Плевать на гостя. Вон, я сказала.

Дама величественно выплыла из помещения, оставив за собой одуряющую волну духов. Ларису снова затошнило, но в этот раз тошноту прекратила злость. Поразительно, как можно выглядеть так величественно и быть таким обгаженным, подумала она и усмехнулась.

– Гость, значит, – сказала, сбрасывая куртку и садясь к зеркалу. – Господин Большая Шишка, вот как. И он может пожелать… кого-нибудь из нас глазами жрать с глазу на глаз… Ну-ну.

Света почти испуганно уставилась на нее.

– Ты чего, а? Тебя какая муха укусила сегодня?

– Да все в порядке, – сказала Лариса, но ее тон поразил Свету до глубины души. – Мне просто весело. Все желания, говоришь? Ну прямо – ну все! Ну-ну. Поглядим… на сучонка.

– Да брось, – Света рассмеялась. – Все мужики – козлы. А Важные Шишки – те просто суперкозлы, сколько б я их не видела. Ну позовут, ну посюсюкаем с ним – не в постель же ложиться!

– Света, – сказала Лариса, гадливо улыбаясь. – Не находишь ли ты, милая моя подруга, что нас тут каждое выступление виртуально имеют? Причем в форме какой-то уж особенно извращенной. Тебе это как, не давит?

– Ой, да брось ты ради бога! Опять завелась. Нам тут платят – нет?

Логика проститутки, хотело отрезать старое «я». Новое перехватило злое слово на подлете – не обижай Свету, она не виновата. Может, она и дура, но не виновата. Оставь для виноватых. Чтобы всем хватило.

Моих чудесных подарков. Пендалями называются.

Лариса рисовала лицо и улыбалась. Света молча, искоса на нее поглядывала. Лариса чувствовала, как ее партнерше неуютно. Как запертой в одной палате с буйным сумасшедшим.

Боишься, когда страшно? Ну-ну.

Через полчаса они снова шли за дамой по тем же коридорам мимо тех же дверей. Их снова выпустили на сцену с первым аккордом музыки. На сей раз Лариса шла, как в бой, прикрывшись щитом ярости, который уже успел зарекомендовать себя хорошо. Все ее тело ждало накатывающей тошной тяжести – но.

Тяжесть не накатила. Напротив, тело вдруг показалось странно легким, парило, как в невесомости, в сумеречном, звенящем пространстве – и чувствовалось ненормально, как, вероятно, бывает в наркотической грезе. Духоты и помину не было, зато Ларису чуть потряхивало от приступов озноба, будто персонал клуба только что основательно проветрил помещение ночным морозным ветром. Но на улице нынче было гораздо теплее, а никакой кондиционер, самый совершенный, не дал бы такого эффекта. Разве только собственные, перенапряженные, сбитые с толку несчастные нервы…

Можно было стараться сколько угодно – ничего не клеилось. Спрятаться за музыкой не получилось. Ларисе казалось, что она вообще не может точно рассчитать собственные движения, будто танцует в воде. Появилось странное сознание собственной детской неуклюжести, какого-то смешного дилетантства, как если бы Лариса была не профессиональная танцовщица, а внезапно повзрослевшая малышка, танцующая для мамы на детском утреннике. Это было, пожалуй, несколько стыдно, но отчего-то не неприятно. Ларису даже тянуло пьяно хихикать. Забавно, весьма забавно.

И еще. Лариса по-прежнему чувствовала липкие голодные взгляды, пачкающие кожу, но отстраненно, издалека, за некоей вполне ощутимой холодной стеной. Ощущение стены ее весьма удивило. Занятный гость. А кстати, ты не знаком со Снежной Королевой, мальчик? А ты ей не родня, часом? Или ты просто ухитрился-таки собрать из этой ее мозаики слово «Вечность»? Хорошее дело…

Танец отработали, доделали – Света выглядела более потерянной, чем в прежние вечера. Ларисе было холодно, злобно и весело.

Вспыхнул свет. Обе танцовщицы помимо воли уставились в зал – и обе разом споткнулись взглядами об одну и ту же фигуру.

На самом удобном месте в зале, прямо напротив сцены, развалившись на стуле, как в вольтеровском кресле, сидел молодой блондин в расстегнутой «косухе» с заклепками, из-под которой виднелась потрепанная черная футболка с ярким рисунком. Его длинные лохматые волосы цвета выгоревшей соломы с кожаной полоской-хайратником, его костюм, его поза выглядели в этом зале так дико, так немыслимо, как выглядел бы, вероятно, разве что бомж на презентации по случаю открытия банка. Байкер среди боркеров. Невероятное зрелище.

Тем более невероятное, что холеный официант стоял за его стулом навытяжку, как распоследняя «шестерка», заглядывал с почтением, переходящим в откровенное холуйство – и важные персоны, упакованные по высочайшему разряду, разместились поблизости и взирали с тем же подобострастием и раболепством.

– Гляди, вот, сынок своего папочки, – шепнула Света, и в этот момент накрахмаленный фрачный метр подлетел к сцене с неприличной прытью.

– Прошу прощения, Лариса, – замурлыкал он, еще не переключась на подобающую важность с холуйского восторга, – гость хотел бы побеседовать с вами.

– Со мной? – Лариса указала на себя пальцем, сделала улыбку типа «чи-из!» – Ах ты, елы-палы! Да неужели? Вот именно со мной?

– Да, – судя по морде, холуй совсем мышей не ловил. – Пожалуйста, поторопитесь.

– Прямо голой и идти?

– Именно, именно. Я вас прошу, это входит в условия контракта.

Лариса подняла тунику, накинула на тело, покрытое «гусиной кожей», застегнула на плече. Беседовать после шоу. Потная, нагишом. У мальчика любопытный вкус. Ненормально. Совершенно ненормально. Но – плевать. Спустилась в зал по мерцающим ступенькам. Почувствовала спиной, как Света ускользнула со сцены в служебное помещение. Усмехнулась. Пошла к столу «байкера» – походка от бедра, «здравствуйте, я – фотомодель», мина Мата Хари перед арестом. Получи, гаденыш. Автоматически отметила: у иных-прочих столы ломятся от тарелок, у «байкера» – только карточка в папке и высокий бокал. Один. На две трети полный.

Подойдя, Лариса положила руки на спинку стула и принялась разглядывать гостя в упор. Увиденное ее слегка озадачило.

Он не был «байкером». Он не был выпендривающимся подростком. Его белое, жесткое, точеное лицо с желто-зелеными рысьими глазами не имело возраста – уж во всяком случае, не было юным, оно не было пошлым, не было глупым. И производимое им впечатление можно было четко охарактеризовать одним словом: он был чист.

И как же дико воспринималась его чистота в этом месте, будто плесенью тронутом или пылью припорошенном, с его мерзкими запахами и тусклым светом! Мутный тяжелый воздух расступился и задрожал. От почетного гостя клуба пахло ванильной свежестью арктического мороза. Он был чист пронзительной чистотой горного ледника, стерильного скальпеля, звездного света. Казалось, что все блестит на нем; даже панковские тряпки – как белый смокинг, как горностаевая мантия. Насмешливая ледяная улыбка на лице цвета первого снега на мгновение парализовала Ларису, как птичку парализует взгляд змеи. Впрочем, паралич прошел, когда гость встал и отодвинул стул для Ларисы, изобразив пародию на светские манеры:

– Леди?

Лариса уселась самым великосветским образом, кивнула в ответ:

– Как это… джентльмен? Мистер… Ах, да, сэр?

Гость расхохотался. Абсолютно не светски, совершенно непосредственно. Лариса смотрела на него, улыбаясь почти против воли, и понимала, что уже очень давно не видела такого смеха.

Детского или дикарского, зато без грязной изнанки. Так, бывало, смеялся и Ворон. И Лариса почти помимо воли вдруг почувствовала доверие к этому странному парню, от чьих взглядов ее сердце будто кипятком окатывало.

– Вы, Лариса, именно такая, как я думал, – сказал гость, улыбаясь. – Рад вас видеть.

– А я вот вашего имени не знаю.

– Я – Артур, – то ли он чуть смутился, то ли обозначил тень смущения. – Простите, леди, я уже жутко долго не беседовал с порядочными дамами.

– Я – порядочная дама, это да, – сказала Лариса и заглянула в бокал. Что это у него в бокале такое… оставляющее на хрустале такие странные потеки… темно-красные, почти черные… Артур мгновенно отставил его в сторону неуловимым фокусным движением.

– Простите, не угощаю. Отрава. Лариса, вас можно… как это у них, у светских людей? Ну скажем, проводить до дома, а?

– Можно, – Лариса кивнула с видом великодушного одолжения.

– Вам, вероятно, нужно… э-э… припудрить носик?

Лариса фыркнула, выбившись из образа. Много же понадобится пудры, чтобы припудрить везде, где она вспотела.

– Да, сэр Артур, да. Я пойду припудрю носик, переменю туалет на костюм для прогулок и выйду.

– Я буду ждать, – поклонился Артур. – Очень.

Лариса встала под липкими взглядами, которые соскальзывали с кожи, не раня и не оставляя следов. Ей было неожиданно легко. Ее только поразило, какая тишина стоит в зале. Она огляделась. Вокруг перестали есть. Все, поголовно все вокруг пялились на них с голодной страстностью.

– А что это они так смотрят, сэр? – спросила Лариса тоном комической простушки.

– Ищут неприятности, – сказал Артур. – Найдут.

Можно было не сомневаться, что гости клуба ловили каждое сказанное им слово. Лариса с удовольствием пронаблюдала, как они, буквально со скрипом, отводят глаза в тарелки. Вот то-то, гады.

Лариса поблагодарила Артура королевским кивком и, не торопясь, удалилась.


Лариса вошла в костюмерную.

– Ну, чего он? – тут же спросила ожидающая Света, у которой руки дрожали и глаза горели от любопытства.

– Ровным счетом ничего, – сказала Лариса и села. – Дела идут, и жизнь легка. Ни одного печального сюрприза, за исключеньем пустяка. Он милый человек. И он кровь пил.

– Что?! – теперь и Света села рядом.

– Да ничего. Милый человек пил кровь. Горячую. И не допил, потому что она остыла, я думаю. А может, ему просто много не выпить. Я только сейчас вдруг сообразила, что это было у него в бокале такое странное, ни на вино, ни на томатный сок, ни на вишневый не похожее. Кровушка. Но это совершенно неважно. Подумаешь.

Лариса рассмеялась, смочила тампон тоником и принялась стирать грим.

– И чего теперь? – спросила Света растерянно.

– Ничего. Просто поболтали чуть-чуть. И он предложил меня домой проводить. И все.

– И ты пойдешь? – спросила Света тоном глубокого сочувствия.

– Еще как! – Лариса улыбнулась и улыбка вышла шальная. – Он мне понравился.

Света покачала головой.

– А может, не стоит рисковать? – спросила она осторожно. – Знаешь, нормальные люди кровь не пьют.

Лариса прыснула.

– В ночных клубах еще и не такое пьют. Как насчет спирта с живыми рыбками? Просто ее здесь подают, горячую кровь, а он – экстремальщик. Знаешь, он – симпатяга. Хамло и симпатяга. Даже если он – сын нефтяного магната.

Света хихикнула.

– Круто. Может, замуж выйдешь.

Лариса закрутила волосы в хвост.

– Конечно, выйду. Только не за того парня. Ух, какая это сила, думала она, снова вызывая в теле ощущение той холодной искрящейся волны, которая исходила от Артура. Январская метель в человеческом облике. Шикарен, шикарен… Ворону бы такую.

А кстати…

Света еще о чем-то спрашивала, но Лариса уже не слышала. Она торопливо одевалась.


А Артур стоял в кабинете Эдуарда.

Эдуард, который обычно принимал посетителей, сидя за столом, стоял перед Артуром, согнувшись в три погибели, заглядывая снизу вверх своими глазками, ставшими нехарактерно заискивающими. Он боялся.

Артур был зол.

От его раздражения в кабинете стоял мороз, стекла покрылись ледяными перьями, хрустящая изморозь осела на шикарной мебели, а воздух звенел от смертного холода. Эдуарда трясло, его лицо было серым, как обветренное вареное мясо – и казалось странным, что у него хватает отваги на разговор.

– Я приказываю оставить их в покое, – сказал Артур – голос был, как ледяной клинок.

– Простите, сэр Лесли, – Эдуард согнулся еще ниже, говорил заискивающе и лебезя, но, кроме унижения, в нем было еще что-то. – Я, тупое ничтожество, никак не возьму в толк, кого это ваша светлость имеет в виду…

– Все ты понимаешь, падаль. И мальчика, и девочку.

– Мальчика… Какого мальчика, ваша светлость? Ах, мальчика? Так ведь никто и не переходил дорогу мальчику, сэр! Какой-нибудь невежа сказал бы, что мальчик – самоубийца, ничто, пустое место, но раз вы удостоили его своего поцелуя, ваша светлость, то это, конечно, не так, сэр. Он ваш паж, сэр. У нас не может быть претензий…

– Много треплешься, падаль. Девочка.

– А вот девочка… Сэр, я не смею, я трепещу, сэр, но я должен вам сказать. Девочка помечена мной. Мне прискорбно говорить об этом, сэр, – зубы Эдуарда выбили дробь, но он справился с собой, – я сожалею, но оставить уже невозможно, сэр. Такой великолепный Князь – лев ночей, можно сказать, конечно, не станет отнимать у шакалов последний кусок, а?

– Я твою шарагу по ветру развею, тварь.

Эдуард склонился чуть ли не до пола.

– Ваша светлость, сэр! Не может быть, чтобы один из старших Князей города станет марать свои белоснежные руки и тратить бесценную силу на грязный кабак! Я не верю своим ушам, сэр!

Артур отвел глаза.

– Я не сомневаюсь, что это в вашей власти, сэр, – подобострастно улыбнулся Эдуард. – Но к чему доказывать? Мы и так верим, сэр. Нас просто огорчает мысль, что будут говорить… Ведь вы, сэр, одиноки, болтовня может повредить вам найти…

– Заткнись.

– Конечно, сэр. Конечно. Я только еще вот о чем… Мальчик… Девочка его заберет. Простите, сэр, об этом тяжело говорить, но он же ей принадлежит, сэр. Он же побежит, стоит только ей поднять пальчик, сэр. А если она исчезнет, он останется вам, ваша светлость.

Артур поднял голову – и поток силы отшвырнул Эдуарда к стене. Эдуард рухнул на колени, но продолжал губами, покрытыми инеем:

– Но если вы желаете сделать им доброе дело, сэр… Не верю, что вы способны ограбить такую ничтожную тварь, как я. Вы, безусловно, заключаете только честные сделки, сэр, не так ли?

Артур усмехнулся.

– Вы могли бы купить ее, сэр.

– Ты мне предлагаешь? – Артур был так поражен, что в кабинете даже слегка потеплело. – Мне?

– Простите, сэр. Я коммерсант.

Артур невольно рассмеялся.

– Я только хотел сказать, – Эдуард чуть выпрямился, – вы такой великолепный Князь, все так восхищаются, так восхищаются…

– Короче.

– Позвольте мне… – Эдуард замялся, расплываясь в улыбке, одновременно угодливой, жадной и похотливой. – Ваша светлость, сэр… Ручку поцеловать – и забирайте девочку. Ручку поцеловать… разочек…

Артур смотрел на него. Эдуард невольно облизывал губы, его глазки масляно блестели. Артур хотел еще что-то сказать, но промолчал и вышел, захлопнув дверь ногой.

Эдуард поднялся на ноги, обтер ладонями иней с пиджака и с наслаждением облизал ладони. Сладострастно провел рукой по стене в потеках тающей изморози.

В дверь сунулся менеджер.

– Пшел вон, – тихо и яростно прошипел Эдуард. – Мое! Это мое!

Менеджера вынесло, как ветром. Эдуард с наслаждением вдохнул остатки ледяной ярости Артура, обирая пальцами тающий лед с оконных стекол.

– Князюшка, – шептал с вожделенной улыбочкой, – собственной персоной, душечка наша, подумать только… То-то тобой Вечные брезгуют… И это ради каких-то там… Нет, это хорошая сделка… Отличная…

И его серое лицо светлело.


Лариса вышла в ночь.

Улица была затянута туманом. Он полз по опустевшей мостовой, облекал дома, скрывал и скрадывал тени; весь мир был – мягкое свечение тумана. Желтые огни плыли в нем, как маяки.

Стоя у служебного входа в «Берег», Лариса видела только автомобильную стоянку – остальной город тонул в тумане, как в молоке.

А на стоянке ее дожидался Артур. Секунду Лариса видела, как рядом с ним фыркает и бьет копытом громадный серый жеребец в алой попоне, но сморгнула, и видение исчезло. Мощный «Харлей» в сиянии хромированных деталей – вот что это было. Современный конь современного всадника.

Байкера.

– Здорово, – пробормотала Лариса. – Вы – ведьмак?

Артур отвесил водевильный поклон.

– К вашим услугам, леди. Просто – чернокнижник, колдун и вообще злодей.

Лариса рассмеялась и подошла. Артур протянул руку. Лариса подала свою. Артур наклонился и обозначил странный поцелуй: едва коснулся губами не тыльной стороны ладони, а запястья, того места, где ближе всего к коже пульсирует кровь.

Ларису качнуло. Волна испепеляющего жара хлынула в ее тело, удар молнии, который, пройдя вдоль позвоночника, разлетелся по нервам тающим жидким огнем. Тело выгнулось само собой – Лариса прикусила губу, чтобы не закричать. Ей потребовалось не меньше минуты, чтобы перевести дух.

Артур ждал. Он изображал смущение и казался бы виноватым, но в зеленых глазах горели озорные и лукавые огоньки.

– Так вот что Ворон имел в виду, – сказала Лариса, резко выдохнув. – Наркоман несчастный.

– К его чести, он не злоупотребляет, – сказал Артур таким безмятежным тоном, будто упоминание о Вороне было совершенно естественным ходом мысли с обеих сторон. – Полагаю, научен горьким опытом. И сам мне рук не целует. Почти. Ваш друг – гордец, леди.

– Расскажите мне о нем, – сорвалось у Ларисы с языка раньше, чем она успела обдумать, прилично ли будет расспрашивать.

– Вик любит леди, – сказал Артур со странной, чуть, пожалуй, даже печальной интонацией. – Только вас, одну вас – и всегда любил одну вас. Это – самое принципиальное и даже такой отвратительной тухлятине, как Эдичка, бросается в глаза.

– Ну да, – Лариса опустила глаза, безнадежно чтобы Артур не придал особого значения приливу крови к ее щекам. – Всегда. Да, уже.

Ей изо всех сил не хотелось ехать на мотоцикле, как бы она ни уважала мотоциклы – ибо это однозначно привело бы к прекращению разговора. Артур быстро взглянул на нее, улыбнулся, щелкнул пальцами – мотоцикл рассыпался искорками сияющего хрома, спал, как мираж, и исчез. Артур сделал приглашающий жест.

– Опереться на мою руку не предлагаю, – сказал с хитрющей ухмылкой. – Чтобы голова не закружилась.

– Неважно, – пробормотала Лариса.

– Так о чем я? О да, одну вас. Ваши современники, Лариса, как-то спутали слова «любить» и «желать». Кого только, не при леди будь сказано, иногда желают живые мужчины! Жуть. Но я же о любви говорю.

Лариса медленно пошла рядом с Артуром, увязая ботинками в тумане. Туман вокруг так сгустился, что город совершенно потерял реальность, превратившись в молочное море, в колышущуюся марь, населенную тенями и вспышками света. Шаги Ларисы стали так невесомо легки, что и преподавательница классического танца не смогла бы придраться к ее походке. И странно, сыро, нежно, свежо благоухал смешанный с туманом воздух.

– Я знаю, знаю, – созналась Лариса. – Но почему он не приходил?

– Я ж вас рассержу своим ответом, – усмехнулся Артур. – Вик ждал, когда вы забудете его, леди.

– Вот как?!

– Я же говорю… Он, видите ли, слизывал кровь из собственных прокушенных пальцев и развивал оригинальную теорию о женщинах, которые в конце концов все-таки утешаются. Бродил вокруг вашего дома и мечтал, что вы успокоитесь, прекратите… как бы сказать-то поделикатнее? Употреблять напитки, крепковатые для леди… и снова станете веселой. Тогда он, возможно, избавится от неистребимого чувства вины за то, что не сумел сделать вас счастливой…

Лариса вморгнула слезы назад в глаза.

– Ну не глупо ли…

– Глупо, прекрасная дама, обалденно глупо. Но он еще слишком юн, чтобы легко читать в смертных сердцах, и к тому же он едва не погубил свою душу – в буквальном смысле. Самоубийство не ведет в ад, что бы об этом ни говорили. Самоубийство, как правило, просто уничтожает. Совсем. Без следа. Как Вечность возьмет того, кто от нее отказался?

– Как правило?

– Бывают исключения. Того сорта… который посещает только что оставленное нами прелестное заведение, «Берег» этот. Самая, пардон, гнусная мразь. Туда самоубийц приводят обида на весь мир и желание взглянуть, как все забегают, когда они скончаются. Но Вик, как я заметил, при всех его недостатках все-таки не таков. Он, видите ли, в какой-то момент понял, что наркотики окончательно одержали над ним верх, и предпочел смерть с душой жизни без души. Гордыня, гордыня…

Лариса подняла голову от влажно блестящего асфальта с остатками снега, чтобы заглянуть Артуру в лицо. Артур мечтательно улыбался.

– Грязная Линия, сказали бы многие, грязная, кто же спорит, – продолжал он, – но прекрасная музыка все-таки, да и Линия чище, чем часто бывает в подобных случаях…

– Артур… Я совсем не понимаю, о чем сейчас речь, но… Это же вы, вы его вытащили, да? – спросила Лариса, замирая. – Его душу сохранили, да?

Артур кивнул. Лариса в приступе благодарности схватила его за руки, забыв, чем это чревато, но прикосновение отозвалось в ней уже не экстатическим жаром, а ощущением горячей силы спокойного друга. Надежным таким теплом. Артур польщенно улыбнулся.

– Вы – замечательный! – сказала Лариса но. – Ворон… всегда… В общем, у него впервые такие чудесные знакомые…

Артур фыркнул.

– Леди, леди… Я – не знакомый. Я – отец ему. Лариса зажмурилась и потрясла головой.

– Как?!

– Черным Крещением это называли в мое время, – пояснил Артур. – Теперь – Лунным Даром.

– А… так крестный отец… если можно так сказать? Так это я должна вам руку целовать… я поля не вижу… вы…

– Достаточно старый, чтобы юная леди могла поцеловать мою руку, не уронив чести. Это вы имели в виду?

Лариса смутилась и рассмеялась.

– Да я же не это… Бросим эту скользкую тему. Я хотела сказать, что он же все-таки пришел…

– Когда учуял, что вам грозит опасность. Готов заплатить Вечностью за вашу земную жизнь, и это не слова, леди – я создал его во Тьме, я его насквозь вижу. Он бы сам пришел за вами, но его не пускают. Не хватает пока у него сил сломать барьер, а гордость не позволяет брать мои. Хочет все сделать сам. И я только…

– Только?

– Только чуточку вмешался. Это же не преступление, за которое казнят? Ну невозможно же слушать, как твой юный товарищ твердит о леди в опасности! Но я не мешаю ему самому набивать шишки. И не собираюсь мешать в дальнейшем. Так что терпение, терпение. Думаю, что он и сам со всем справится, только нужно время и опыт.

Лариса кивнула. Ее лицо горело.

– Я буду ждать, сколько понадобится, – сказала она и снова кивнула. – И сама сделаю, что смогу.

– Да, леди, да… Вы женщина редкая. И самая, кстати, очаровательная из потенциальных Княжон, которые мне встречались.

– Княжон?

– Княжон Вечности…

Туман чуть-чуть поредел. В разрывах бурых клубящихся туч плыл чуть подтаявший шарик космического мороженого с перламутровым яблочным сиропом. Туман благоухал тополями, березой и талым снегом. Лариса вдруг поняла, что они уже пришли. Ее дом как-то сам собой оказался совсем рядом, сонный и спокойный, укутанный мягкой дымкой тумана, облитый лунным сиянием, светящийся желтыми окнами в черных зарослях ив и берез – милый, как деревенский домик.

– Ваши штучки, Артур? Да? – Лариса восхищенно оглядывалась кругом. – Я еду до дома полчаса… Скажите, сколько времени мы шли?

– Да нисколько. Прошлись по снам, чуточку срезали… Оставьте, Лариса.

Явно подошло время прощаться, но Ларисе было жаль тихого покоя. От Артура тянуло Вороном. Сил не было просто уйти – и все.

Артур вздохнул.

– Бесценная леди… Я полагаю, вы хотите видеть…

– Я готова ждать, правда, – сказала Лариса поспешно. – Хочу, да, но, после года сплошной пытки, надежда – это так много…

– Я ваш слуга, леди, – сказал Артур серьезно. – Я предложил бы вам Вечность, но ведь вы не возьмете Дар из моих рук? Это было бы слишком интимно и слишком ко многому обязало бы, хотя и защищало бы, конечно…

– Я подожду, – твердо сказала Лариса. – Я дождусь, когда это сможет Ворон.

– Потрясающее сочетание – гордыня и любовь… – улыбнулся Артур. – Однако, мне уже невежливо тянуть время дальше. Доброй ночи, Лариса. Я знаю, вас мучают кошмары – так вот, сегодня вы будете спать, как дитя. Вот увидите. Преданный слуга леди.

– До свидания, – сказала Лариса. – Я очень рада знакомству. Правда.

Артур церемонно склонил голову. Байкерское тряпье на секунду показалось Ларисе синим бархатом с золотыми нитями. Артур, не торопясь, повернулся и вошел в густую тень у Ларисиного подъезда. Запах ванили и ладана смешался с туманом и растаял.

Лариса открыла дверь в свой подъезд, как в лунный чертог. Она почти ничего не понимала, все системы бортового компьютера сбоили, жизнь, смерть, любовь – образовали какой-то пестрый круговорот… Но было восхитительно спокойно.

В новом Ларисином мире не было страха. Она почувствовала себя Княжной, еще не понимая толком, что Артур имел в виду.

Осозналось только, что он – прав.


Лариса спала без снов, когда Римма беседовала со своим астральным наставником.

Она снова стояла посреди круглого зала, залитого светом. Красные лепестки толстым мягким ковром осыпали пол. Наставник предстал перед ней в ослепительном белом луче; увидев его, Римма почему-то почувствовала тревогу.

– Я что-то сделала не так? – спросила она испуганно.

– Ты не виновата, – раздался медный бесстрастный голос. – Ты сделала все, что было в твоих силах. К сожалению, свет не всегда одерживает победу над тьмой.

– Что случилось? – прошептала Римма беззвучно, но наставник, разумеется, услышал – он читал по ее душе.

– Девушка по имени Лариса. Ее жизнь в опасности.

Римма давно забыла, как ее раздражала эта девица. И потом – что такое раздражение перед лицом смерти? Не заслуживала этого глупая девчонка – Римме вдруг стало жаль ее до слез.

– Неужели я ничего не могу сделать? – спросила она в тоске. – Она погибнет?

На несколько мгновений Римме показалось, что она видит в потоке света лицо наставника – белое, неподвижное, скорее, лицо мраморной статуи, чем человека. Из глаз его исходил белый свет. Свечи в золотых жирандолях полыхали ослепительным пламенем.

– Тяжело помочь тому, кто сопротивляется помощи, – влился в Римму бестелесный голос. – Девушка одержима. Она уже сама ищет смерти, демон все-таки овладел ее душой. Она оказалась слишком привлекательной… пищей для сил зла. Следующей ночью ее сожрут.

– Господи… – прошептала Римма, цепенея от ужаса. – Какой кошмар… – и взмолилась: – Ну научи же меня, как поступить! Неужели я вот так отойду в сторону и дам им ее… съесть?!

Наступило молчание. Впервые за много лет наставник Риммы размышлял так долго. Ангел молчал, а Римма стояла в золотом сиянии и пыталась отогнать от своего разума дикую картину – как это «сожрут»? Душу можно сожрать? Или это будет нечто, что буквально сожрет или сожжет ее тело?

Римма видела немало страшного и отвратительного. Но еще ни о чем ее наставник не говорил так внушительно. И Римма поняла, что участь Ларисы будет неописуемо страшной.

Не порча со сглазом. Одержимость.

Римма уже отчаялась, когда, наконец, раздался долгожданный голос.

– Есть только один выход, – рек наставник. – Но это будет тяжело для тебя. Ты готова принять на душу грех ради спасения чужой жизни?

– Да, да! – откликнулась Римма поспешно. Она не колебалась ни минуты.

– Тогда ты солжешь ей. Это единственный способ.

– Я солгу ей, но она спасется.

– Правильно. Ты скажешь ей, что сделаешь все, что она попросит. Она захочет говорить с умершим юношей по кличке Ворон.

– Он демон.

– Он демон. Но ты согласишься. Ты скажешь, что не можешь вызвать столь темную сущность в своем доме. Потом скажешь, что она может увидеть его тень в том месте, которое ты укажешь. Вот это место. Запомни.

Римма увидела, как на четкой черно-белой фотографии, расселенный дом в узеньком переулке, на Лиговке, в пяти минутах ходьбы от жилища ее старой подруги. Дом был знаком Римме, он предназначался на капремонт или даже на снос, работы уже начались. Теперь там было пусто и темно; единственными посетителями этого места были бомжи и сомнительные типы, разыскивающие укромный уголок для выпивки и прочих интимных надобностей.

– Туда? – пораженно прошептала Римма. – Там же…

– Никого не будет. В доме и во дворе дома никого не будет. Ты оставишь ее во дворе, напротив входа в подъезд и уйдешь. Она окажется наедине со светлыми силами Космоса. Они образуют защиту вокруг нее. В квартире чистого воздействия организовать нельзя.

– Все-таки я как-то беспокоюсь за нее, – сконфуженно пробормотала Римма. – Мне обязательно нужно будет уйти? Оставить девчонку одну, ночью, рядом с этим бомжатником?

– Ты можешь остаться, – провещал голос. – Но имей в виду: я могу защитить своей энергией от сил зла только одного человека. Ты уверена, что твоя личная защита выдержит нападение демона?

Римма растерялась.

– Я когда-нибудь ошибался? – спросил голос. Римма почувствовала, что ею недовольны.

– Нет…

– Случалось ли такое, что кто-то из людей, в которых ты принимаешь участие, попадал в беду из-за того, что я дал неточную информацию?

– Нет.

– Ты считаешь, что Силы Света способны на ложь?

– Нет, нет!

– Тогда что тебя тревожит?

Римма легко вздохнула.

– Ничего, – сказала она, улыбаясь. Маловерная. Как она могла сомневаться, когда все так понятно и ясно? – Конечно, ничего. Я все запомнила. Я спасу ее.

– Если битва Высших Сил закончится в нашу пользу.

– Да, конечно, – Римма почувствовала обычный светлый экстаз. Стены зала заколебались и медленно растворились в сиянии. Видение превратилось в сон. Но засыпая, Римма знала, что наставник не оставит ее, что говоря с Ларисой, она ничего не забудет и не перепутает.

Все шло правильно.


Лариса проснулась таким поздним утром, что оно уже и утром-то не могло называться. Она выспалась. Это дорогого стоило.

В комнате было тепло, постель была тепла. Лариса долго тянулась, как кошка. Потом встала – и ее почему-то потянуло к окну.

День был серенький.

Лариса смотрела в окно и с удивлением отслеживала мысли и ощущения такие странные, что в животе похолодело. За окном было то, что Лариса всю жизнь называла «плохой погодой». И эта плохая погода была неотразимо прекрасна, настолько прекрасна, что Лариса не могла оторвать от окна взгляд.

Мягкое небо, нежное, как смятый серый шелк, расстелилась над крышами соседних домов. Деревья в дымке не рассеявшегося тумана, будто написанные акварелью на влажной рыхлой бумаге, были исполнены пробуждающейся жизни; зеленоватые стволы старых тополей, березовая розовость, жатый черный бархат коры вяза – все это мерцало тонким, еле уловимым свечением. Туман съел снег, и обнажившаяся земля ждала травы, а мокрый асфальт тоже мерцал, как натертый паркет. Лужи лежали на нем осколками черного зеркала.

Лариса, задыхаясь от непонятного восторга, открыла форточку. Запах города, сырой, бензинный, земляной, серый весенний запах хлынул в комнату холодным потоком, окатив Ларису с головы до ног.

Что же сегодня за день такой особенный, думала она, изнемогая от наслаждения. Что случилось? Что сегодня родилось или влюбилось? И сколько времени это продлится?

И тут безумная мысль на миг вышибла у нее дыхание.

Это не день особенный. День обыкновенный. Это я… прозрела.

Лариса вскочила и заметалась по комнате. Одевалась и причесывалась в необычном для себя темпе, еле справляясь с колотящимся сердцем, как будто на свидание опаздывала. И верно, опаздывала.

На свидание с миром.

Как, как могло случиться, билось у нее в крови, что у меня этого не было? Целый год не было – или больше, или никогда? Но почему, почему? Кто, как отнял у меня это? За что?

И как посмел?

Лариса выскочила на лестницу. Ее поразил запах, сырой теплый запах, похожий на запах деревенского дома в дождь. Она сбежала по лестнице, ведя пальцами по стене, удивляясь тому, что ощущает и видит, будто впервые в жизни оценила и эту бледную казенную зелень, и гладкость масляной краски, и надпись «Панки, хой!», сделанную синим маркером…

Улица ее просто оглушила. Лариса остановилась. Запахи и звуки обрушились на нее, будто внутри размыло и разрушило какую-то грязную плотину. Лариса увидела, как на веточку барбариса прыгнула синичка, желтенькая, в стильном черном галстучке, как синичка склонила прелестную головку в синеватом берете, раздельно, звонко сказала: «Зи-зи-чи!» – и вспорхнула. И эта веточка в длинных колючках, и эта синичка, и ее приветственная реплика будто отпечатались на обнаженной душе. Лариса остро почувствовала, что все это – и все остальное – останется теперь в ней навсегда.

Смотри, как прекрасен мир, сказал внутри ее разума новый голос. Смотри, какой дивный день. Смотри, как чудесен твой город – даже эта разбитая машина на вечной стоянке у бордюра, пыльная, с колесами, вросшими в грязный талый снег, похожая на заспанного тощего медведя, только что покинувшего берлогу. Ты же тысячу раз проходила мимо – и не видела.

Ты ничего не видела.

Лариса медленно шла по улице. Ее обгоняли, ей шли навстречу, она заглядывала в лица прохожих, ей было не по себе – и никак не определялось, почему. Она брела, впивая глазами свою улицу, даль, тающую в тумане, пустырь, заросший вербой, по которому носились собаки, перекресток, на котором мигали светофоры, молочный киоск… Эти места всегда казались ей унылыми и обыденными, этот спальный район, застроенный «хрущевками» и заросший тополями – это все неожиданно осозналось, как часть Города. А Город определился, как часть души. И часть любви.

Немалая часть. И не худшая.

Лариса брела, постепенно понимая, что такое «корни». Она жила в городе с рождения, ее родители тоже родились и выросли здесь, но лишь только что ей пришло откровение. Она – часть города. Она сама – город. И снова пришло ощущение странной смеси из любви и смерти.

И это было удивительно прекрасно.

И только тогда она слегка пришла в себя, когда сообразила, что стоит перед домом Риммы. Но шла она именно сюда. Шла не просто так, а по делу.

Никакие откровения не могли сбить ее с толку.


Нехорошо Ларисе стало еще на лестнице.

И дело было даже не в запахе – обычном, в сущности, хоть и неприятном запахе сырости, мочи и крыс, доносящемся из подвала. Лариса медленно поднималась по ступенькам и думала, откуда у нее такое чувство, будто под ногами – то ли пятна крови, то ли следы слез, что уж вообще непонятно, как заметно. Будто по этой же лестнице поднимались раненые, часто поднимались, много раз, теряя тут силы и кровь, оставив осязаемый след собственной боли…

Раньше Лариса этого не чувствовала. А теперь от неожиданного прозрения ей стало слегка жутковато – не в страх, а в тошноту. И из глубины души почему-то снова начала подниматься злость.

Лариса пока не могла определить, на кого.

Она позвонила. Дверь отпер Жорочка, Риммин сын, ровесник Ворона, которого Лариса, тем не менее, воспринимала, как мальчика, к тому же – мальчика недалекого. Вот – увидел ее и расплылся в странной улыбочке, не приветливой, а какой-то сальной, будто Лариса была фотографией в непристойном журнале.

– Ой… Ларисочка!

– Римму позови, – приказала Лариса. Уже бросив ему эту фразу, как команду собаке, она подумала, что это, минимум, невежливо, но Жорочка подчинился безоговорочно. Как… служащие «Берега».

– Мамочка! – закричал он в глубь квартиры. – Ларисочка пришла! – и остановился, пожирая ее глазами.

Лариса решила, что лучше всего обращать на милое дитя не больше внимания, чем на потолок и на стены. Она переступила порог – и содрогнулась. Она поняла, отчего ей было так чудовищно неприятно в тот вечер, когда Римма записала для нее послание Ворона.

Квартира выглядела уютной и ухоженной. Со вкусом обставленной. Даже эти вишневые бархатистые обои в коридоре, с бронзовыми светильниками вокруг зеркала воспринимались вполне нормально. И стильно. Темновато, но стильно. И запах благовоний, приторный, но вполне терпимый, вовсе не раздражал обоняние. И при всем этом в квартире было страшно.

Весь воздух здесь, вся мебель, все предметы были пронизаны незримой паутиной боли. Боли, страха, надежды, вожделения, отчаяния, тоски – и чувства Ларисы тут же потянуло в такой же паутинный канал, от нее, куда-то далеко отсюда. Живое будто засасывала некая непонятная воронка – засасывала, распределяла по сортам и пересылала по этим каналам, как по проводам. Куда-то, где…

Лариса бездумно провела рукой по воздуху и лизнула кончики пальцев. Ощутила раздирающий вкус чужих страданий. Буквально увидела, как в этой паутине бьются запутавшиеся живые чувства. Что это – души? Или – что?

Коммутатор, подумала Лариса, холодея. Принимают, распределяют, пересылают. И именно туда. Я была права. Надо было сюда зайти. Надо. Чтобы расставить все точки над i.

В коридор, позвякивая серебряными побрякушками, вышла Римма. Лариса посмотрела на нее и подумала, что Римма прекрасно выглядит для своих лет. Ухоженная такая дама бальзаковского возраста. Откормленная чем-то… неправильным.

– Ларочка! – сказала Римма, улыбнулась и распахнула руки. – Ну что ж вы не проходите в комнату, милая моя девочка?

Лариса будто к полу приросла. Римма улыбалась слишком слащаво, чтобы улыбка воспринималась, как искренняя, но за улыбкой было нечто похуже фальши. Болезненная жалость. Римма смотрела на Ларису, словно на собаку, раздавленную автомобилем.

– Ларочка, ну что ж вы? – повторила Римма, и ее улыбка чуть-чуть потускнела. – Я все понимаю, мы с вами, конечно, договаривались встретиться попозже, но у вас, наверное, важное дело…

– Римма, вам звонил Эдуард? – спросила Лариса.

– Мне звонил Антоша, – сказала Римма удивленно. – Насчет сеанса связи с тонким миром…

– Значит, Эдуард вам не звонит, – сказала Лариса задумчиво. – А как он с вами общается?

– Вы меня простите, Ларочка, – в голосе Риммы мелькнула тень раздражения, – но я понятия не имею, о ком вы говорите. Кто этот Эдуард?

– Я не знаю, как он называется в ваших терминах, – сказала Лариса, глядя Римме в лицо и видя в ее глазах глубокую, втягивающую пустоту. – Демон, темная сущность или еще как-то так. Но это не важно. Вы же его кормите?

– Я не понимаю… – она действительно пока не понимала.

– Вы его кормите чувствами своих клиентов, да? – спросила Лариса, все лучше и лучше представляя себе общую картину. – Вы его и мной кормили. А за кормежку он подкидывает вам информацию.

– Лариса, – голос Риммы стал жестким и официальным, а лицо – оскорбленным. – Я согласна устроить для вас спиритический сеанс, хотя дух, с которым вы общаетесь, темный дочерна. Я готова вам помогать, не смотря ни на что. Так за что вы меня грязью поливаете?

Жорочка сделал шаг вперед и хотел что-то сказать, но наткнулся на взгляд Ларисы, как на острое, запнулся и промолчал.

– Я могу зайти к вам перед полуночью? – спросила Лариса вежливо, снова повернувшись к Римме.

Римма переключилась с оскорбленности на обычную деловитость.

– Если уж вы зашли, то давайте договоримся. Я больше не буду рисковать своим чистым домом…

Лариса прыснула. Римма расширила глаза от негодования. Жорочка несколько раз открыл и закрыл рот, изобразив рыбку в аквариуме. Совсем невозможно удержаться.

– Извините, – пролепетала Лариса, давясь смехом. – Просто это вы очень забавно сказали.

– Так вот, – продолжала Римма величественно, как дама-тролль. – Встретимся на улице. Я покажу вам место, которое этот дух согласен посетить. Там вы увидите его… тонкое тело… без всяких, как вы говорите, наркотиков, – добавила она с ядом.

– А… – Лариса улыбнулась. – Вы решили сдать меня, как бандиты говорят, с потрохами? Сильно. Он вам чем платит?

– Да кто?!

– Эдуард. Он с вами делится награбленным, да? Или вам одной информации хватает?

– Ну довольно! – Римма вышла из себя. – Если вы не хотите…

– Ну почему же, – Лариса поняла, откуда в ней отвращение и злость. – Мы, как говорил Маугли, принимаем бой. Я приду. Посмотрим, кто кого. Закройте за мной дверь, Римма. Встретимся вечером.

И с облегчением вышла из темного пространства, наполненного старыми и свежими неслышными стонами.

А Римма с таким же облегчением защелкнула за ней фирменный секретный замок.


Перед возвращением домой, Лариса зашла в магазин за хлебом. В своей кухне она разломала буханку хлеба на части и рассовала ломти по карманам куртки.

Ее чудесная бабушка, знающая массу поверий и примет, когда-то говорила: если к тебе является неспокойный мертвец, дай ему корку черного хлеба и скажи: «Съешь и уходи». И на поминках стакан с водой накрывают ломтиком хлеба. Вероятно, в этом есть некий тайный смысл.

В конце концов, в церковном причастии хлеб изображает очень важные и светлые вещи – тело Христово, близость к Богу… Вот и предложим. Хлебца.

Не помешает.

Потом Лариса задумалась. Выполнению дальнейших планов, расписанных в сознании четко, как на карте со схемой передвижения армий для решающего удара, способствовал топор. Но топора у Ларисы не было.

До самой смерти Ворона она жила у него. Об этом не говорилось вслух, но на телепатическом уровне висела идея поменять комнатуху Ворона и квартирку Ларисы на какое-нибудь приемлемое жилье, когда Ворон «отколется» и «завяжет». Когда они поженятся.

Его смерть сломала все планы. Аппаратура Ворона, его компьютер, те его дурные железяки, без которых не существует на свете ни один уважающий себя мужчина, остались в другом измерении – кроме его чудесной самодельной голубой гитары, отправившейся за ним в Вечность. Лариса осталась в своей квартирке-игрушке, где не было дурных железяк, а были только дурацкие тряпки. В сугубо женской квартирке.

Где продаются пилы, топоры и прочие подобные вещи, Лариса никогда не интересовалась. Вероятно, в магазинах хозяйственных товаров, но Лариса не пошла разыскивать топор в магазине. Ее осенила идея получше.

У нее в доме нашелся небольшой тесачок, которым она рубила котлеты в те редкие дни, когда хотела мясного. Лариса разыскала его и попробовала пальцем лезвие. Тесачок был тяжелый и острый.

То, что надо.

Лариса сунула тесачок в маленький кожаный рюкзак, перекинула ремень через плечо и вышла из дома. Теперь ее путь лежал в очень живое место.

Это место было пустырем, зараставшим каждым летом бурьяном и крапивой. Там собирались и никак не могли собраться построить дом – возвели забор и начали копать что-то в середине, но стен еще не было и помину. Зато вокруг по-прежнему росли деревья, выросшие здесь в незапамятные времена сами собой, как в лесу.

Лариса пошла вдоль забора. Ей было очень хорошо. Тут все – даже грязный забор с намалеванными на нем масляной краской условными цветочками – было полно жизни. Стройка отзывала живой суетой. От оттаивающей земли, еще покрытой кое-где коркой грязного льда, сочащейся ручьями, пахло псиной, сыростью и ожиданием. Лариса невольно улыбалась.

Она обошла забор вокруг. Под забор уходила безбрежная лужа, в луже плавала рекламная листовка строительной компании. Рядом с листовкой купалась ворона. На Ларису купальщица посмотрела неодобрительно, встряхнулась, разбрызгивая воду, и степенно ушла прочь.

Почти у самого забора росла огромная осина – цель Ларисиного путешествия.

Лариса нежно тронула ее ствол, отливающий серовато-оливковым цветом, нежный, как лайка – и почувствовала, как под ее пальцами еле заметно вибрирует пробуждающаяся в дереве жизнь. Дерево отозвалось на ее прикосновение, как настроенная в унисон струна – чувства осины были непонятны разуму Ларисы, но зацепили нечто глубже разума. Может быть, душу.

– Прости меня, – прошептала Лариса, оглаживая ладонью ствол, как ласкают животное. – Прости меня, пожалуйста, милая. Мне нужна твоя сила, понимаешь? Иначе со мной случится беда…

Ей было стыдно причинять дереву рану, будто она собиралась ушибить собаку. Но сквозь кожу ее руки пришел теплый ответ – некий неосязаемый странный толчок. Может быть, чувства Ларисы были непонятны осине, но нечто живое глубоко внутри будто бы срезонировало. Лариса впервые в жизни ощутила, что договорилась с деревом.

Возможно, еще месяц назад это показалось бы ей признаком приближающейся шизофрении, но не сейчас.

Сейчас она тщательно прицелилась и нанесла рубящий удар наискосок, надеясь, что он будет единственным. И на землю упала одна из нижних веток – не очень толстая, но, на Ларисин взгляд, достаточная.

– Спасибо, – сказала Лариса.

Она очистила крупную ветку от мелких веточек, разломала ее надвое и засунула в рюкзак вместе с тесаком. И никто ей не помешал.

Когда Лариса возвращалась домой, тучи слегка разошлись. В просвет полыхнуло голубизной; между туч протянулся пучок солнечных лучей, теплых и ярко-золотых. Это было так прекрасно, что у Ларисы защемило сердце. Она замерла на месте, глядя в небо. Ее обходили прохожие, она стояла, задрав голову, и хотела улыбаться, смеяться, плакать вместе – но ни то, ни другое не получилось. В нее втекал жаркий живой поток, наполняя собой.

Когда тучи снова сомкнулись, Лариса ушла домой. Она расстелила газету на кухонном полу и принялась обстругивать обломки ветки. Два белесых острия. Осиновые колья. Надо думать, это должно выглядеть так.

Закончив с кольями, Лариса достала из тайного места занятную вещицу. Это была старинная серебряная вилка, подаренная в свое время бабушкой. Громадная и тяжелая, с четырьмя длиннейшими острыми зубцами, с массивной ручкой, изображающей переплетенные виноградные лозы. Немного смешно использовать в качестве орудия вилку, думала Лариса, но даже живого человека можно ткнуть такой штукой очень ощутимо. А для убийства нечистой силы используют серебряное оружие. Чистый металл, к тому же бабушкина память. Может, и сработает. Лариса вспомнила школьную дразнилку: «Бойся не ножа, а вилки: один удар – четыре дырки», – рассмеялась и сунула вилку в широкий карман куртки, под хлеб.

Потом, сама себе напоминая Рипли или Аниту Блейк, и хихикая над ситуацией, Лариса подклеила колья скотчем к изнанке куртки с двух сторон от молнии. Ей хотелось бы иметь огнемет, на худой конец – какое-нибудь огнестрельное оружие, но здравый смысл подсказывал, что даже если бы оно у нее было и она сообразила бы, на что нужно нажать, чтобы получился выстрел, вовсе не факт, что пуля или струя огня попала бы в цель. Не говоря уж о том, что выходца с того света, вероятно, обычной пулей не убьешь.

Лариса чувствовала странное веселое возбуждение. Так, вероятно, чувствовал себя д'Артаньян перед дуэлью – просто кровь бросилась в голову и имелась прямая готовность мериться силами со всеми мушкетерами королевства и с гвардейцами кардинала заодно. Она подумала, что надо поесть, но только выпила чашку кофе. Хотелось послушать музыку, но включив музыкальный центр, Лариса тут же его выключила. Ее тянуло на улицу, тянуло, тянуло – и она подчинилась.

Она надела куртку, нашпигованную импровизированным оружием, и вышла.


Лариса бродила до темноты.

Она не чувствовала усталости, полная тем, чему не знала названия. Ее шаги были легки, она шла очень быстро – и город лежал перед ней, раскрытый, как протянутая ладонь. Сначала на улицах было много прохожих; потом пошел дождь, рассыпался водяной пылью – прохожие разошлись по домам. Ларисе дождь не мешал. Она ловила его лицом, губами, наслаждаясь его вкусом – вкусом холодных серых небес. Мир медленно темнел, сворачиваясь в ночь – и было жаль уходящего дня, но ночь манила, как предстоящий праздник. Лариса чувствовала, как у воздуха меняется запах: дневной бензиновый перегар, парфюмерные волны, волны испарений готовящейся пищи – на тонкий, острый, свежий аромат, нежнейшие духи сумерек.

Лариса остановилась у магазинчика, допоздна торгующего дисками с фильмами и музыкой. Ее остановили слова, прозвучавшие из динамика. Они были скорее сказаны, чем пропеты, и чуть тронуты гитарой, как туманом подернуты, и обращались лично к ней. «Город устал. Город остыл. Город впал в забытье… Веки твои наливаются ветром… Что впереди – все твое…» Это правда, правда – откликнулось все Ларисино естество. Невозможно показалось уйти, не дослушав.

Голос был незнаком Ларисе, совсем, и на голос Ворона не похож. И тем не менее, у нее вдруг появилось странное чувство обращения, прямого обращения к душе – будто Ворон попросил кого-то передать Ларисе записку со словами любви и ободрения. Кто бы не пел – он был Ларисе и Ворону понимающим другом.

…А впереди – как всегда – километры дорог…

Город у ног… дышит…

Видишь, как я задыхаюсь без времени,

Стараясь забыть все, что было до нас с тобою!

Видишь, как я прощаюсь с деревьями,

Пытаясь понять, где в листве состоянье покоя!

Ветер срывает со стенок афиш заплаты,

Ветер сбивает все точки отсчета истин —

Нам удалось совместить наши циферблаты,

Но стрелкам никак не сойтись в самом главном месте…

Как это верно, думала Лариса, глотая, как слезы, дождинки, стекающие по лицу. Как эти стихии – музыка и слова – бывают точны и универсальны. А это… это… послание – оно как зашифрованный манускрипт. Мне надо просто хорошенько понять.

…Выучи вавилонский. Просто выучи вавилонский.

Почему – вавилонский? Вавилонская башня, вавилонская блудница – для этого язык не нужен, это мимо… что там еще в Вавилоне?.. Гильгамеш! Ну да! Тот, кто плакал из-за змеи, сожравшей цветок Бессмертия! Тот, кто оплакивал своего погибшего друга и искал для него жизни… Боже мой!

… Стаи борзых уже учуяли след весенний!

Я никому, никому до утра не нужен —

В этом – мое и твое навсегда спасенье!

Ночь гасит свет, горизонт выпрямляет волны,

Чайки под небом разбросаны, как листовки —

Нашей луне суждено догореть по полной,

Значит, мы оба вернемся в одни истоки…

Лариса закрыла глаза и сжала кулаки. «Что смогу я отдать – только тюрьмы, тюрьмы, тюрьмы, тюрьмы… Большее нет у меня ничего-ничего за душою…»

О нет. Позволю себе усомниться. Я запомню про вавилонский. И я еще поищу для тебя цветок бессмертия. И – идут к черту стройными рядами все подохшие змеи на свете!

Как бывало всегда, гитара отмыла душу Ларисы дочиста. Попсовая песенка, лихо грянувшая, как только растаял последний гитарный аккорд, ничему не помешала и ничего не испортила. Лариса была просто до краев полна решимостью. Она пошла дальше – и все.

А тьма тем временем наступала с запада. Она зажгла фонари – их лиловые завязи медленно расцветали золотыми шарами. Она протянула длинные тени на позлащенном асфальте – и Лариса чувствовала, как тени мягко касаются лица. Свет – шелк. Тень – плюш. Ночной ветер – холодное терпкое вино. Сумрак – мягок. Огни – остры. Дома – крепостные стены с желтыми квадратиками бойниц. Ночные супермаркеты – колышущееся море света. Деревья – черное кружево на буром бархате неба. Облака – потрепанные блонды.

Ночь – моя, правда, моя, и город тоже мой, сказал новый голос. Голос новорожденной вечерней силы, подумала Лариса, улыбнулась. С ее третьим «я» не спорило ни первое, ни второе. Третье «я» их объединило и примирило. Это было блаженно.

Лариса шла и улыбалась. Она забыла шапочку дома, и ночной ветер трепал ее мокрые спутанные волосы. Запоздавшие прохожие провожали ее долгими взглядами: высокая худая девушка в нелепой широченной куртке была удивительно красива чарующей, душеубийственной, трагической красотой, какая, если верить обожаемому Ларисой Куприну, свойственна в последнюю ночь жизни самоубийцам.

Одиннадцатый час вечера был на исходе, когда Лариса позвонила в дверь Риммы.

Римма открыла сама, на ней был брючный костюм, ее лицо выражало глубокое досадливое разочарование.

– А, Ларочка, – сказала она со вздохом. – Я, почему-то, была уверена, что вы не придете.

– У меня важное дело, – сказала Лариса, стараясь не приближаться "к порогу квартиры более, чем на шаг. – И потом, ваш патрон же не простит, если вы меня не приведете, да?

Римма поджала губы.

– Вы опять об этом?

– Неважно, – усмехнулась Лариса. – Мы, кажется, должны куда-то идти? Так вам велели?

– Да, – сказала Римма неохотно.

– Одевайтесь, – сказала Лариса. – Я тут подожду.


К полуночи у подъезда Риммы остановилась машина отца Антона – гладкая вишневая иномарка, имени которой Лариса не знала. Антон сидел за рулем – и распахнул для Ларисы переднюю дверцу.

– Надо ехать, вот как? – спросила Лариса, почти не удивившись. – Это далеко?

– На Лиговке, – сказала Римма, удобно разместившаяся сзади. – Доедем минут за десять. Да, Антоша?

Антон кивнул и тронул машину с места.

– Как забавно, – сказала Лариса. – А ты, Тошечка, тоже с ней, да? Вот интересно, ты знаешь, зачем мы едем?

– Твоего Витьку вызывать, – сказал Антон хмуро, пожав плечами. – Знаешь, зря ты это затеяла.

– Зря, – согласилась Лариса. – Тем более, что к Витьке это все не имеет никакого отношения.

Она чувствовала, что Римму сзади знобит, по-настоящему знобит – потряхивает. Понимала, что Римма поражена ее новым видением, но не отступится от того, что считает правильным. А может быть, и не может отступиться. Но Римма везет ее неизвестно куда не для спиритического сеанса. Она обманывает Ларису намеренно. У нее свои собственные планы – она делает добро на свой лад.

И вероятно, ради этого добра Ларису придется убить.

От запаха автомобильного освежителя Ларису замутило. Фонари текли навстречу, чудесная ночь окружала машину со всех сторон, не проникая внутрь. Лариса опустила стекло.

– Закрой, холодно, – тут же сказал Антон.

Лариса внимательно посмотрела на него – и увидела настоящий страх, нарисованный у него в углах рта и на подбородке. Будто это его будут убивать. Как забавно.

Лариса рассмеялась. Поток встречного ветра ласкал ее лицо.

– Лариса, закройте окно, пожалуйста, – сказала Римма сзади. – Я уже продрогла.

Они боятся не того, что могло бы напугать меня, подумала Лариса. Чего-то другого. Интересненько.

Машина свернула в страшный кривой переулок – и ее тут же несколько раз подряд тряхнуло на рытвинах покореженного асфальта. Фонари здесь горели через один; в окнах домов, облезлых, оштукатуренных, замыкавших своими ободранными боками дворы-колодцы, лишь кое-где горели тусклые огоньки. Хорошие декорации, успела подумать Лариса, и тут же Римма сказала:

– Антоша, останови здесь.

Между двумя голыми глухими стенами возвышалась руина с пустыми провалами черных окон. Как гнилой зуб в челюсти. Темный провал вел во двор руины с улицы.

– Сюда, значит? – спросила Лариса с веселым удивлением.

– Да, Лариса, – сказала Римма сухим тоном инструктора. – Вам нужно выйти из машины, пройти во двор и остановиться напротив входа в подъезд. И ждать.

– Я должна идти одна? А вы как же, а, госпожа Вергилий? Кто ж мне духа вызовет?

– Я не могу вас туда сопровождать, – отрезала Римма. – Дух придет сам.

– Сам, вот как? А вы не хотите взглянуть на своего благодетеля во плоти?

– На какого благодетеля?! – огрызнулась Римма, и Лариса учуяла ее страх, как кислый едкий запах. – Вы сами хотели этого сеанса – вот, пожалуйста. Можем сейчас же уехать.

Лариса повернулась на сидении так, чтобы смотреть Римме в лицо. Увидела, что Римма бледна, что у нее бегают глаза – и жестко рассмеялась.

– Римма, я знаю, что это вы выстроили между нами ту дурацкую решетку, – сказала она с тем же злым смешком. – Я знаю, что вы сделали это по совету… беса, наверное, вот как он зовется, не знаю. Гнилого мертвеца, который жрет ваших гостей. И еще я знаю, что сегодня вы привезли меня сюда для него. Так что меня вы не обманули, а себе врать уж совсем глупо. И еще знаете, что? Я надеюсь загнать его в ту дыру, из которой он выполз, а вы останетесь без вашего астрального проводника.

Римма хотела что-то сказать, но Лариса выскочила из машины и захлопнула дверцу.


Лариса вошла во двор, не замедляя шагов.

Здесь было совсем темно. Ни один фонарь не освещал пространство, глухо черное, как запертый чулан, но здесь гуляли ветра. Лариса взглянула на небо – небо прояснилось с вечера, и луна, как по волшебству, вынырнула из облаков, еще чуточку неполная, со слегка примятым боком, зато такая яркая, что от нее, как от фонаря, протянулись длинные прозрачные тени.

Подъезд зиял проломом в стене. Лариса остановилась напротив него, сунув руки в карманы. Ее сердце колотилось жарко и часто, но страха не было, совсем не было. Что угодно было – азарт, злость, неожиданное наслаждение ночной свежестью, мстительная радость, но страха не было и помину.

Лариса сама себе удивилась.

Ее обострившееся обоняние ловило запахи кошек, собак и крыс, старого камня, мокрой земли, пролитого пива, мочи, бензинового перегара, доносящегося с улицы – и это все были успокаивающие запахи живого мира. Лариса расстегнула куртку и бессознательно вытянулась в струнку, как борзая на охоте, выбирая из этой мешанины городских запахов тот, что нес бы опасность.

И учуяла.

Это была тошная сладковатая струя гнилого мяса, отвратительный запах грязной смерти, который пытались забить дешевым одеколоном и дезодорантом. Запах резанул ноздри – Лариса резко обернулась к его источнику.

Он стоял спиной к луне, громадный, как горилла, поигрывая дубинкой, но даже не видя лица, по одному запаху, по силуэту неуклюжей громоздкой фигуры, Лариса узнала охранника «Берега». Его глаза горели из тени, как тлеющие окурки.

– Привет, пташечка, – сказал он и причмокнул. – Полетели со мной, сладенькая?

Лариса вынула из кармана корку хлеба.

– Забирай, жри и проваливай, – сказала она тихо и яростно, протянув хлеб мертвецу.

– Извиняй, малышка, – хохотнул охранник, и Ларисе показалось, будто где-то внутри него захлюпала гнилая жижа – запахло трупными газами. – Не потребляю!

– Извиняю, – сказала Лариса кротко, убрала хлеб и сделала два коротких шага вперед.

Охранник удивился. Он замер на месте. Ларисины глаза привыкли к темноте; она уже видела очертания его бледного бугристого лица – и отметила приподнятые брови и отвалившуюся челюсть.

– Я тебе, типа, нравлюсь, да? – осклабился охранник, когда она оказалась совсем рядом. – Проблем не будет?

– Не будет, – сказала Лариса. – Никаких проблем.

У него под камуфляжкой – бронежилет, подумала она. Кол не подойдет – я его затуплю. Надо иначе.

Охранник сам помог ей, нагнувшись и вытянув губы, чтобы снова причмокнуть в самое лицо Ларисы. Молодец, подумала она – и выхватив из кармана вилку, с быстротой и точностью, которых сама от себя не ожидала, воткнула ее охраннику в гортань.

Она ждала сопротивления плоти, но зубцы вилки не вошли, а провалились в тухлое месиво по рукоять. Брызнула тускло светящаяся, как гнилушки, зеленая вонючая слизь – Лариса шарахнулась назад и попала спиной во что-то мерзко податливое и не менее вонючее. Чьи-то руки, холодные, как мороженая говядина, скользнули по Ларисиным запястьям.

– Сучка! – прохрипел охранник, выдирая вилку из горла вместе с брызгами зелени и лохмотьями дымящейся плоти – и его ладонь тоже задымилась. Он отшвырнул вилку в сторону, и она зазвенела где-то в темноте. – Держи ее, Серый!

Лариса не успела рассмотреть Серого. Он был медленнее ее – выиграв секунду, Лариса выдернула кол из-под куртки, сдернув полоски скотча, и ткнула им врага, куда пришлось.

Привилось – в живот. Кол вошел легко, как в скисшее тесто. Тварь издала утробный рык, грохнулась навзничь и забилась, пытаясь выдернуть деревяшку, но не в силах это сделать. Из ее разинутой пасти фонтаном хлестала черная кровь, воняющая дохлым псом. Лариса ухватилась за второй кол, перехватила его поудобнее, как пику или копье – ив этот момент поняла, что силы весьма неравны.

Темные тени вышли из всех углов. Их было, по меньшей мере, десять – мертвых мужиков, одетых, как одеваются живые бандиты, с жадным красным огнем в прищуренных глазках. Душная вонь старой падали сделалась нестерпимой.

– Только не покалечьте! – хрипел охранник, зажимая истекающее гноем горло дымящейся лапищей. – Босс башки поотрывает!

Лариса рассмеялась, занеся кол, как нож.

– Вот круто! Вам нельзя меня калечить, а мне вас – можно!

– Не рыпайся, девочка, – прогнусил голос, опознанный, как голос главного менеджера. – Все равно никуда не денешься.

– Конечно, не денусь, – Лариса сделала шаг – тень менеджера отступила назад. – Так иди сюда, чего ж ты?

Мертвец, стоящий в стороне, внезапно ринулся на Ларису. Ее тело среагировало быстрее разума – Лариса шагнула навстречу и воткнула кол в красный горящий глаз. Хрястнуло, будто кто арбуз уронил.

Труп рухнул на грязный асфальт, заливая его гнилой кровью и остатками мозга, судорожно дернулся и замер. Остальные на мгновение оцепенели, Лариса уже приготовилась рвануться с места в темноту, но тут менеджер завопил:

– Держите ее, у нее больше нет!

Ее схватило сразу множество рук. Их прикосновения были так омерзительны, что Ларису вырвало. Она дергалась, как могла, но чувствовала неживую, тупую, необоримую силу, будто попала под асфальтовый каток. Царапаться и кусаться не было возможности – одна мысль, что можно коснуться мертвой кожи ртом или набрать ее под ногти, вызывала рвотные спазмы.

Кричать было унизительно – и Лариса молчала. Ее связали липкой лентой – действительно, старались не покалечить, сжимали крепко, но не до боли, как, вероятно, стальные захваты держат животное на бойне. Потом один из них перекинул Ларису через плечо. Вся мертвая банда направилась к выходу со двора, бросив валяться в темноте два тела – одно, еще дергающееся и хрипящее, и второе, неподвижную черную груду.

От запаха гнили у Ларисы темнело в глазах и сжималась грудь. Но в машине, куда ее впихнули, стало чуть полегче.

К удивлению Ларисы, у выхода со двора стоял не тот черный, глянцевый автомобиль-катафалк, который приснился ей в тревожном сне, а обшарпанный «жигуль» в пятнах ржавчины, с единственной уцелевшей фарой. Впрочем, подумала Лариса, «шестеркам», живым или мертвым, не по чину разъезжать по городу на роскошных лимузинах хозяев. Этот экипаж, вероятно, подобрали на автомобильной свалке, а потом подняли к жизни методами колдовства вуду. Как и подавляющее большинство его пассажиров.

Ларису на заднем сиденье зажали с двух сторон два оживших трупа. Она несколько притерпелась к запаху падали, и сейчас чувствовала себя настолько комфортно, что даже смогла рассматривать своих конвоиров.

Лариса знала, что надо бояться. Что любая женщина на ее месте сошла бы с ума от одного только ужаса. Но страха не было. Была злость, надежда, отвращение – появилось некоторое даже любопытство, но не было ни тени страха.

Только курить хотелось.

А мертвяк, сидящий справа от нее, курил, козлина, и выпускал дым в приоткрытое окошко. Он был коротко стрижен, почти брит, одет в дешевую кожу, а на виске, повернутом к Ларисе, была отчетливо видна дыра размером с пятак, заросшая синеватой плотью. Этот тип ей в клубе не встречался. И Лариса мучилась страшной дилеммой: насколько ее унизит просьба закурить, с которой она обратится к неспокойному трупу.

В конце концов, соблазн победил. Слаб человек, подумала Лариса. Наркоманы мы с тобой, Ворон. Где-то ты сейчас, Ворон? Слышишь ли? Чувствуешь ли, куда дура-баба снова вляпалась?

Лариса вздохнула и сказала мертвяку с дырой:

– Дай закурить.

Он обернулся к ней, осклабился – ухмылка была бессмысленная, но Лариса видала и поотвратительнее. Вытащил из кармана синюю пачку «Союз-Апполон» – дурных сигарет, но все сойдет при бедности нашей. Выщелкнул одну, стукнув пальцем по донышку, и протянул Ларисе, не прикасаясь руками. Поднес зажигалку.

– Спасибо, – усмехнулась Лариса. – Гламурно.

– А че я? – труп оскалился еще шире, что дало Ларисе возможность оценить его зубы, ровные, но желтые, с двумя довольно-таки тупыми клыками в верхней челюсти. – Ты, типа, мне ниче плохого не сделала. И пахнет от тебя вкусно, – и хохотнул.

Лариса решила, что обижаться не стоит – во-первых, что возьмешь с «шестерки», а во-вторых, может, это своего рода попытка комплимента.

– Тебе голову прострелили, да? – спросила она светски, с удовольствием затягиваясь. – Ты от этого умер?

– Да там, типа, разборка была, – сказал труп самодовольно. На запах из его рта, кошмарный букет гнили и мятной жвачки, Лариса пыталась не обращать внимания, к тому же благословенный сигаретный дым отчасти его заглушал. – Он мне в живот, типа, выстрелил, прикинь? А потом в башку добил. Падла, да?

– Падла, – согласилась Лариса. Ей было смешно.

– Заткнись уже, Тухлый, – негромко сказал мертвец слева. Он был упакован куда лучше: под плащом виднелся воротник рубашки и галстук. Лариса не могла разобрать, от чего он умер – видимые части его тела не несли следов насильственной смерти. На землистой физиономии трупа даже виднелась некоторая тень интеллекта, но он был, почему-то, гораздо отвратительнее Ларисе, чем дурной мертвяк с дырой в башке. И дело было не в сигарете.

Но, к сожалению, Тухлый послушался и заткнулся. Вероятно, труп при галстуке был старше по званию. За хамское вмешательство в светскую беседу Лариса выплюнула хабарик ему на плащ. А что ты мне сделаешь?

Мертвец поднял бычок и хотел что-то сказать, но тут машина остановилась.

– Приехали, – обернулся назад труп водителя. Ларису вытащили из машины. Над ней, в черном небе, горел синий контур Паромщика и гребень волны Стикса. А я сегодня выходная, подумала она и усмехнулась.

Не каждому везет немного поработать… в аду?


Антон все-таки сорвался проверить, как там Лариса, минут через десять после того, как она вошла в эту кошмарную подворотню.

– Антоша, тебе не надо туда ходить, – попыталась воспротивиться Римма, но даже ненаблюдательный Антон уловил в ее голосе нотки не только неуверенности, но и паники.

– Нет, я схожу. Она уже давно там. И ничего не слышно.

Римма покачала головой. Антон вдруг понял, что она не столько боится за Ларису или за него самого, сколько – остаться одной в машине, здесь, посреди темной пустынной улицы. Антон ее пожалел.

– Я сейчас, Римма Борисовна, – сказал он самым бодрым тоном, на который был способен. – Слетаю, позову ее – и тут же обратно.

Римма кивнула. Ее щеки побелели сквозь румяна.

Антон пошел в темноту, чувствуя, как подкашиваются ноги, страстно жалея, что при нем нет фонарика. А лучше – прожектора. Темень тут была – глаз выколи. Какой-то маленький зверь – котенок или крыса, шмыгнув из-под самых ног, чуть не остановил Антону сердце.

А самое худшее было – что этот мрак вокруг был просто набит темными астральными сущностями. Антон не чувствовал их, не видел аур, не прозревал тонкий мир, как Римма, но даже он чувствовал зло, которое выжимало из пор холодный пот и стискивало мышцы судорожными спазмами.

С чего это Римме так нервничать, если все чисто? Нет, нечисто, очень нечисто.

Двор был темен, как могила, только лунный свет, призрачный и неверный, освещал его, не ярче, чем одинокая свеча освещает огромный зал. Антон пробирался ощупью, волоча ноги, слыша, как в ушах грохочет собственное сердце, шаря глазами во мраке в поисках высокой тонкой Ларисиной фигуры, но вдруг увидел…

Антон замер на месте.

Лариса лежала ничком на мокром асфальте. Бледный лунный отблеск едва обрисовывал ее беспомощно разметанное тело, руку, отброшенную в сторону, вцепившуюся пальцами в грязную наледь.

Этот ужас, плотский, реальный, настоящий ужас мгновенно вытеснил из головы Актона все потусторонние страхи. Он подбежал, кинулся на землю рядом с ней, ушиб колени – перевернул ее лицом вверх. Впустил в свой разум только полосу грязи на Ларисиной щеке и ее слипшиеся светлые ресницы. Расстегнутую куртку. Тающий снег на сером пушистом джемпере.

Прижал два пальца к ее шее. Чудовищно долго ждал, пока не почувствовал еле-еле заметное биение иссякающего ручейка жизни. Дыхания было не слышно вовсе.

Прокусил губу, чтобы не завыть в тоске и ужасе. Поднял обмякшее тело, показавшееся слишком тяжелым. Уже не обращая внимания ни на колдобины, ни на темноту, потащил Ларису к машине. Ее голова прислонилась к его плечу. Его слезы текли на ее волосы, а волосы пахли ладаном.

Холодной ночью и ладаном.

Римма выскочила из машины, когда увидела его.

– Что случилось, Антоша? – спросила она, и вопрос вместе с неуверенным тоном Антона взбесил.

– Это вы мне скажите, что случилось! – рявкнул он и шмыгнул носом. – Это вы ее туда послали!

– Антоша, понимаешь… – забормотала Римма, как-то смешавшись, поблекнув, потеряв обычный апломб, и Антон, осторожно, насколько смог, опуская Ларису на капот машины, бросил еще резче:

– Да что вы раскудахтались?! «Скорую» вызывайте! «Скорую», слышите!

– Да, Антоша, да, – Римма крутила в руках сумочку, но не предпринимала ни малейших попыток вытащить оттуда телефон. – Надо вызывать «скорую», но как мы объясним…

– Да какая разница! – закричал Антон в отчаянии.

Он стер слезы рукавом, размазывая грязь, и хотел забрать сумочку из Римминых рук, но Римма его отстранила. Она как-то быстрее пришла в себя.

– Антоша, отсюда звонить не надо, – сказала она твердо. – Мало ли что могут подумать. Наверное, лучше отвести ее ко мне. И «скорую» вызвать ко мне домой. А врачам сказать, что она – наша знакомая, была у нас в гостях, ты пошел ее проводить и она упала во дворе. Это будет лучше.

– Это же… – ее речь ошарашила Антона, как удар в лицо. – Зачем?

– Знаешь, врачи обычно – такие циники…

– Римма Борисовна, но ведь если…

– Хватит, Антон, – сказала Римма уже чуть раздраженно. – В конце концов, обычно я лучше знаю, что делать.

– А в этот раз…

– Вот что, милый. Вытри-ка лицо и пойми простую вещь. Я ее предупреждала. Она знала, на что идет. А теперь помоги мне устроить ее сзади.

Антон обнял Ларису, чтобы снова поднять, и в смертной тоске подумал, что обнимает ее только потому, что она ничего не сознает и не видит. И что мир несправедлив и жесток. И что если Лариса умрет по дороге к Римминому дому, Римма будет виновата. О репутации заботится, подумаешь… Ведьма!

Но встретившись с Риммой глазами, Антон устыдился собственных мыслей. Может, все как-нибудь обойдется, подумал он, укладывая Ларису на сиденье.

Может, Римма сделает так, что все обойдется. Не судите да не судимы будете.


Лариса висела на плече у мертвяка, который шел по воняющему хлоркой коридору. Вся загробная команда перла сзади, топала, сопела и пыхтела, распространяя зловоние. Вот зачем им хлорка, подумала Лариса отстраненно.

Ее вонь отбивает почти любую другую вонь. Дерьма или дохлятины – все равно. Какое славное местечко – наш замечательный клуб.

Менеджер – как жаль, что на него кольев не хватило, подумала Лариса – отпер дверь с надписью «Посторонним вход строго запрещен». Угу. То самое место. Живые здесь не ходят.

Их сюда носят, подумала Лариса, и впервые холодок тихого ужаса прополз вдоль ее спины. Зачем?

Ее пронесли по коридору из сна, ужасному коридору, с оштукатуренными стенами и полом, выложенным плиткой, мимо оцинкованных дверей, из-за которых тянуло свежим мясом, кровью и падалью. Ей казалось, что сейчас коридор свернет – и она увидит огромное окно с пыльным стеклом, а за ним – кладбище с блуждающими огоньками, но этого не произошло.

Вместо окна за поворотом случилась монументальная дубовая дверь. Резной готический орнамент придавал двери такой вид, будто мертвецы украли ее из оскверненной католической церкви. Или со старинного склепа сняли. Лариса поморщилась, когда ее проносили между распахнутых створок.

Рассмотреть помещение за дверью, вися на плече трупа вниз головой, было сложно – Ларису только чрезвычайно удивили тряпичные ароматизированные лепестки, какие продаются в «Рив-Гош» по рублю за штуку для ношения в сумочках. Тут весь пол был засыпан этими лепестками, темно-красными, распространяющими запах искусственных роз, таким толстым слоем, что мертвяки шли по ним, как по ковру. Жалкая попытка освежить несвежую атмосферу?

Мертвец, который нес Ларису, сбросил ее с плеча на что-то, довольно жесткое. Лариса ударилась плечами и затылком.

– Легче, дурак, – сказала сердито – и тут почуяла Эдуарда.

Ей удалось справиться с ужасом, разговаривая с ним по телефону, но тут он был во плоти, и волна ужаса нахлынула такая, что Лариса задохнулась. Сквозь мутную пелену дикого страха она разглядела только его лицо, землисто-бледное, склонившееся над ней, с отвратительной сладкой улыбочкой. За головой Эдуарда, на которой, почему-то, красовалась нелепая, бутафорская какая-то диадема с громадной блестящей стекляшкой, изображающей рубин, возвышался круглый масонский купол, освещенный электрическими свечками. Ларисе вдруг стало так истерически смешно, что страх чуть-чуть отпустил.

– … она Серого завалила, колом в живот, – услышала Лариса голос охранника. – А Вове глаз колом выбила, осиновым, представляете, босс? Оба – того, упокоены. Как только додумалась… Меня вот вилкой пырнула серебряной, больно, как черт знает что. Полечиться бы, босс…

– Успеешь, – отрезал Эдуард. – А бойцов новых сделаем. Ерунда.

Лариса тем временем опомнилась настолько, что принялась оглядываться по-настоящему. То, на чем она лежала – стол, может быть, или алтарь, накрытый чем-то, вроде церковной парчи, стоял в центре этого зала, похожего на дешевую декорацию к спектаклю о масонах или чернокнижниках. Огромное зеркало в раме из позолоченной бронзы, больше человеческого роста, возвышалась прямо напротив этого жертвенника – и Лариса видела в зеркале какую-то темную бездну, прорезанную огоньками свечей, и смутные очертания зала, которые будто накладывались на пульсирующий мрак. Ни сама Лариса, ни мертвые твари в этом странном зеркале не отражались.

А Эдуард рассматривал Ларису масляными глазками, но не так, как смотрят на беспомощную соблазнительную женщину, а так, как созерцают дорогой деликатес на тарелке. Даже губы облизывал. На нем вместо обычного дорогого костюма был надет какой-то дурацкий балахон, белый, атласный, с красной каймой по подолу, со здоровенным золотым диском, на якорной цепи свисавшем с шеи. Это было бы дико смешно, если бы Эдуард не крутил в руках по давней привычке блестящий продолговатый предмет.

На сей раз – не «паркер» с золотым пером.

Скальпель.

– Жаль, что я не кинорежиссер, Лариса Петровна, – говорил Эдуард вкрадчиво и почти ласково – так говорят в романах инквизиторы. – В семидесятые годы, если мне не изменяет память, на экраны вышел фильм под названием «Сладкая женщина»… Я бы римейк снял. С вами, Лариса Петровна, в главной роли. Сладкая вы, моя дорогая, редкостно…

Мертвецы из его банды стояли поодаль и ждали. У них только слюна не капала с клыков, но то один, то другой из них вдруг принимался нервно облизывать губы. Зрелище было фантастически гадким.

Я не смогу отсюда выбраться, вдруг поняла Лариса. Просто не смогу. Они жрали мою душу, когда я тут танцевала, но время вышло – и теперь они собираются меня доесть. Сожрать тело.

Ужас ударил под дых, как раскаленный клинок. Лариса вспомнила те моменты, когда покончить с собой ей казалось легче, чем ожидать убийства – и окончательно осознала то, о чем уже давно догадывалась ее интуиция. Это было действительно страшно, но больше – это было унизительно и мерзко. Боль, смерть – дела, о которых Лариса так много думала, что уже привыкла. А пожирание живьем – ходячими трупами, гниющими на ходу…

Ворон! Да где же ты, Ворон?! Их тут много, а я одна, я связана, я беспомощна – где же ты?! Ты же всегда приходил, когда я попадала в беду! Ворон, Ворон, я понимаю – если они меня сейчас убьют и сожрут, я никогда с тобой не встречусь. Я просто исчезну – они сожрут мою душу вместе с телом!

Лариса прокусила губу, чтобы не заорать в голос.

– Мы с вами всегда отлично понимали друг друга, – продолжал Эдуард, улыбаясь. – Вы очень разумная женщина, Лариса Петровна, и еще – вы стильная женщина. Такие служащие, как вы, делают честь заведению. Мои гости от вашей медовой сладости были просто в восторге. Но, к сожалению, мне показалось, что вы готовы нарушить контракт. Как я уже говорил, это совершенно недопустимо…

Острые блики на мерно вращающемся скальпеле в его бледных пальцах гипнотизировали Ларису. Она постепенно погружалась в транс бесконечного отчаяния, а пытка ласковостью мертвеца все продолжалась – и Ларисе казалось, что ей конца не будет. В те мгновения она поняла, как истязуемые начинают желать смерти, чтобы прекратить мучения – голос Эдуарда лился густой липкой патокой на лицо, это было тяжелее любой физической боли.

Он как-то научился причинять боль непосредственно душе, подумала Лариса в тоске. Это невозможно вынести, хоть бы сознание потерять, Ворон, где ты…

Грохот и звон бьющегося стекла показался Ларисе громким, как взрыв. И свежим – если звук может быть свежим. Или, на самом деле, свежим был неожиданный ветер, рванувшийся в зал сквозь разбитое зеркало. Запахи надушенных тряпок, гнилого мяса, дешевой парфюмерии снесло этой серебряной струей чистоты, снега и ладана.

Лариса закричала бы, если бы судорога не сжала ей горло – в пустой зеркальной раме стоял Ворон. Его вид был ужасен и великолепен; волосы разметались вокруг лунно-белого лица, на котором глаза рдели, как угли, золотисто-красным, нечеловеческим огнем. Верхняя губа вздернулась, обнажив клыки – два длинных острия, как у рыси или пумы, но передний резец был по-прежнему сломан, как при жизни. Фрак бы ему, нежно подумала Лариса – свитер и джинсы не подходили к его новой ипостаси, излучающей силу и январский холод.

Лариса улыбнулась онемевшими губами. Как бы ни обернулось – он сломал решетку.

Ворон спрыгнул из рамы на пол, усыпанный красными лоскутками – и остановился.

– Добро пожаловать, Виктор Николаевич, – услышала Лариса умильный голос Эдуарда, в котором насмешливая приветливость мешалась со смертельным ядом в дикой концентрации. – Ах, как мы всегда рады видеть вампира в нашем простеньком заведении… куда вампиры обычно не заходят.

Вампир, подумала Лариса отстраненно. Ну да.

Ворон издал низкое кошачье урчание – звук, совершенно ему не свойственный – и дернулся вперед, как человек идет против сильного ветра. Его нога проехалась по паркету на лепестках – он едва не упал, не сдвинувшись с места.

– Вот это я называю большой удачей, – сказал Эдуард, и яд в его голосе уже превысил все допустимые нормы. – Знаешь, что смешно, Виктор? То, что ты, ничто, самоубийца, тень, фикция, похоже, вообразил себя вправе вот так вламываться к сущностям, которые старше тебя на сотню лет и сильнее в тысячу раз. Руки целовал белобрысому шотландцу?

– Ты б ему задницу целовал, если бы сумел уговорить, – прошипел Ворон. Его ноги скользили по полу, разбрасывая лепестки, но сделать шаг почему-то оказалось непосильной задачей.

– Виктор, Виктор, остынь, – сказал Эдуард. – Я же тебя ждал. Теперь у нас будет обед из двух блюд. Живая женщина и плохонький, но вампир. Только ее я выпью сразу, а тебя – постепенно, весьма постепенно… Тебя мне надолго хватит, дорогуша.

Ворон снова рванулся вперед, сквозь загустевший воздух, как сквозь какую-то прозрачную тягучую массу. «Ворон, Ворон, – думала Лариса, глотая тот же густой удушающий воздух и захлебываясь им, – давай, давай, пожалуйста, ты можешь! Ну еще немного!»

– Это, видишь ли, ошибка, – брезгливо проговорил Эдуард. – Ошибка думать, что голод придает сил. И ошибка думать, что тебя ведет что-нибудь, кроме голода. Что, Виктор, теперь ее кровь тебе слаще, чем твой героин, а? Нет, дорогой, нет, это – моя пища, на чужую пищу зариться не годится. Охотиться надо самому, вампир. А все права на эту женщину ты еще при жизни продал.

Лариса ощутила, как вокруг делается теплее. Как ледяной запах становится слабее и глуше. Лицо Ворона было совершенно потерянным. Ты поверил? Ты поверил этой гадине? Нет, вещая птица, нет, родной, я-то знаю, что я тебе – не жратва, я знаю, почему ты пришел, я верю, что ты меня любишь, не слушай его…

– И не надейся на своего шотландца, – сказал Эдуард с насмешкой, которая сделалась как-то веселее. – Закон джунглей и вампиров гласит – каждый сам за себя. А ты один – просто ничто. Ты сам, в сущности, пища.

Нет, это ложь! Я за тебя! И ты – за меня! Так же всегда было! Я знаю! Давай!

– И не воображай, что вы с ней в разных мирах, – ухмыльнулся Эдуард почти победительно. – Знаешь, как в старину говорили? Долгая скорбь приводит в ад. Она сама рвалась к тебе за эту грань. Теперь, как бы там не было – живой она уже не будет. Она сама хотела быть пищей – правда, твоей, но ведь в легендах вместо мертвого жениха всегда приходит демон, Виктор.

Лариса увидела, как из угла глаза Ворона через щеку проползла капля крови, очень темной, почти черной. Воздух остановился. Мертвецы, застывшие в отдалении, ожидающие момента, зашевелились. И вдруг ее осенило.

Я уже?! Уже где, в преисподней? В тонком, будь он неладен, мире? Но тогда же ты не откажешься от моей силы, а, Ворон?! Ведь мне это уже не повредит?! Может, мы с тобой и ничто поодиночке – но вместе, мы вместе, неужели мы не сможем справиться с этой дрянью?!

Ворон вздрогнул и отвел глаза от глумливо ухмыляющегося Эдуарда. Лариса поймала его напряженный взгляд и завопила мысленно, изо всех сил, всем страстным желанием соединиться и не разлучаться больше: «Бери же, бери!»

И почувствовала, как поток силы, не имеющей названия, хлынул из ее тела Ворону навстречу, как сияющий мост между душами – и Ворон на миг стал фигурой из чистого лунного света. Краем глаза Лариса увидела, как мертвецы, спотыкаясь и скользя, топоча, шарахнулись в стороны, а Эдуард отлетел к стене и приложился к ней спиной. Ворон в один длинный рысий прыжок пересек расстояние от зеркала до жертвенника, на котором лежала Лариса – и вспорол клыками собственное левое запястье.

Из рваной раны хлынула кровь, слишком темная, чтобы быть человеческой. Ворон протянул руку к Ларисиным губам и проговорил, задыхаясь:

– Пей, Ларка! Пей, дружище, мы их сделали.

Лариса прижалась раскрытым ртом к его коже. Кровь была обжигающе-холодной или наоборот, леденяще-горячей, несколько секунд она била струей – и Лариса, сделав несколько быстрых глотков этого жидкого огня, ощутила, каким невесомым и каким сильным становится ее тело. Лариса целовала рану и чувствовала, как растерзанная плоть закрывается под ее губами. Когда кожа на запястье Ворона стала гладкой, Лариса дернула плечами, чтобы порвать липкую ленту, но лента рассыпалась прахом. Ворон взял ее левую руку, поднес к губам и посмотрел вопросительно.

– Ну что ты замер! – нетерпеливо прошептала Лариса, облизывая губы. – Тебе надо прокусить, чтобы крови выпить – так давай!

И подумала, что, кто бы ни был «байкер» или «белобрысый шотландец», который целовал ей руку в этом самом месте, Ворон – круче. Укус был нежнее поцелуя. Прикосновение клыков показалось Ларисе электрическим разрядом, прошедшим ее насквозь по перетянутым проводам нервов. Грозовая стихийная сила наполнила ее и перелилась – Лариса вдруг поняла, что Ворон плачет. Она подняла голову, встретилась с ним взглядом. Его глаза были сухи, только на щеке осталась полоска запекшейся крови. Но внутри… душа… Лариса в благоговейном ужасе поняла, что сквозь ее разум текут его мысли.

«Я просто тварь мелкая… Ты детей хотела, Ларка… а теперь детей не будет».

«Что было – то было. Ворон, драгоценный, неужели ты не понимаешь, что сейчас прошлое уже не важно? »

«Я действительно продал тебя за героин. Я ни черта не стою. Ты теперь – Княжна Вечности, а я – тень…»

«Ты действительно меня не продавал. И ты меня спас. И я – Княгиня Вечности, а не Княжна. Потому что ты, наверное, будешь моим Князем. И не бей себя ушами по щекам – тебе не к лицу».

И их губы, руки, души соединились совсем, в потоке чистой энергии, искрящемся, холодном, свежем, как водопад, когда Лариса вдруг поняла, что вокруг уже мокрая весенняя улица, темное рваное небо с огромной луной, облизанной с краю, как мороженое, ветер, ветер, ветер…

И ветер благоухал жизнью, спящей жизнью вечного города.


Антон стоял на коленях около дивана.

Над диваном горело маленькое бра, освещавшее бледное Ларисино лицо. Лариса лежала совершенно неподвижно, и Антон делал страшные усилия, пытаясь уловить, поднимается ли ее грудь от дыхания.

Ее руку, худую и холодную, он сжал между ладонями, но она никак не согревалась. Пульс Ларисы под пальцами Антона то терялся, то снова возникал, как иссякающий родничок в густых зарослях. В великолепной комнате Риммы было душно, пахло сандалом, пачулями, лотосом, а Антону мерещился запах ладана от Ларисиных волос.

Антон смотрел в ее осунувшееся лицо и думал, что сделал какую-то громадную непоправимую ошибку.

В кресле поодаль сидел Жорочка. Он разговаривал с Антоном. Он начал разговаривать сразу, как только его мать и Антон внесли Ларису в комнату и положили на этот диван, сделав только одну паузу – когда запирал дверь за Риммой. Римма пошла встречать «скорую помощь».

Жорочка, вероятно, имел в виду утешение Антона. Но его слова, в которых Антону, стоящему на коленях к нему спиной, слышалась обычная улыбочка, почему-то производили совершенно обратное впечатление. Врезать бы ему, думал Антон, мирное существо. Ну что он бубнит? Просветленная… мразь.

Отчего ж это он меня сегодня так бесит? Просто убил бы…

– …нет ничего страшного, – говорил Жорочка, улыбаясь. – Знаешь, ведь, в сущности, тело все равно дается только на время, а потом высшие силы все равно должны забрать душу. Жалеть об этом нельзя. Ты думаешь, ей плохо, а ей хорошо. Она теперь уже на дороге в высшие сферы тонкого мира, понимаешь? Мамочка говорила, что ее должны встретить астральные проводники, несмотря на то, что она была очень грешной при жизни. Считается, что такие попадают в ад, но на самом деле ада и рая нет, есть только девять сфер, и на каждой из них…

– Заткнись, а? – попросил Антон, не поворачиваясь. – Она же не умерла еще, сейчас скорая приедет. Что ты каркаешь?

– Она, наверное, умрет, – сказал Жорочка, и улыбка в его голосе была еще явственнее. – И на самом деле это хорошо. Понимаешь, в астральных пространствах она сможет потихоньку достичь просветления, которого ей было не дано на земле…

Антон оглянулся. Жорочка смотрел на Ларису и улыбался. Глаза у него замаслились, а губы были мокрые. И капелька слюны блестела на подбородке.

– Теперь все будет правильно, – сказал Жорочка удовлетворенно. – Мамочка говорила, что Лариса очень сильно нарушала законы мироздания. Теперь ей все объяснят те самые сущности, которых она считала несуществующими, и ей придется поверить…

Антон смотрел на него и чувствовал тихий безотчетный ужас. «Заткнись, пожалуйста, заткнись», – хотел взмолиться он, но тут тело Ларисы содрогнулось так, что дернулась рука у Антона в ладонях.

И Антон увидел, как Лариса судорожно вздохнула и прошептала: «Бери же, бери…» Ее глаза широко раскрылись и остановились, уголки губ дрогнули и замерли в незавершенной улыбке. И все.

Антон смотрел на нее в каком-то столбняке, думая, что надо что-то делать, что-то делать, но не в силах сдвинуться с места. Что-то внутри него оборвалось и упало. Хотелось биться головой об стену, но не было сил и на это.

– Умерла, – радостно сказал Жорочка. – Я же говорил.

Антон обернулся, взглянул на него совершенно больными глазами – и его вывернуло на шикарный Риммин ковер в бордовых разводах. И еще раз.

И рвотные спазмы еще не прекратились, когда в коридоре послышалось звяканье ключа в замке.

В комнату вошли, сопровождаемые Риммой врач и фельдшер со «скорой».


А лед на Неве уже начал таять.

У другого берега он еще поднимался белой грядой, а у этого уже плескалась узкая полоска воды, черной, таинственно, зеркально мерцающей – ив ней плыла луна в зеленоватом тумане, дробилась дорожкой, смешивалась с плавающим в этой блестящей черноте светом фонарей, переливалась и текла. И гранит зеленел от луны и золотился от фонарей, а черные деревья тянулись к ветреному небу, и вдыхали ночную сырость, и ждали рассвета.

Лариса и Ворон сидели на спуске к воде, на корточках, прижавшись друг к другу плечами, и пили кагор из горлышка одной бутылки, как когда-то в школе пили из одной бутылки пепси-колу. Зеленоватый светящийся туман окружал и их призрачные фигуры, путаясь в их волосах, зажигая глаза, оттеняя лунную бледность лиц – но они сами его не замечали, а по крайней мере, в километре вокруг, в спящем городе не нашлось глаз, чтобы это увидеть. Кроме…

Шел четвертый час, самый тихий и глубокий час ночи. Час Хозяев.

«Почему – Хозяев? – молча спросила Лариса, спрятав лицо на груди Ворона и вдыхая его ванильный запах. – Это мы-то – Хозяева? Скажешь…»

«Ты – Королева Ночей. Я – господин Никто, – усмехнулся Ворон. – Когда сойдутся две темноты…»

«А если ты будешь надо мной смеяться, я тебя за ухо укушу. Оно очень рядом, знаешь ли…»

«Как я посмею, Княгиня?! Ой, прекрати, щекотно… Ларк… черт, тебе интересно, или ты…»

«Мне все вместе. Мы – Хозяева, да?»

«Мы – Хозяева Ночи. Властители Смертей. Правда, фиговые…»

«А вот это еще почему? А мне вот Артур сказал, что я очень интересная Княгиня».

«А Артур вообще джентльмен… а если серьезно, мы молодые еще. Мелкие и глупые вампиры. Только что вылупились… на все это чудо, на Инобытие, я хочу сказать, вылупились, как новорожденные цыплята».

Лариса рассмеялась. Зеленоватое и голубое сияние, окружающее ее, вспыхнуло ярче, брызнуло искрами. Искры растаяли на губах и ладонях Ворона.

«А мы потом тем, тварям, наваляем? А, вещая птица? »

«Знаешь еще один закон джунглей? Благородные хищники не обращают внимания на бандарлогов».

«А если с кем-нибудь другим случится беда?»

«Ларка, понимаешь, это – не беда, а судьба. В данном конкретном случае – наказание для нас, грешных. Кто сможет – тот выплывет. Не сможет – не выплывет. Но путь себе все равно выберет сам. Мы же выбрали».

«Жестоко».

«Не жесточе жизни».

Выпили еще и поцеловались. Лунный свет стекал с их волос мерцающими ручейками, как вода.

«Служить Смерти?»

«А что тебя стопит? Смерть – штука страшная, загадочная, мучительная иногда… но роды, в сущности, не слишком-то принципиально от нее отличаются. Переход между мирами. И, между прочим, весьма себе страшный, загадочный и болезненный. Так что просто смотря куда рождаться… А мы… мы будем меняться с живыми… этим…»

Ворон беспомощно взмахнул рукой, не в силах подобрать подходящий образ, но Лариса поняла рисунок его эмоций.

«Меняться? Мы им – силу уйти в другой мир, они нам – силу остаться, так? Круто! А говорят – кровососущие трупы…»

Ворон грустно ухмыльнулся, прижимая Ларису к себе.

«А вот кровососущие трупы ты видела. Это те, кто не меняется».

«Красиво ты это сказал. В смысле – и сам не меняется, и с другими ничем не меняется? И поэтому они – наказание, да? В смысле – человек сам себя награждает и наказывает, так?»

«Умная – страшное дело. Может, Артур даже и прав… где-то в глубине души… где-то очень глубоко… »

Затеяли возню. Струи света разлетались в стороны, ломаясь о воду, скользя по парапету, взлетая к луне… Фонарь над спуском вдруг ослепительно вспыхнул и погас – и Лариса с Вороном, каким-то образом одновременно догадавшиеся, что это их вина, переглянулись с виновато-лукавыми улыбками, как напроказившие дети.

«Пошли побродим, – предложила Лариса и боднула Ворона лбом в плечо, как кошка. – А то всю набережную обесточим».

«Конечно, Княгиня. Сию минутку-с. Позвольте ручку-с».

«Не позволю! Пусти… ну Ворон! Правда, пойдем, а?»

Ворон подхватил Ларису за талию, крутанул вокруг себя и поставил на землю. Спящий мир вокруг звучал тихим и нежным гитарным тоном, мрачноватой, темной, прекрасной мелодией. Луну прикрыло полупрозрачное облако, превратив ее в матовый круг, еле видный среди набежавших туч, поднялся ветер, качнув мокрые ветви, подернув воду холодной рябью – набережная потемнела и показалась бы зловещей, если бы ее не освещали два сияющих силуэта: парень и девушка, уходящие в ожидающую темноту Города…

Артур еще раз взглянул им вслед. Он стоял на мосту, в густой тени, и его высоченная фигура почти не светилась; только лицо и скрещенные кисти рук казались нарисованными мелом на сыром ветреном мраке. Несколько мгновений он следил за уходящими со странным выражением умиротворенной насмешливой грусти. Потом тряхнул головой, перекинул ногу через сиденье мотоцикла и дал газ.

Мотоцикл, такой же призрачный, как и растаявшая в темноте пара, сорвался с места, мелькнул бесшумной серебристой кометой – и пропал, то ли в проходных дворах, то ли в мокром весеннем небе…


Света стояла у Ларисиной могилы и никак не могла уместить в голове, как это могло случиться.

Обыденность превратилась в какой-то абсурд во вторник. Света просто позвонила Ларисе насчет договориться пойти на работу вместе, а трубку сняла ее заплаканная мама.

Сказала, что…

Нет, но почему?

Света выслушала, почему. Какие-то там сосуды около сердца. Какая-то медицинская ахинея. Ну сосуды. Я понимаю. Так значит, Ларка в среду не танцует? И в пятницу?

И никогда?

Да этого просто не может быть!

Тогда Света повесила трубку и долго-долго думала. Ей то хотелось плакать, то становилось холодно от дикого ужаса. Ларка была старше ее на два года.

И умерла. Лопнул какой-то там кровеносный сосуд. Пустяк. Бред. Ерунда. Но так что же это выходит? Света, получается, тоже может умереть в любой момент?

И вообще – кто угодно? Вот так, взять и умереть, ни с того, ни с сего?

Света попыталась отвлечься, потому что мысли были чудовищно страшны. Она позвонила в «Берег», чтобы сказать, что дуэт «Сафо» больше работать не может… потому что больше не существует. Она слушала длинные гудки, и думала, как она сможет это произнести, но произносить не пришлось. Длинные гудки сменились короткими. К телефону никто не подошел.

Света ходила по квартире, как в тумане. Она думала о Ларисе и о Витьке Воронове. Витька был наркоман, а Лариса – нет. И она пережила его почти на год. В чем тут смысл?

Теперь нет их обоих. И жизнь можно задуть, как свечу. Раз – и все. Как можно исчезнуть, совсем исчезнуть, необратимо, навсегда – оттого, что порвался дурацкий сосудик толщиной со стержень шариковой ручки?!

Оставаться наедине с собой было невозможно. Ехать к старым знакомым не хотелось. Они будут расспрашивать. Света расплачется. Возвращаться придется поздно. Идти будет страшно. Господи, да все, все вокруг – это смертельная опасность! Все – дорога, машины, электричество, дома, люди – все годится для убийства! Как же жить?!

Света поехала в «Берег». Просто скажу коротко, заберу остаток денег – и все, думала она. Скажу, заберу – и домой. В маршрутке было как-то… Света сидела рядом с водителем, и у нее в мозгу горели четкие яркие картины – как из-за угла вылетает грузовик, как маршрутка не успевает затормозить – и водителя протыкает насквозь рулевая колонка, а в Светино лицо летят осколки стекла, острые, как стилеты…

Это был бред, но его было не выкинуть из головы.

Она попросила остановить на обычном месте и вышла. Побрела вдоль улицы, медленно, раздумывая, потому что тут тоже что-то изменилось. Очень сильно изменилось. На удивление.

Света не видела синей эмблемы клуба на стене стильного стеклянно-бетонного здания, где «Берег» располагался. Здание – вот оно. Над шикарным подъездом – мигающая вывеска «Интернет-кафе». На автомобильной стоянке – пара-тройка разномастных автомобилей. И ни малейшего следа того синего силуэта с веслом, который Лариса называла «Паромщиком». Что это со мной, а?

Света подошла к входу. У дверей стояли и курили двое мужчин – молодой лохматый парень и бородатый дядька в камуфляже. Обернулись. Разулыбались. Света отстраненно отметила, что выглядит неплохо.

– Скажите, пожалуйста, – начала она, еще не зная, как будет заканчивать фразу, – скажите, а вы не знаете, как пройти к ночному клубу «Берег»?

Мужчины переглянулись.

– Ну-ка, Димка, – сказал дядька, – ты у нас специалист по таким местам, помогай девушке.

Димка яростно почесал в затылке.

– Ну, подруга, – сказал он с дурашливой улыбкой, – в нашем квартале подобных заведений четыре штуки. Но названия «Берег» в досье не числится. Вы не перепутали?

Света в каком-то оцепенении смотрела на знакомый подъезд и молчала.

– Тут через улицу – салон красоты «Берегиня», – сказал Димка. – А?

– А Интернет-кафе тут давно? – спросила Света, чувствуя себя героиней нелепого фильма.

– Года три, – сказал Димка. – А хотите, сходим в другой ночной клуб, а? Ну его, этот «Берег», к черту?

Света молча пошла прочь. У нее было безумное чувство, будто две ближайших недели ей приснились. Или их украли из ее жизни, эти две недели.

Лариса была права. Этот клуб, появляющийся и исчезающий, был действительно странным местом. И страшным. Он появился, чтобы забрать Ларисину жизнь, и исчез, как только…

– Какое счастье, – сказала Света шепотом. Она подумала: «Какое счастье, что я жива!»

Деньги уже не шли ей на ум.

И на похороны Ларисы идти совершенно не хотелось. Именно потому, что Лариса похожа на Свету, и что Лариса старше Светы только на два года, и все это напоминает…

Света отчаянно не хотела видеть Ларису в гробу. Но пошла. Ей было жаль тетю Аду, которая пила и плакала, и осунулась, и ее круглое лицо стало неуловимо похоже на скуластое удлиненное лицо Ларисы, а глаза опухли и покраснели. Свете было наплевать на присутствие бесчисленной толпы безутешных Ларисиных родственников, с которыми Лариса ее не знакомила, потому что сама с ними не общалась. У Светы вызвало тоску мокрое кладбище, покрытое остатками серого снега, и земля, превратившаяся в грязь. Ее слегка утешило Ларисино лицо – вовсе не страшное, отрешенно спокойное, не искаженное муками смерти. И она удивилась, увидев у гроба молодого человека в светлом пальто и с бородкой, с выражением такой искренней и мучительной скорби, что на него вчуже смотреть было больно.

– Ларочкин одноклассник, – всхлипнула тетя Ада. – Он так Ларочку любил, так любил…

Надо же, подумала Света. Еще один одноклассник. Как Воронов. Но как, однако, его пробило… чуть не плачет… интересно, он думает, что уже двое из их класса…

И тут на кладбищенской аллее появилась шикарная моложавая дама в длинном плаще и шляпе. Ее держал под руку молодой человек со слащавым лицом и редкими усиками, а в свободной руке дамы были четыре красных гвоздики. Пара эта остановилась поодаль; вероятно, дама подошла бы проститься после толпы Ларисиных родственников, но ее заметил одноклассник с бородкой.

Он побледнел до синевы губ и не подошел, а прямо-таки подбежал к даме, у которой вздернулись брови и приоткрылся рот.

– Вы как могли сюда прийти?! – завопил он шепотом, хватая даму за плащ на груди. – Вы – убийца, ведьма, вас как сюда принесло?!

– Антон, ты с ума сошел, – зашипела дама, отдирая его руки. – Отпусти меня сейчас же, ты же на кладбище, на похоронах, в конце концов!

– Убирайтесь отсюда! – выкрикнул Антон уже в полный голос. – Ведьма! Людоедка!

Слащавый юноша тоже принялся его отдирать, подоспели Ларисин отчим и Ларисин двоюродный дядя и оттащили Антона в сторону. Антон рыдал, шмыгал носом и орал на даму. Дама оправила плащ и шейный платок, торжественно положила гвоздики на разрытую грязь и, не торопясь, удалилась.

Антона утешали, он расплескивал водку из стакана, стучал по нему зубами и подвывал, как побитый пес. А Света смотрела на всю эту суету, абсурдную, но не более абсурдную, чем жизнь вообще, промакивала уголки глаз бумажным платочком – и почему-то чувствовала, как постепенно освобождается.

Две недели танцев в исчезнувшем клубе уже окончательно казались ей путаным тяжелым сном. Их похоронили вместе с Ларисой. Сейчас ее занимало не прошлое, а будущее – этот бедняга с бородкой, вытирающий слезы рукавом дорогого пальто.

Не много на белом свете мужиков, которые способны горевать, не боясь, что на них косо посмотрят, думала Света. Растяпистый парень. Странный. Но милый. Надо будет найти момент для разговора, решила она и подобралась поближе…


Римма вошла в круглый зал, знакомый ей по бесчисленным видениям. Все тут было как прежде, за исключением одной детали – огромное зеркало за спиной наставника Риммы было разбито, от него осталась только пустая рама.

– Да, – сказал голос наставника из Римминой головы. – Он вошел через это зеркало.

– Я же его зачеркивала! – вскричала Римма, чуть не плача. – Как это могло случиться?

– У тебя мало сил, – сказал наставник. Мир мог перевернуться, но наставник был неизменен – сияющая белая фигура на розовых лепестках. Его невозмутимое спокойствие небожителя придало Римме уверенности в себе. – Я научу тебя, что делать, чтобы стать сильнее. Но это – наше будущее. Пока надлежит думать о насущных проблемах. Лариса ушла в темнейшие слои астрального мира сама, она выбрала путь, и ты ей помочь уже не можешь. Но есть живые люди, которые нуждаются в твоей помощи.

– Я слушаю, – сказала Римма преданно.

Эдуард проверил свой архив. Он прикидывал, кто из служивших в ближайшее время кормом его свите, может обратиться к Римме за помощью, как поэффективнее открыть их раны и что из этих ран выльется. Страх, злость, боль, надежда, тоска, депрессия, похоть – все это Эдуарду подходило.

В конце концов, Князья находят способы взять силу и при этом не пить крови. Отчего бы Эдуарду, самому старому в городе упырю, считавшему уже двадцатый десяток, и не наловчиться завести себе дойных коров для такого гурманства, как человеческие чувства? Тем более, что Римма – дивный проводник, просто дивный!

Когда-нибудь, подумал Эдуард, эта баба присоединится к моей свите. Продолжу ее лет на двадцать… за работу. Вроде пенсии, подумал он и усмехнулся про себя. Она ничего не будет стоить. Такие пищу не клянчат, сами кормятся – а, глядишь, и своему астральному наставнику что-нибудь подбросит…

– Итак, – изрек он, обращаясь непосредственно в ее раскрытый разум. – Женщина по имени Алла обратится к тебе по поводу неизлечимой нервной экземы…

Римма благоговейно внимала.


Когда распускаются одуванчики, в город приходит лето. Но есть еще специальное одуванчиковое время. Очень особое. Только питерское.

Одуванчиковое время еще не по-летнему прохладно даже днем, а ночи свежи. Листва на деревьях еще совсем новенькая, мелкая, блестящая – и пахнет горько, липко и терпко. Белые ночи на подлете, зори уже затягиваются до полуночи, но луна все еще ярка, а небеса по вечерам приобретают великолепный цвет чернил с молоком. Ночи в одуванчиковое время – нежнейшие ночи в мире, бальзам на усталую душу – если, конечно, душа в принципе принимает прогулки по ночам, когда город заспан и тих, тени длинны, а тишина такая гулкая, что любой шорох подхватывает и дробит эхо.

Нежнейшая тайна с легчайшим привкусом жути. Еле уловимым. И то – если в пути случайно пересечешь границу, отделяющую сон от яви или и того чуднее…

Причем не важно, идет ли странник в ночи пешком или у него есть некое транспортное средство – мотоцикл, к примеру, приходит на ум. Но у Антона-то был автомобиль.

«Рено», вишневого цвета, который отец обещал подарить Антону на свадьбу.

Невеста Антона сладко дремала на заднем сиденье. Они припозднились в гостях у Антоновых родителей, а те угостили славную девушку домашним вином. Кто бы подумал, что оно так основательно ее убаюкает?

Антон невольно улыбался, когда о ней думал. Простая, совсем простая девочка. Веселая, шумная, разбитная девочка. Но у нее есть два неоценимых достоинства – она была подругой Ларисы и она невероятно похожа на Ларису внешне. Как близняшка.

Если относиться к ее словам серьезно, то она – совершеннейший прагматик, не верящий ни в бога, ни в черта. Если не видеть иногда вечерами, как расширяются ее зрачки, а лицо делается строгим и печальным. Совсем как у Ларисы.

Совсем как у человека, который однажды увидел незримое, и оно выжгло клеймо у него на душе. Такое же, как и у Антона.

К тому же в их отношениях был еще один важный момент. Как-то раз, вечером, Света, задумчиво разглядывая Антона, который сбрил бородку и подстригся, потому что Света не любит бородатых и патлатых мужиков, вдруг сказала фразу, перевернувшую Антонову душу. «Вот я думаю, – сказала она, – ты же, Тошка, не шибко-то богатый, и на морду бывают получше, скажу тебе прямо, но вот когда мы так сидим вместе, я вроде бы понимаю, что Ларка тогда нашла в своем Вороне».

После этого Антон сделал ей настоящее предложение. И тоска по Ларисе слегка отпустила.

И вот сейчас Света спала на заднем сидении, а машина летела по пустынным улицам, золотистым от искусственного света – и дом был уже совсем рядом. Пора бы ей и проснуться, подумал Антон и тихонько включил магнитолу.

Восхитительный женский голос, страстное бархатное контральто, заставил Антона усилить звук, но, к сожалению, певица уже заканчивала арию. А когда последний медовый аккорд растаял в воздухе, Антон услышал из колонок совсем другой голос, низкий, веселый голос, который никогда не мог бы ни забыть, ни перепутать. Он чуть не свернул на тротуар, но вовремя взял себя в руки и просто слушал:

– Это была Лоренцита, известная своим поклонникам еще под именем Хрусталь Сумерек. А с вами, мои дорогие, снова Лариса Дэй и «Лунный Бархат». Тем, кто охотится, кто слушает ночь, кто ищет любовь – привет!

Антон плавно свернул к обочине. Света проснулась, жмурилась и мотала головой. А голос Ларисы, светлейший из всех, которые когда-либо звучали из этой магнитолы, продолжал, вызывая у Антона улыбку сквозь слезы:

– А теперь я рада сообщить, что следующую мелодию нашей программы играет новая команда Ворона, который известен всем нашим любителям современной тяжелой музыки. Теперь их зовут «Ловец Снов», новый состав: Брайан Никльби – бас-гитара Маленький Жюль – флейта, Белая Лилия – клавишные, Нетопырь – ударные и, наконец – соло-гитара – сам Ворон! Его новая композиция называется «Ложные Солнца»…

И еще несколько минут, пока волна эфира не потерялась непонятно как и отчего, сама собой растворившись в ночи – может, оттого, что граница вдруг сдвинулась или исчезла – еще несколько минут Антон и Света слышали неописуемую музыку, строгую, темную, прекрасную музыку из городских снов.

Полную печали и радости одновременно. Полную надежды.


Часть первая САМОЗВАНЕЦ | Берег Стикса |