home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3

Теперь нужно снова рассказать о Загляде. После того как Асмунд Рейнландский приходил к Милуте мириться, Загляда думала о Снэульве весь вечер и утром, проснувшись, сразу вспомнила о нем. И одна мысль о том, что просто пришел новый день, наполнила ее неведомой прежде радостью, такой бурной и горячей, что оставаться без движения было невозможно. В доме было еще тихо, на лавках, на полатях и на полу разнообразно сопели и похрапывали во сне челядинцы. Загляда тихо поднялась, умылась и принялась выгребать вчерашнюю золу из очага. Это было вовсе не дело хозяйской дочери, но Загляде хотелось хоть чем-то себя занять. За работой она то и дело поглядывала на тот угол стола, где вчера сидел Снэульв, и невольно улыбалась. И вся эта клеть с бревенчатыми стенами и черной, закопченной кровлей казалась особенной и прекрасной, потому что вчера здесь был Снэульв и под этой кровлей остался его неуловимый след. Подойдя с тряпкой протереть стол, она сначала провела ладонью по доске, которой вчера касались его руки, насмешливо фыркнула, удивляясь собственной глупости, но радость играла в ней яркой радугой. Что бы ни принималась делать Загляда – чесала косу, подавала отцу умываться, мешала кашу, – все мысли ее были заняты вчерашними гостями, и ей хотелось петь на все лады непривычное, чудесное имя молодого варяга.

Известие о том, что Милута помирился с варягами и не будет на них жаловаться посаднику, не порадовало Тармо, но и не заставило отказаться от собственной жалобы. Он по-прежнему просил Милуту быть видоком. Через несколько дней, в четверг, Милута одевался, собираясь в Олегову крепость к посаднику.

Когда мужчины уже готовы были идти, в сенях вдруг раздался стук и в клеть вошел гридь с Владимировым знаком трезубца на бляшках пояса. Поклонившись хозяевам, он объявил, что купца Милуту с его людьми зовут ответчиком на посадничий суд.

– Ответчиком? Быть не может! – Милута был настолько удивлен, что даже не встревожился. – Спутали меня с кем-то иным. Мы никого обидеть не успели, только что воротились.

– Жалуется на вас новгородский гость Колча, говорит, убыток вы ему причинили.

– Колча Сварыга! – догадался Осеня. – Спех еще ему ларь опрокинул.

– И не я вовсе! – возмущенно крикнул Спех из другого угла. – Варяжина, топчи его тур!

– Ой, дурной день! – Милута покачал головой. – Тармо на варягов челом бьет, Колча—на нас…

– Ничего, авось и на него жалобщик сыщется! – предсказал Спех.

– Ты будешь видоком у Тармо, а Тармо – у тебя! – бодро утешил его Тормод. – Твое серебро останется при тебе.

– Видение было? – уныло спросил Милута. Он не слишком доверял предсказаниям Тормода, полагая, что тот выдает за пророчества то, чего сам хочет. – Все одно – надобно идти. Тармо с родичами, поди, уж дожидается.

В небольшой крепости двор посадника было нетрудно отыскать, и скоро отроки из посадничьей дружины уже вводили их в гридницу – просторную палату длиной в несколько десятков шагов. Вдоль стен тянулись лавки, занятые гридями посадника и разными людьми из города и округи, у кого было к нему дело, по стенам было развешано оружие и разноцветные щиты с начищенными, блестящими умбонами посередине. В палате гудел разноязыкий говор – кто-то спорил, кто-то торговался, кто-то менялся новостями, дожидаясь своей очереди.

Посадник сидел впереди на возвышении, на резном кресле, которое было, по преданию, сделано еще для самого князя Олега Вещего. В узорах спинки и подлокотников переплетались змеи и страшно скалили свои зубастые пасти драконы. Возле ступенек возвышения лежали большие лохматые псы. Они настороженно оглядывали собравшихся в гриднице и глухо ворчали, если кто-то подходил слишком близко к посаднику или заговаривал слишком громко.

Сам посадник Дубыня был крепким темнобородым мужчиной лет пятидесяти. На нем был простой кафтан из темного сукна, но на груди его блестела широкая серебряная гривна – знак власти. Его темные волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб, изрезанный глубокими продольными морщинами. Глаза его из-под густых полуседых бровей смотрели умно. Да неумного человека светлый князь Владимир и не послал бы посадником в город, где веками сходились славяне, скандинавы и чудские племена. Нужно было приложить немало труда, опыта и сообразительности, чтобы поддерживать между ними мир, такой прибыльный для них и для княжеской казны.

Приближаясь к посаднику, Милута сразу заметил возле него рыжебородого новгородца. С другой стороны стояли толпой чудины. Тармо ничем не выделялся среди них ни по одежде, ни в повадке, но даже незнакомец сразу понял бы, кто среди них старший.

– Говорят люди, будто на последнем торгу был непорядок, будто затеял твой человек свару с варягом и был оттого большой шум и всякое бесчинство, – сказал Дубыня Милуте, обменявшись приветствиями. – И сей гость новгородский, – посадник бросил взгляд на Колчу, который тут же подтянулся, словно пытался стать выше ростом, – говорит, нанесли ему обиду и убыток, товар его по земле разметали, а товар дорогой, бусы да каменья… Верно говорю?

– Верно, господине наш, все верно! – подхватил новгородец, мстительно поглядывая на Милуту. – Убытки мои велики, а обида и того больше и мне, и всему городу. Драться на торгу —да где же такое дозволяется?!

– И видоки его то же говорят, – послушав едва половину его речи продолжал посадник и оглянулся на стоявших за спиной жалобщика нескольких горожан. – Колча в Ладоге не первый год торговые дела ведет, его все знают, он видоков нашел довольно. Что скажете?

– Всю правду скажем, по-иному никогда не говорили, – ответил Милута. – Была свара на торгу, и мой парень в той сваре был бит – сие правда. Да только мы со свейским гостем сие дело миром разобрали и обиды друг на, друга не держим. А Колчина ларя они не роняли – в пяти шагах, не меньше, тот ларь стоял. Вот у меня и видоки есть, – Он обернулся и указал на Тармо с родичами.

– Гость Милута говорит верно, – на шаг приблизившись к посаднику, заговорил Тармо. – Мы видели– они стояли далеко. И у нас есть что сказать о руотсах. Ты слыхал, что сын мой пропал. Хвала великим: богам, теперь он нашелся. Сии люди спасли его От руотсов. Гуннар Хирви украл мой сын и на своя лайва[115] вез его в Новгород. Сии люди видели, как мой сын спрыгнул с лайвы Гуннара Хирви, чтобы спасти, свою волю. Гуннар Хирви нарушил мир. Ты должен наказать. Ты знаешь закон: кто силой полонит человека высокого рода, должен платить три десятка гривен серебра. Пусть Гуннар Хирви платит нам за обиду, а ты не вели ему торговать в Лаатокка. Он худой человек, он нарушил мир.

Посадник оглядел людей; собирая в уме все их жалобы, и кивнул кому-то в стороне. К ним подошел Кетиль. При виде него Тармо дернул головой, стараясь заглянуть норвежцу за спину, но белесой головы Ило там не было видно. Тармо досадливо крякнул: негодный подменыш опять куда-то запропал.

– Привет вам все люди, пусть вы будете иметь доброе здоровье и мир! – негромким и ровным голосом приветствовал Кетиль жалобщиков и ответчиков. Лицо его выражало при этом непоколебимое спокойствие, словно он и не подозревал о какой-то вражде между людьми. – Будь ты здоров, Тармо сын Кетту, и весь твой род тоже, – невозмутимо обратился он к чудскому старейшине, не замечая его досады. – Пусть с тобой будут твои боги. Если вы сказали уже все дурное, что знаете, теперь время мне говорить, да?

Тармо надменно кивнул в ответ на приветствие варяга.

– Все ты уразумел? – спросил Дубыня у норвежца.

– Я все слышал, да, – растягивая слова, неспешно ответил тот.

– И что скажешь?

– Для Тармо уже дал ответ сам Оддлейв ярл. Ярл не может держать ответ за всякий каупман… как сказать… всякий торговый гость и всякий вор. Альдейгья есть фридланд – и мы держим мир. Гуннар Элг не есть человек ярла, и ярл не должен держать ответ за него. Если Гуннар Элг будет в ваши руки – вы делать с ним что хотите.

Кетиль говорил медленно, с трудом подбирая слова и заметно искажая их, но понимал он по-словенски гораздо лучше и ничего не упустил из обвинительных речей Тармо и Милуты. Тармо неспешно кивал в ответ на каждое слово – он привык разговаривать с норвежцем. Оба они не слишком хорошо владели речью славян, однако для переговоров у посадника им приходилось ею пользоваться.

– Но от свары на торгу вам не отпереться, – вставил Колча, встревоженный тем, что про него почти забыли. – И товар мой, товар! Убытку сколько!

– Так кто же Колчин ларь уронил? – спросил посадник.

– Уронил? – удивился Кетиль. – Они два, кто дрались, были в пять шагов от тот… ретбард. – Он кивнул на рыжебородого новгородца, не вспомнив, как его назвать. – Харда фьярри… вельми далеко, нельзя так далеко достать. Они два не могли уронил, най, уронить. Да, Тармо, так есть верно?

Чудской старейшина насмешливо прищурился – Кетиль все прекрасно знал о драке на торгу, только притворялся незнающим. Кетиль и Милута тут же сошлись на том, что Спех и Снэульв были слишком далеко от сундука с бусами и не могли его задеть. Новгородец снова принялся возмущаться, но посадник не вмешивался. Ему уже не раз приходилось наблюдать, как Тармо и Кетиль разбирают ссоры своих соплеменников, и он знал, что рано или поздно они договорятся.

– Гуннар Хирви будет наш, если вернется в Лаатокка, и вы не будете искать мести, – в конце концов обобщал уговоры Тармо. – Вы сыскать тот руотс, который бил человека Милуты, и пусть он платит за обида и рана. И будет мир.

– Альдейгья есть фридланд, – снова сказал Кетиль в ответ. – Мир есть всегда, если люди хотят мир. А виру за непорядок на торгу Милута и Асмунд делят пополам, я верно понял? Ок эр ню экки флейра хер фра ат сейя. И больше об этом нечего сказать, да.


Прошло еще несколько дней, и вот однажды утром на двор к Милуте явился Ило. Сам купец ушел куда-то по делам, дома Маленький Тролль застал только Загляду. Сидя на крыльце, где было светлее, чем в доме, она вышивала рушник. За работой она то и дело поглядывала на резной штевень, помогавший Тормоду предсказывать погоду. Все, что напоминало о варягах и Снэульве, теперь казалось ей вдвойне прекрасным, и под иглой ее на красной кайме полотна уже свивались звериные лапы и морды чудовищ.

– Привет тебе, Береза Серебра! – окликнул ее Ило. – Ты готовишь себе приданое? Погоди, твоя свадьба еще не так скоро.

– А ты откуда взялся, кудесник? – со смехом возмутилась Загляда. – Тоже взялся будущее предрекать? Когда же будет моя свадьба – через десять лет?

– Не десять лет, – милостиво смягчил приговор Маленький Тролль. – Если ты дашь мне пирога, я назову тебе день. А пока скажу только, что роду Тармо не до свадьбы.

– А мне до вашего рода и дела большого нет! – успокоившись, ответила Загляда. – Я вовсе в ваш род не собираюсь. А почему вам не до свадеб?

– Знаешь, как любит говорить Белый Медведь? Да еще бы тебе не знать – ведь он говорит это чаще всех тебе. Помнишь, он говорит: все может случиться, и то, чего ждут, и то, чего не ожидают. Род Тармо хотел готовиться к свадьбе, Тойво уже приготовил точило для подарка невесте, но судьба рассудила иначе – будут похороны и точило пойдет в дар мертвецу.

– Мати Макоши! – ахнула Загляда, выронив иглу. – Кто же у вас помер?

– Ты его не знаешь! – небрежно ответил Ило, словно это сразу должно было ее успокоить. – Старший брат Тармо. Словены звали его Сурей. Тармо послал его в Новгород искать Гуннара Лося, а тот вместо Гуннара нашел свою смерть. А может, и обоих. Но Гуннар теперь неведомо где, а смерть свою Суря привез сюда. И завтра будет погребенье. Тармо побоялся везти мертвеца домой и хочет хоронить его здесь. Да и верно – он достаточно поездил.

Дождавшись возвращения Милуты, Маленький Тролль пересказал свою повесть еще раз. В Новгороде нашлось несколько чудинов, знакомых с родом Тармо, и они взялись привезти тело Сури его родным. И Тармо прислал Ило звать Милуту на погребение, уже считая его почти родичем. Купцу совсем не хотелось снова ввязываться в дело, о котором он старался забыть. Но отказаться означало обидеть Тармо, а от дружбы с ним Милута ожидал больших торговых выгод.

– Хоть и не на веселое дело нас зовут, а пойти надо! – рассудил он. – Собирайся, душе моя, с женихом свидишься.

– С каким женихом? – с недовольством воскликнула Загляда. Пока этим шутил Маленький Тролль, было даже смешно, но в устах отца речи о Тойво как о женихе совсем ей не нравились.

– С каким? Да с утопленником нашим, с Тойво. Тармо не шутя хочет тебя сватать за него, со мною толковал об этом деле.

– И что же ты? – Обеспокоенная Загляда оставила шитье и подошла к отцу.

– Что я? Сама ведаешь, душе моя, мне бы с меховым хозяином породниться – лучше и не придумать. Неволить я тебя не буду, против богов не пойду, а ты поразмысли.

– Самое верное дело! – поддакивал из другого угла Спех. – Все соболи да бобры наши будут!

– Ты, батюшко, лучше Спеха своим родичем объяви да за него Мансикку сосватай! – предложила Загляда. – Он у нас разумник, он не откажется! Вот и будет родство.

– Ты как на сие дело глядишь? – Усмехаясь, Милута повернулся к Спеху.

– Я! – Спех вскочил и размашисто поклонился в пояс. – Для тебя, батюшка, благодетель, я на кикиморе женюсь! А на той девке со всей радостью.

– Вот и, уговорились!. – Загляда обрадованно захлопала в ладоши. —Вот и ладно!

– А ты, душе моя, все же подумай. – Перестав шутить, отец уже серьезно посмотрел на нее. – Я еще тогда подметил – парень-то с тебя глаз не сводил. Он и сейчас богато живет, а после Тармо большим человеком станет. А Тармо за тебя такое вено[116] сулит, какое иной и за трех дочерей не получит…

Загляда ушла назад к своему шитью, ничего не ответив, но в душе зная, что никогда не согласится на эту свадьбу. Ей виделась широкая улыбка Снэульва, его весело сузившиеся серо-голубые глаза, мягкие серебристые колечки волос, лежащие на высоком лбу. Он не был красив, не был богат, она совеем его не знала и не могла даже в мыслях связывать с ним свою судьбу, но образ его не позволял ей и подумать о том, чтобы выйти замуж за кого-то другого.


В назначенное время Милута и Загляда, в знак скорби одетая в белую рубаху, собрались за Волхов. За ними зашел Тойво – теперь он совсем не напоминал того бледного беглеца с варяжской ладьи, которого они не так уж давно привезли в дом Ссадины и синяки под глазами давно сошли, на нем была новая желтая рубаха с каймой из бронзовой проволоки по подолу и рукавам, запястья украшали бронзовые обручья, а шею – берестяная полоска, обшитая золотой парчой. Но лицо Тойво было замкнуто и мрачно – совсем не под стать нарядной богатой одежде. Следы варяжских веревок бесследно исчезли с его рук, но навек врезались в сердце. И смерть родича по вине ненавистных руотсов прибавила много к их долгу перед родом Тармо.

Все родичи и множество друзей рода Тармо собралось возле холмов, где чудины уже не первый век хоронили своих мертвецов. Мужчины вырыли яму на южном склоне холма, выложили дно досками, как пол в избе, – ведь могила и есть дом мертвеца. Вместе с телом Сури, одетым в лучшую одежду, туда положили горшки с едой, оружие, устроили подобие очага из камней и глины, уложили рядом железный котел, сковороду, кованую лопатку для углей. Покрыв тело берестой, могильную яму накрыли сверху досками – мертвый дом получил крышу. Засыпав крышу землей, родичи развели над ней костер – огонь послужит преградой между мирами. Насыпав еще земли, в насыпь воткнули нож, окончательно загородивший мертвецу дорогу в мир живых, и Загляда, с опасливым беспокойством наблюдавшая за всем этим, наконец вздохнула спокойно. Теперь мертвец не вернется и никому не причинит вреда.

Принеся жертвы умершему, живые стали угощаться сами, поджарили мясо на костре, наливали пиво из бочонка, пели песни на своем, приятном для слуха, но непонятном языке. Милута старался оказать честь чудскому угощению, а у Загляды, как ни хотела она почтить память умершего, кусок не лёз в горло. Помня о грозящем ей сватовстве Тойво она думала, что ни за что не хотела бы прожить всю жизнь среди этого племени, по-своему неплохого, но чужого ей по духу и по языку.

К ней подсела Мансикка и что-то стала говорить, поглядывая то на нее, то на Тойво. Загляда не понимала ни слова, но зато заметила, что девушка-земляничка не забывает посматривать и на Спеха. Парню и похороны были случаем покрасоваться: он снова вырядился в лучший красный плащ и сапоги. Конечно, никому из чудинов он не сказал, что эти яркие наряды ему подарило то самое ненавистное племя, отнявшее у Тармо родича. И не в последнюю очередь он при этом хотел понравиться Мансикке. Видно, как подумала Загляда, синяки от кулаков Снэульва не помешали ему казаться в глазах чудинки молодцом. Вчерашний разговор был, пожалуй, не таким уж и пустым. Но взгляды Тойво, то и дело устремляемые на нее, не давали ей покоя. В то время, когда он лежал на лавке, не в силах поднять головы, она от души жалела его и с охотой о нем заботилась, но вовсе не думала, что дело зайдет так далеко. Даже если бы никого другого она не знала, она и тогда не раз и не два бы подумала, прежде чем согласиться войти в чужое племя, а теперь… Теперь даже здесь, среди чудинов и их песен во славу Укко и Рауни[117], перед взором ее то и дело вставало лицо Снэульва, заслоняя все иное. Образ его был для Загляды как драгоценный камень, спрятанный в тайниках души и освещавший для нее все вокруг.

Оставив Мансикку, Загляда пробралась к отцу. Милута сидел у костра рядом с Тармо, оба они держали в руках деревянные чаши с пивом. Большая бочка пива, привезенная на волокуше из Ладоги, стояла перед костром, и каждый черпал себе сколько хотел. От жареного мяса и пива все повеселели, даже непроницаемое лицо Тармо смягчилось.

– Так боги устроили мир – одно умирает, а другое должно родиться в свой черед, – говорил он. – И это не так уж плохо. Если бы люди не умирали, то скоро даже воды в Волхове не хватило бы на всех. А наш род не беден ничем. Мы хорошо живем, богато живем. И мой сын, когда возьмет жену, даст ей много полотна и украшений – она тоже хорошо будет жить. Моему сыну уже пора брать жену. У нас хороший род, и невестка моя должна быть лучше всех девушек. Она должна быть красива, разумна, уметь держать дом чисто, шить, ткать, смотреть за челядью и скотом. О, у нас есть за чем смотреть. Я давно гляжу по нашим родам и не знаю девы, что была бы годна в жены моему сыну. Твоя дочь самая красивая из всех дев. Она умеет вести дом, она разумна, она хорошего рода.

Слыша эти речи, Загляда вовсе не радовалась похвалам, а обеспокоенно поглядывала на отца, желая, чтобы он ответил, наконец, что-нибудь и увел разговор на другое. Но Милута благодушно кивал, словно ему очень нравятся эти рассуждения.

– Нам хорошо быть в родстве, – более прямо перешел к делу Тармо. – Мы дадим тебе соболя и бобры, ты нам – оружье и серебро, хорошие холсты из заморья. Давай будем родичи!

– Отчего же нет? – ответил Милута, и у Загляды замерло сердце. – Вон, Спех мой – не возьмет ли твой брат Кауко его в зятья?

Загляда облегченно вздохнула, а Тармо удивился:

– Зачем Спех? Разве он тебе родич?

– Да, братинич мой. Отец его – мой меньшой брат.

Загляда отвернулась и подняла к лицу рукав: ее позабавило новое родство. «Не забыть Спеху сказать! – подумалось ей. – Вот и братец мне сыскался!»

Рядом вдруг оказался Тойво и сел на землю возле Загляды, прислонясь плечом к ее коленям. Загляда напряженно выпрямилась, но не посмела отстраниться, чтобы не портить праздник обидами, хотя предпочла бы избежать такого близкого соседства.

– Мы будем хорошо говорить про Спех и Мансикка, – услышала она голос Тармо. – Но сперва мы будем говорить про мой сын и твоя дочь.

Тойво поднял голову и заглянул снизу в лицо Загляде. Его прозрачно-голубоватые узкие глаза весело блестели: теперь, когда отец его прямо заговорил о сватовстве, он был уверен в успехе.

– Мы – хороший род, – продолжал тем временем Тармо. – Спроси любых людей – тебе все скажут, что род Кетту добрый и честный. И дед мой Талви, и его отец Кауко, и его отец Вуори были люди большой чести и богатства. И никто из них не жалел скота, серебра и мехов, если речь велась о выкупе за добрую невесту. В какие дни у вас делают свадьбы?

Милута был озадачен – он не ожидал такой спешки.

– Погоди, друже, так скоро дела не делаются, – сказал он и поставил на землю свою чашу с пивом, понимая, что хмель в таком деле не лучший помощник. – Как говорится: дать ли, взять ли – раздумье берет. Мы с тобой и десяти дней не знаемся. В нашем деле торговом неведомый товар брать не годится.

– Кто на горячем коне жениться поскачет, тот скоро заплачет, – приговаривал вслед за ним Осеня.

– Хорошее дело не надо ждать долго, – ответил им Тармо. Своими узкими цепкими глазами он за эти дни хорошо разглядел тот товар, который теперь торговал. – А хочешь прежде видеть сам – скоро ты будешь нашим гостем и увидишь, в каком дому будет жить твоя дочь.

– Вот и ладно, – согласился Милута. – Поглядим – там и рассудим.

Тойво снова посмотрел на Загляду и крепче прижался плечом к ее коленям. А она про себя решила, что ни за что не поедет с отцом в чудские леса в гости к Тармо – иначе ей уже не выбраться назад.

Для Загляды было большим облегчением увидеть наконец, что все песни спеты, жертвенное мясо съедено, кости закопаны в землю возле священных камней и все собираются домой. Спускаясь по тропе вдоль валунов снова к берегу Волхова, они увидели, что над варяжскими курганами тоже поднимаются в небо столбы дыма. Между курганами горели костры, сидело на бревнах и прямо на земле десятка полтора варягов– несколько богато одетых торговых гостей, гриди из их дружин, кое-кто из людей княщинского воеводы. Один звучный мужской голос запевал строчки торжественной хвалебной песни, второй отвечал ему. Прислушиваясь на ходу, Загляда разобрала похвалы кому-то, кто плавал в далекие страны, добыл там богатство и славу, а теперь пирует в Валхалле[118] под кровлей золотых щитов. Выходит, и здесь кого-то поминают? Ах да – ведь Тормод ушел с утра, сказав, что его зовут на угощение. По всему, берегу протянулось множество зеленых холмиков, поросших травой, – за века в эту землю легло столько славян, варягов, чудинов! Не так-то легко теперь отличить друг от друга их могилы. Теперь в подземных странах мертвых им уже нечего делить. Так чего же делить их живым потомкам? Загляда смотрела на Волхов, величаво текущий меж зеленых берегов, и не хотела думать о вражде племен, омрачавшей ее дни со времени возвращения из Новгорода. Воды, света, тепла, земли в мире хватит на всех.

Замедлив шаги, Загляда всматривалась, надеясь увидеть Тормода. Мансикка тянула ее вперед, торопясь скорее миновать опасное племя, а Ило вертел головой и, похоже, кого-то приметил.

– О, минн вин! Милута! – раздался вдруг голос от костра. Из круга сидящих на бревнах варягов поднялся Асмунд и приветственно махал рукой, —День добрый тебе! Зачем ты пришел к мертвым? Боги, не лишили тебя больше никого?

– Боги отняли у Милуты жену, а у Березы Серебра – мать, и это было совсем недавно, – подсказал ему знакомый голос, и Загляда увидела Тормода,

Он сидел возле бочки пива, держа в руке большую баранью кость с остатками мяса. Его круглое лицо, обрамленное круглой белой бородой, выражало важное довольство. Боги часто посылают людям печаль, но хорошая еда – это всегда хорошая еда. Еще одна мудрость Тормода Белого Медведя, которую Ило Маленький Тролль с удовольствием повторял.

– Иди к нам! – приглашал Милуту Асмунд, протягивая ему рог с пивом. – Любая скорбь легче, когда делишь ее с добрым другом! Мы выпьем с тобой пива, чтобы в мире мертвых было хорошо и твоей жене, и Эймунду Рагнарсону, кого мы погребли сегодня.

– И Откелю Щетине! – добавил Тормод. – Это был очень хороший человек.

Милута готов был принять приглашение – дружеские слова Асмунда тронули его.

– Нельзя верить добрым словам руотсов… – за спиной его злобно сказал Тармо, но Милута не стал его слушать.

Подойдя к костру, он ответил на приветствие варяга и принял у него рог.

– Нельзя верить руотсам! – звонко и зло повторил вдруг голос Тойво. Загляда обернулась и не узнала его: губы его были презрительно сжаты, глаза сердито сузились, лицо стало вызывающим и враждебным. – Они говорят добрые слова, но имеют злые помыслы, потому что души их черны, как страна Туони[119]! Мы хорошо это знаем! Мы потеряли родича, и они убили его!

– Ах, перестань, не нужно теперь-то раздориться! – шепотом уговаривала его Загляда. – Не Асмунд же вашего Сурю жизни лишил, с ним-то зачем браниться? Он вам не сделал ничего. Мертвые помирились.

Но Тойво не слушал ее. Уперев руки в бока, в кожаный пояс с медными бляшками, он жег сидевших у костра свеев вызывающим и презрительным взглядом. К счастью, не все они знали русскую речь и могли понять его обидные слова. Но кое-кто понял, и это было опасно: варяги тоже были разгорячены пивом и поминальным угощением, и ссора легко могла вспыхнуть.

– Мы отдаем уважение богам той земли, где мы есть сейчас, – сказал Асмунд. – Сейчас мы в Гардар. На погребении знатного мужа делают тризна[120], я говорю верно? И я вижу, что сын Тармо хочет дать большую честь родичу – прославить его поединком? Он хочет померять свои силы – харда вэль! Добро. У нас есть добрый противник для него.

Поняв, что ему предлагают, Тойво схватился за застежку плаща, но все же оглянулся на отца. Тармо важно кивнул.

– Иди, сын мой, – сказал он. – Покажи руотсам, как мы умеем биться. Они смелы только нападать со спины, так пусть они покажут, что они могут в честном бою.

Видя, что чудины согласны, Асмунд оглядел своих людей, выбирая подходящего противника для Тойво. Варяги радовались предстоящему зрелищу, многие молодые вызывались выйти на поединок, но Асмунд увидел кого-то в дальнем конце своего круга.

– Снэульв! – позвал он. – Иди сюда. Здесь ты найдешь, куда девать твою удаль.

Загляда чуть слышно ахнула и повернулась туда, куда обращался Асмунд. Именно Снэульва она искала в этой толпе, и вот он нашелся. Но так, что лучше бы его вовсе здесь не было!

С дальнего бревна из круга незнакомых варягов поднялся Снэульв. На нем тоже был нарядный красный плащ, на шее блестела серебряная гривна с подвесками-молоточками. Отстегнув круглую застежку, он сбросил плащ, оставшись в кожаных штанах и кожаной верхней рубахе с разрезами на боках, и пошел на зов Асмунда.

– Какого рода есть сей человек? – спросил Тармо, не знавший, что перед ними оказался прежний обидчик Спеха. – Не будет стыда для моего сына биться с ним?

– Для человека Милуты не было стыда биться с ним, – ответил ему Асмунд. – Се есть Снэульв Эйольвсон. Его отец был в дружине конунга свеев и много ходил в викинг… в разные походы.

– Тоже, стало быть, лиходейный род, – сказал Тармо. – Но ежели вашего племени честь в походах – пусть будет так.

– А! Саглейд! Бьерк-Силвер! – позвал Загляду Асмунд. – Иди сюда, мы дадим хорошее место!

По его знаку варяги освободили место на бревне рядом с ним.

– Милута, иди сюда вместе с твоя дочь, здесь хорошо смотреть! – звал Асмунд. – И Тармо тоже пусть идет!

Тармо не принял приглашения: для его гордости было невозможно пользоваться гостеприимством ненавистных руотсов. А Милута, видя, что дело быстро не кончится, сел на предложенное место. Загляда опустилась рядом с отцом, чувствуя, что иначе ее не сдержали бы ноги. Казалось бы, эка невидаль, на Перунов день[121] и на Медвежий велик-день[122] поединки были в обычае. Она любила смотреть на ловкость и ратное мастерство кметей и даже простых горожан, но сейчас был не обычный поединок. Одним из противников двигало не простое желание показать удаль и почтить бога-воителя, но самая настоящая ненависть. И направлена она была на того, кто вдруг стал дорог Загляде чуть ли не больше всех на свете. Она не боялась за Снэульва – что-то в нем было такое, что не оставляло места для беспокойства за него. Но и Тойво, спасенный и выхоженный у них в доме, был ей не чужой. Оба они бывали ее гостями, и раздор между ними был для нее все равно что раздор в ее собственном доме. Сейчас она отдала бы любое из своих ожерелий, только бы этого поединка вовсе не было.

Варяги положили перед костром две одинаковые дубинки, и Асмунд предложил Тойво выбрать любую. Тот выбрал, почти не глядя, на лице его была та же вражда и, презрение. Почти не разжимая губ, он неслышно шептал что-то по-своему – должно быть, просил у бога Укко удачи в поединке.

А Снэульв был весел – для него этот поединок был продолжением празднества, и он был вполне уверен в своих силах. Он уже заметил Загляду и весело улыбнулся ей, даже подмигнул, приглашая посмотреть на его удаль. Помня о словах Ило, что его брат Тойво сватается к Загляде, он шел на этот поединок даже с большей охотой. Пусть девушка сама посмотрит, кто из двоих больше достоин ее любви. Хвалиться надо тем, что действительно умеешь делать хорошо, и он был рад случаю показать свое умение.

– Руотсы умеют только смотреть на красные девы! – злобно бросил ему Тойво, к счастью, увидевший в этом взгляде Снэульва на Загляду только всем известное неравнодушие варягов к славянским девушкам. – Дев вы не боитесь. Покажи, что ты можешь сделать против мужчины!

Он говорил по-словенски, желая, чтобы противник его понял. Он не знал, что Снэульв не знает словенской речи, но ответ не заставил себя ждать. Мгновение посмотрев в лицо противника, Снэульв вдруг тоже заговорил. И Загляда с изумлением поняла, что это стихи.


Тебе ли, разбившему

Поле волос,[123]

Участи Меньи[124]

Едва избежавшему,

Выйти навстречу

Тюру меча[125]?


В море лосей[126]

Лучше ступай,

Зайцев и белок

Зови на сраженья,

Фенрира снега

Умный не дразнит.


Тормод часто рассказывал Загляде висы своей родины, особенно когда был под хмельком, и она немного умела разбирать плетеные строки. Впрочем, этот стих был несложен, и смысл найти было нетрудно даже для взволнованной Загляды. «Не тебе, чуть не ставшему рабом, драться с настоящим воином, и место твое в лесу!» – говорил молодой варяг противнику. Тюр[127], бог-воин, своей мужественной самоотверженностью спасший Асгард[128], остался бы доволен его речью.

Варяги одобрительно засмеялись, загудели – искусство слагать стихи они почитали не намного ниже ратного.

– Ха! – воскликнув Тормод, тоже довольный. – Конечно, мудрый Браги[129] не заплачет от зависти, но для дренга сказано неплохо!

– Да, Снэульв слишком крепко стоит на ногах, чтобы упасть от одних слов! – одобрительно сказал Асмунд.

Взяв свою дубинку за оба конца, Снэульв выпрямился, показывая, что готов, и снова бросил на девушку быстрый взгляд.

– Ну, ты довольно на меня насмотрелся? – спросил он у Тойво, – Пора проверить, кто из нас чего стоит на деле]

Тойво не понимал северного языка, но нетрудно было догадаться, с какой речью к нему обращается противник, и он тоже взял свою дубинку за оба конца.

– Начинайте! – велел Асмунд. – А потом Бьерк-Силвер подаст рог тому, кто победит. А я дам вот это кольцо.

Он показал одно из колец у себя на руке, свитое из золотой проволоки, но противники даже не глянули на обещанную награду. Победа нужна была им не рада кольца.

И тот и другой хорошо владели своим оружием. Тойво в каждый удар вкладывал всю свою ненависть к руотсам, но скоро понял, что противник ему достался ловкий и опытный. Вслед за каждым выпадом, за каждым ударом Снэульва Спех тихо охал, сочувствуя Тойво, – он ведь уже испытал на себе силу длинных рук молодого свея и, от души желая победы Тойво, мало верил в такой исход. А Загляда следила за поединком со стесненным дыханием, то закрывая лицо руками, то открывая его опять: ей казалось, что они бьются за нее и все об этом знают. На самом деле это понимал один Снэульв, но страшно было и подумать, что будет, если Тойво узнает это – что сын ненавистного племени руотсов хочет отнять у него девушку, которую он в мыслях уже видел своей.

Варяги и чудины вокруг шумели, криками подбадривая своих. Постепенно, удар за ударом, Снэульв стал теснить своего противника. И скандинавы из дружины Оддлейва ярла, не видавшие его в битве, и русы смотрели на Снэульва со все большим удивлением – он бился так, как будто его учили этому в Киеве, учили двигаться без малейшей задержки, уходить от удара и наносить один удар за другим. Слыша вокруг выкрики удивления и одобрения, Снэульв про себя ещё раз помянул добрым словом, своего воспитателя Готторма Рыжего. В молодых годах Готторм служил в дружине киевского князя и многому там научился. Только благодаря его науке Снэульв в семнадцать лет выполнил свой долг мести, одолев противника на пять лет старше и опытнее себя. И даже Асмунд сейчас гордился, что этот дренг служит ему, и не помнил о тех беспокойствах, которые причинял ему нрав Снэульва.

При желании Снэульв легко мог бы убить этого заносчивого финна. Но зачем ему эта смерть? Злобные взгляды все же не стоят такого наказания, а беспокойства будет много. А Тойво начал заметно уставать; дыхание его делалось все тяжелее, но ярость только возрастала. Снэульв почти вытеснил его с площадки перед костром, Тойво оставалось не больше шага до черты, ступив за которую он окажется побежден.

И вдруг Тойво, вложив все силы в один бросок, попытался концом дубинки, как копьем, толкнуть Снэульва в грудь, так что тот, едва успел прикрыться своей дубинкой. При этом Снэульв отскочил назад и едва не влетел в полупогасший костер. Люди вокруг хором ахнули, вскрикнула Загляда. Снэульв с трудом удержался на ногах, и близко полыхнувший жар костра словно выжег задор с его лица: оно сделалось замкнутым и жестоким, и даже своим стало страшновато смотреть на него. Это уже были не шутки – такой удар заслуживал наказания. «Словом на слово, кулаком на кулак, железом на железо!» – говорил ему когда-то Готторм Рыжий, повторяя поговорку, которой научился в Гардах. И огнем на огонь! Если кто-то торопится на погребальный костер – он туда попадет!

Ободренный успехом, Тойво снова бросился вперед, а Снэульв вдруг стал отступать. Зрители догадывались; что он это делает неспроста, но Тойво в азарте ничего не замечал и не слышал предостерегающих криков своих соплеменников. Опытные воины-норманны скоро заметили, что Снэульв постепенно оказался между костром и противником, поставив Тойво лицом к огню. Тойво тоже увидел пламя за спиной противника, видя, что тому некуда отступать, он всю силу вложил в последний бросок. Но Снэульв неожиданно пригнулся и отскочил в сторону. Тойво пролетел мимо него и едва удержался на границе дымящегося и пышущего жаром круга. А Снэульв, мигом оказавшись у него за спиной, сильно толкнул дубинкой, которую держал за два конца, его согнутую спину. И Тойво упал в костер. Раздался общий крик ужаса, и чудины разом кинулись ему на помощь.

Снэульв отступил в сторону и отбросил дубинку. Опытные в таких делах варяги мгновенно вскочили и толпой встали между ним и костром, заслоняя его от родичей противника. Все держались за мечи, но нигде не виднелось блеска клинков – первым вынувший меч будет считаться зачинщиком.

Тойво уже поднялся. Его опаленное жаром лицо сильно покраснело, волосы и брови обгорели, но сильнее всего обожжены были руки, которыми он оперся, падая, о пылающие угли. Женщины с причитанием обступили его, а мужчины с Тармо во главе разгневанно наступали на варягов, сжимая рукоятки мечей.

– Так не по чести! – негодующе, и угрожающе шумели они. – Проклятые руотсы не умеют драться честно! Это подлый удар!

Милута поспешил вмешаться, видя, что может разгореться нешуточный раздор. Бывшие с ним ладожане вступили в толпу, отгораживая чудинов от варягов, уговаривали, разводили людей, готовых броситься на неприятелей с оружием. Чудины шумели, а варяги оставались почти спокойны. Помня, что они на чужой земле, норманны умели сдерживать свои чувства и Милуте пришлось приложить немало усилий, чтобы развести чудинов и варягов в разные стороны и уговорить всех хоть чуть успокоиться.

– Вот уж выдался день! – говорил Милута. – Будто мало покойников!

– Перун не есть бог хороший для нас с тобой, – сказал ему Асмунд. – Для доброго торга нужен добрый мир, а Перун не хочет мир, он хочет битва. Ему было мало жертвы – он хотел жертву и эту тоже!

Он указал на Тойво, стоявшего с зажмуренными от дыма глазами, пока женщины обматывали ему чистыми платками обожженные руки, А Загляда ахнула, пораженная мыслью: по вине варягов Тойво дважды чуть не стал жертвой – первый раз в Волхове, а второй – в огне. Теперь это казалось ей дурным предзнаменованием, сулившим большие будущие беды.

– Но мы не хотим битва, мы хотим добрый мир! – в который уже раз заверял Милуту Асмунд. – Ты не забыл —завтра ты должен быть гость на наш двор. Не надо тревожить себя – я не пущу биться Снэульва и других тоже. Мы дали мирный обет и пусть будет во век проклят тот, кто его нарушит!

А Милута не знал, что ответить на это приглашение: он хотел остаться в мире и дружбе и с Асмундом, и с Тармо, а они, как видно, никогда не сядут за один стол.

– Да, уж потешился нами Перун! – качая головой, приговаривал Осеня. – Спасибо, от большей свары уберег – тут ведь все при оружии да во хмелю. А ведь поди разберись – что по чести, что не по чести?

Чудин-то первый, их нечестью бранил– так откуда было ждать добра? Как аукнешь, так тебе и откликнется. Тут хоть торг тебе, хоть велик-день – все одно дракой кончится. Как говорят, не сошлись обычаем – не бывать и дружбе.

– Ты говоришь мудро! – откликнулся Тормод, даже во всеобщей суете не покинувший своего места возле бочки пива. – Но люди знают: безрассудство всегда ведет к беде. А звать Снэульва драться есть большое безрассудство!

– Оддлейву ярлу будет занятно узнать, что делается здесь, – раздался вдруг рядом с Заглядой спокойный голос Кетиля, и сам он подошел к костру. Возле его могучего плеча привычно виднелась белая голова Ило. – Да, я все видел. И я думаю, скоро я опять пойду к Дубини ярлу слушать новые тяжбы. Но здесь я сам могу быть видоком – финн первый хотел толкнуть Снэульва в огонь. А теперь он сам есть – Свид…

– Паленый, – перевел Тормод, который знал словенский язык заметно лучше. – Раз ты дал ему имя, что ты подаришь ему в придачу?

– У меня мало что есть. – Кетиль развел руками. – Он ничего от меня не возьмет. Подарок обязывает к дружбе, а Паленый Финн теперь наш враг навсегда. Единственный подарок, который он теперь может принять от нас, – это наши жизни. Сначала его чуть не утопил Гуннар Лось, теперь чуть не сжег Снежный Волк…

Тем временем ладожане, опасаясь новой ссоры, торопливо распрощались и вместе с чудинами пошли прочь. Ило хотел было по своему обыкновению спрятаться за плечом Кетиля и остаться с ним, но Тармо окликнул его таким голосом, который никак не позволял ослушаться. Родичи помогали идти Тойво, который плохо видел от слез в опаленных глазах, а Загляда старалась держаться от него подальше: ей казалось, что это она во всем виновата. Мысли о Снэульве смущали ее: ее напугало его жестоко-замкнутое лицо, и этот удар, было тревожно и горько, как будто ей самой или кому-то из ее близких грозила опасность. Сам Снэульв казался ей похожим на костер – то ли согреешься возле него, то ли обожжешься. Она совсем не знает его, а о варягах говорят много недоброго. Да, лучше бы ей сидеть сегодня дома и не ходить на это погребение!

– Не надо печалиться! – пытался утешить ее Ило, шедший теперь рядом с ней. – Для Тойво большая удача, что они бились на палках, а не на мечах. Тогда Снэульв убил бы его.

– Да что ты! – Загляда замахала рукой, отгоняя страшные видения.

– Видно, земля здесь такая! —со вздохами рассуждал Осеня. – Между Перуном и Велесом Ладога стоит – вот оба свою дань и собирают.


Немного поразмыслив, Милута решил все же не отказываться от приглашения Асмунда: добрые отношения с варяжским купцом могут обернуться выгодными торговыми делами. А коли Тармо осердится, то пусть у него у самого голова и болит. Больше Милута беспокоился о другом: время отъезда в чудские леса было уже близко, а он еще не решил, что делать с дочерью.

– Послушай-ка, душе моя, – заговорил Милута с ней на другой день после поединка у священных камней. – Со дня на день я в чудь уеду – хочешь ли со мной?

– Нет!– поспешно воскликнула Загляда.

– И я так думал, что нет, – не удивившись, ответил Милута. – И я не слепой, вижу, что тебе чудской жених не так уж по сердцу пришелся…

Милута задумался, а Загляда отвела глаза, боясь, что сейчас отец скажет: «А кто тебе по сердцу, я знаю… Да только ты эти глупые мысли брось!» Но Милута ничего не сказал о Снэульве.

– Придется, видно, тебя больной сказать, – добавил он погодя, думая о чудинах. – А то обидятся – и в гости звали, и сватали. Стало быть, хозяйничай тут без меня. С Зиманей и Белым Медведем не пропадешь. А я напоследок еще к посаднику зайду, поклонюсь о тебе, и к боярыне княщинской. Она сама словенского рода, ласковая, заботливая, коли что– не даст тебя в обиду.

Загляда согласно кивала головой, довольная, что все так устраивается. О молодой жене княщинского воеводы Оддлейва в Ладоге шла добрая молва, Загляда и сама не раз слышала от боярыни Ильмеры ласковое слово.

– Да вот еще – не оставить ли тебе и Спеха? – предложил Милута. – Будет тебя своими байками развлекать. Где ты там, соловей наш голосистый?

Протянув руку, Милута пошарил на полатях, и оттуда тут же свесилась растрепанная светло-рыжая голова. Спех перед поездкой отсыпался впрок, и ему совсем не понравилось дело, ради которого его разбудили. Встревожившись, он скатился с полатей, торопливо приглаживая пятерней растрепанные вихры. У него были свои причины желать поездки в чудь. Мансикка, ради которой он каждый день теперь наряжался в беленую рубаху и подаренные варягами сапоги, должна была вернуться в лесной поселок вместе со всей родней, и парню очень хотелось оказаться снова вместе с миловидной девушкой-земляничкой.

– А ты-то как же, господине мой? – встревоженно заговорил Спех, одергивая рубаху. – Загляда-то в тихом-мирном городе остается, у посадника и боярыни под крылом, чего за нее тревожиться? А баснями ее Белый Медведь лучше меня позабавит. Я-то языкам и плетениям словесным не учен… – Спех бросил на Загляду обиженный взгляд, ревнуя ее к Тормоду и его северным стихам – А ты-то в лес едешь, к чуди! А чудь-то тоже вся разная! Кто друг нам, а кто и нет! Далеко ли до беды!

– А как же Тармова племянница? – подхватила Загляда, вспомнив о том, о чем сам Спех не решился упомянуть. – Ты же почти уговорился их сосватать!

– Больше-то речь о тебе шла, – напомнил Милута и тайком вздохнул. Он не мог неволить любимую дочь к нежеланному замужеству, но был всей душой огорчен тем, что такой выгодный жених ей не по сердцу.

– Ну, меня им не видать, а Спеха надо привезти! – решительно убеждала его Загляда. Она помнила, какими мрачными глазами Спех смотрел на нее и Снэульва, и вовсе не хотела держать его при себе. – А то вовсе чудины разобидятся: говорили про два сватовства, а как до дела, так ни жениха, ни невесты нет!

Должно быть, их дружные уговоры убедили Милуту – он больше не заговаривал о том, чтобы оставить Спеха в Ладоге. Парень повеселел, надеясь на скорую, встречу е Мансиккой, и стал приводить себя в порядок.

– Ты, батюшко, как сам знаешь, а я бы Загляду к варягам в гости не брал! – рассуждал он, принявшись чесать волосы, а вернее, немилосердно драть их костяным гребнем. – Нечего ей там делать. Они ведь, лиходеи известные, девок наших любят! А Загляда во всей Ладоге лучшая невеста – наш товар дорогой, дома-то сохраннее будет!

– Вот ведь заботник! – со смехом и возмущением фыркнула Загляда. – Умылся бы сперва! Вот был бы ты у настоящего воеводы, а не у купца в дружине —поглядела бы я, как бы ты стал воеводе советы давать!

– Да, сыне, крепко тебе от того парня досталось! – посмеиваясь, ответил Милута. – Синяки уже сходят, а зол ты на все ихнее племя!

– Чего я злой? – обиделся Спех. – Будто я один варягов опасаюсь! Про Ерика забыли разве?

– А про гостей он прав, душе моя! – сказал Милута дочери. – Коли ты к чудинам ехать не хочешь, то и к варягам тебе бы не ходить. Хотя и звали…

– Как скажешь, батюшко! – легко согласилась Загляда. Раз она не ехала в чудские леса, то и варяжских гостей ей не было жалко. – Я к Тормоду на берег пойду. Он там большую шнеку кончает, давно зовет поглядеть.

– Ступай, ступай! – позволил Милута, довольный, что дочь не настаивает идти на Варяжскую улицу. Отказать, ей он, как в душе знал, не смог бы. – А Спех тебя проводит. Ему ведь тоже мало радости к своему супротивнику в гости идти. Так, соловию?

– Да уж! – хмуро согласился Спех, натягивая на ногу кожаный поршень и принимаясь крестить ногу ремешком. Встречи с Мансиккой сегодня не ожидалось, и он не хотел трепать на вымоле сапоги. – Мало радости на варяжин глядеть. Лбы – что у быков, глянет – что ножом тыкнет!

Спеху и правда не хотелось лишний раз видеть Снэульва и вспоминать о своем унижении. Примирение и подарки поправили его честь в глазах товарищей, но сам себе он не мог не признаться, что никогда в жизни ему не побить длиннорукого свея. А кому же приятно сидеть напротив того, кто тебя бил?


Варяжская улица располагалась недалеко от Олеговой крепости и торжища. Вдоль улочки стояло несколько просторных гостиных дворов, принимавших на постой торговых гостей из северного заморья. Столбы их и причелины украшала варяжская деревянная резьба с переплетенными головами и лапами зверей, на одной крыше возвышался резной змей, снятый со штевня какой-то старой шнеки, на другой – бронзовый литой флюгер. Кое-где улица была замощена старыми корабельными досками. По пути до двора, где остановился Асмунд, Милута с Осеней и несколькими гридями прошли мимо старого варяжского святилища. Обрушив четыре стены друг на друга, их так и бросили. На следующее лето над развалинами прошумел пожар, сожравший дом Тормода, после чего Белый Медведь и пришел жить к Милуте. А старое святилище так и осталось лежать кучей черного угля, буйно заросшей со временем бурьяном и репейником. Обитатели ближних улиц рассказывали, что по ночам, особенно в велики-дни, над развалинами сияет призрачный свет. Боясь нечистого места, никто здесь не селился, даже под хлев никто не смел занимать землю, когда-то принадлежавшую богам.

Асмунд Рейнландский встретил Милуту с его людьми хорошо, как дорогого гостя. Бревенчатые стены палаты были завешаны крашеным сукном, под ногами на полу шуршал свежий камыш. Асмунд тоже в скором времени собирался уезжать из Ладоги, и оба купца увлеченно говорили о делах.

– Мы тоже едем в лес к бьярмам за меха, – говорил Милуте Асмунд. – Свеар давно знают пути, где есть хорошие меха. Много годов люди из Свеаланд ездят в Бьярмаланд[130], там берут канаты для ладьи, кость, шкуры, меха. А бьярмы и финны любят наше серебро. – Он показал на свою круглую застежку, покрытую красивыми узорами.

– С такими горячими молодцами у тебя весь товар на подарки за примирения уйдет, – посмеиваясь, ответил Милута и огляделся, отыскивая Спехова обидчика. – Где твой удалец-то?

– Ай! – Асмунд досадливо потряс головой. – Снэульв сын Эйольва, имеет такой нрав – ему трудно хранить мир. Он есть смелый, он умелый воин, но его дурной нрав делает много беды… Его здесь нет – я не хотел, чтобы он опять делать свара. Ха! – Асмунд вдруг со смешанным чувством удовольствия и досады хлопнул себя по колену. – Я не знал, что он еще и скальд! Я не слышал, чтобы он раньше слагать висы! Видно, это взор твоя дочь сделал его скальдом. И как хорошо, что никто из финнов не понимал северный язык! Если бы сын Тармо знал, что его попрекнули разбитой головой и… э, что он мало не стал рабом… Они убили бы Снэульва прямо там! А теперь я не могу взять его в лес. Он не может оставить в Альдейгья свой дурной нрав – он опять будет делать свары!

– Ну, так самого не бери! – с пониманием посоветовал Милута. —Тебе дружины и без него достанет. Сейчас в чуди мирно – князь Владимир мечом всех замирил. И в прошлое лето ходил на чудь заволочскую походом, и в это ходил. Кто был в чуди задирист и неразумен – мечом разум поострил!

– Да, Вальдамар есть великий конунг! – Асмунд согласно закивал. – Он как конунг Харальд сын Хальвдана, что первый стал один владеть вся земля Норэйг. Его любят друзья и боятся вороги! Славный конунг! А правду говорят, что его мать была знатная провидица?

– Провидица? – Милута опешил. Ему не хотелось говорить варягу, что матерью славного конунга Вальдамара была холопка и невеста попрекала его рабским рождением. – Кто их знает, Киев-то от нас далеко, – уклончиво ответил Милута. – Может, и была. А я от тебя первого слышу.

– У нас в Свеаланде говорят так.

Милута вдруг разгладил усы, скрывая от Асмунда усмешку, которую не захотел бы объяснять. Разговор о князе Владимире навел его еще на одно воспоминание. Поистине доброй дочерью одарила его щедрая богиня Макошь, подумал он, с нежностью вспомнив Загляду. Не только сын чудского старейшины, но и сын киевского князя хотел бы назвать ее своею.


По пути через Околоградье к вымолам Загляде и Спеху повстречалось двое детей, одетых в длинные серые рубашонки. Девочка лет восьми бережно держала перед грудью глиняный кувшин, покрытый деревянной крышкой. Мальчик, на пару лет помладше, тащил лукошко, обвязанное сверху холстинкой. Девочка была русоволоса и сероглаза, а мальчик – светло-рыжим, как гриб-лисичка. На его носу, на лбу, на щеках густо желтели веснушки, словно просыпанное пшено. Лениво перебирая ногами, мальчик смотрел во все стороны, но только не вперед. Ему нужно было разглядеть и собаку у чужих ворот, и разрисованные горшки на кольях тына, и ворону на дереве.

– Да иди же ты, горе мое! – восклицала девочка взрослым голосом, подражая матери, останавливалась через каждые пять шагов, чтобы подождать братца.– Смотри, полдень вот-вот, а нам еще сколько до берега идти! Не успеем к полудню, батя забранится!

Мальчик обернулся на ее голос и шагнул вперед, но споткнулся о жерди старой, разбитой мостовой и упал, выронив лукошко, и тут же с готовностью заревел. Девочка горестно и негодующе охнула, а Загляда подбежала к мальчику и попыталась поднять его.

– Ну, будет, будет! – уговаривала она его, стараясь заглушить обиженный рев. – И вовсе ты не ушибся, нечего здесь и плакать! Такой большой, уже отцу помощник, а ревешь!

Она хотела поставить его на ноги, но мальчик не вставал, а предпочитал висеть у нее на руках. Загляда скоро устала держать его и посадила обратно на мостовую. Этих брата и сестру она неплохо знала. Их отец, Середа-корабельщик, работал в дружине[131] Тормода и нередко бывал у них.

– У-у, коленка! – размазывая рукавом слезы по лицу, прогудел мальчик и поддернул обтрепанный подол рубахи; показывая красноватое пятно содранной кожи.

– Чего там? Даже и крови нет! – презрительно сказала девочка, поставив свой кувшин рядом с лукошком на землю. – Тебе бы только реветь! У, рева-корова! Теля беспортошное!

– Больно! Тебе бы так! – обиженно буркнул мальчик в ответ.

– Вон подорожник – сорви ему! – Загляда показала девочке на зеленые, присыпанные пылью листья под ближним тыном.

Девочка принесла листок, подолом своей рубахи стерла с него пыль, поплевала на него и приложила к коленке брата. Ей не в первый раз приходилось его лечить.

– А вопит – будто режут его! – со взрослым пренебрежением делилась она с Заглядой. – С ним куда ни пойдешь – расшибется или уразится[132]. Вот, горе наше! Бабка правду говорит: нам его в люльке кикимора подменила!

– Сама ты кикимора! – всхлипывая, отозвался братец.

– Да пойдем же скорее, батя голодный на берегу сидит!

Спохватившись, девочка подняла с земли свой кувшин, другой рукой сунула брату его лукошко.

– Вместе пойдем – мы тоже на вымол, – сказала ей Загляда. – Что же – батя ваш и обедать домой не ходит?

– Нет, уж дней с пять, – степенно, как взрослая, стала рассказывать девочка. За сообразительность ее прозвали Догадой, и Загляда знала, что Середа-корабельщик больше жалует дочку, чем непутевого сынка. Данное при рождении имя его давно забылось, и по вечному присловью матери «Горе ты мое!» сынишку корабельщика так и звали – Горюшко. – Тут есть один купчина новгородский, он за море хочет плыть, в тот город, где сам свейский князь живет, и на зиму там остаться, – по пути рассказывала Догада. – Перед князем-то чужим ему неохота осрамиться, а ладьи по морю ходить у него нету. Вот он и велел шнеку построить большую, новую, да торопит с работой!

За разговором они вышли на берег Волхова. Перед ними была полоса пристани, где стояли, привязанные ко вбитым в землю столбам, ладьи и лодки. Иные были вытащены на берег и чинились, вокруг других кипела работа, купеческие тиуны принимали или грузили мешки и бочонки.

Путь Загляды, Спеха и детей лежал в самый дальний конец пристани, где стояли варяжские ладьи, во множестве в конце весны пришедшие из-за моря. Здесь были узкие ладьи с низкими бортами, которые только к штевням на носу и на корме круто поднимались. Носы их были выкрашены в разные цвета, на верхушках мачт виднелись отлитые из бронзы флажки, показывающие направление ветра. Эти корабли напоминали ловких и стремительных рыб, даже в неподвижности их видна была сила. Другие были пошире, предназначенные для перевозки больших грузов и не такие быстрые.

Дальше всех, почти у Малышевой горы, виднелись три длинных корабельных сарая. В них стояли три боевых корабля, на которых плавал время от времени сторожевой отряд из Новгорода, охранявший путь в низовьях Волхова до самого выхода в Варяжское море. Эти три корабля в Ладоге называли княжескими. Приплывая из Новгорода на небольших речных стругах, варяжская дружина здесь пересаживалась на морские корабли и на них выплывала в Нево-озеро. И не кому иному, как Тормоду, было доверено следить за сохранностью княжеских кораблей и чинить их. В этих же сараях Белый Медведь хранил свои инструменты, доски, кузнечный товар и все прочее, нужное ему и его дружине для работы.

Почти позади всех стояла на берегу у самой воды узкая ладья с ровными низкими бортами, длиной на вид шагов в двадцать. Нос ее был выкрашен красной и белой краской, а на штевне виднелась ястребиная голова. По бортам тянулись резные узоры из сложного переплетения лент со звериными лапами. С одной стороны борт у нее был изрублен топором и носил следы начатой починки.

Возле самых сараев на берегу вытянулся остов другой ладьи, похожей на первую, но еще не достроенной. Возле него виднелось немало людей: одни подносили доски, другие крепили их железными скобами на борта, раздавался звон молота, забивающего заклепки. Тормод часто говорил, что его рабочий молот происходит прямо от Мьельнира[133], которым Тор побеждает великанов.

Голос Тормода был слышен еще издалека: в горячке мешая русские слова с варяжскими, он кого-то разгоряченно бранил, кого-то наставлял, кому-то указывал.

Подойдя ближе, Загляда разглядела в куче людей возле остова ладьи и его самого. Тормод держал край доски, которую нашивали на борт, показывая, как надо ее устраивать. На нем был кожаный передник, белые брови стояли дыбом. Середа тоже был рядом и помогал норвежцу.

А рядом с Тормодом налегал на конец доски еще один человек, которого взгляд девушки разом выхватил из общей кучи, – молодой, худощавый, с серебристыми прядями волос, закрывавших опущенное лицо. Но она и так его узнала и подняла рукав к лицу, тихо смеясь про себя, уверенная, что это он – тот самый, из-за которого Спех не хотел пустить ее в гости к варяжскому купцу. Она даже не удивлялась тому, что он оказался на пристани – она верила, что сама богиня Лада[134] посылает его на ее путь.

– Ты чего смеешься-то? – озадаченно спросил Спех и проследил за ее взглядом. – Ну, четыре мужика с одной доской ратятся[135]… Ой, Мати Макоши! Никак давешний бешеный волк!

Непокорную доску укрепили, светловолосый парень разогнулся, и Спех увидел лицо своего обидчика. Тут и Снэульв их заметил. На миг он застыл, словно не верил своим глазам, а потом широко улыбнулся и спросил что-то. Середа и Тормод разом обернулись, белые брови Тормода взметнулись вверх.

– А! Бьерк-Силвер! – радостно закричал он. – Ты не променяла старого Исбьерна на угощения Асмунда!

Оба корабельщика направились к Загляде. Снэульв взял с борта корабля свою кожаную рубашку и пошел за ними. Спех с опаской смотрел, как он приближается, а Загляда закрывала рот рукавом, чтобы не все видели, до чего рада она видеть человека, которого Спех так боится.

Подходя, Снэульв вытирал лицо поднятым подолом рубахи. Глянув вниз, Загляда вдруг заметила на его боку длинный и кривой шрам, глубоко въевшийся в кожу и побелевший от времени. Мгновенно ей представилось, какой же страшной была рана, оставившая такой шрам, и она невольно ахнула. Услышав, Снэульв быстро вскинул взгляд и заметил, куда она смотрит.

– Это было давно, – ответил он на вопрос, который девушка задала одним взглядом. – Четыре зимы назад. Я тогда еще жил дома. На наш двор напал Стейн с Березовой Реки. Мой отец тогда был убит, а я… – Снэульв кивнул на шрам и опустил подол рубахи.

– И потом… – не докончив, спросила Загляда, уже понимая, что за этим последовало.

– Где подарок, там и отдарок, – спокойно ответил Снэульв. – Стейн лишил меня отца, а я потом лишил его сына. Я хорошо отомстил! – со сдержанной гордостью добавил он, и Загляда не знала, что была первым человеком, с которым Снэульв заговорил об этом, позволил себе похвалиться исполненным долгом. – Теперь он лучше всех знает, что после Эйольва осталась не только дочь, но и сын. А у Стейна нет других сыновей, и род его не будет продолжен. А мой – еще поглядим!

И он весело подмигнул Загляде. И ей показалось, что неспроста он сказал ей об этом. Кто знает – может быть, именно ей и суждено помочь ему продолжить род. Улыбаясь, стараясь скрыть смущение, Загляда опустила глаза, и ей само собой подумалось: а почему нет?

– Леший меня щекочи! Забодай меня комар! – бормотал рядом Спех, мрачно поглядывая на Загляду и варяжину, которые улыбались друг другу, как жених и невеста.

То, что он не понимал их разговора, еще больше раздражало его. И ведь сам он, своими руками, устроил им эту нежданную встречу, когда присоветовал Милуте не брать дочь в гости к варягам! А теперь хоть локти кусай! Спех сам не имел видов на хозяйскую дочь, но ему было бы слишком обидно, если бы она досталась его варяжскому неприятелю!

Снэульв заметил его, Спех невольно отшатнулся от его взгляда. Снэульв рассмеялся и успокаивающе помахал в воздухе рукой. На руке его Загляда заметила то самое кольцо, свитое из золотой проволоки, которое Асмунд обещал в награду победителю в поединке.

– Он обещал тебя больше не бить! – тоже, со смехом перевела Загляда.

Не слишком успокоенный их обещаниями, Спех на всякий случай отошел от Снэульва подальше и забрался в поврежденную шнеку, стоявшую возле берега. Оттуда он наблюдал, как Загляда и долговязый варяг сидят на бревне в сторонке и мирно беседуют.

– Почему ты не пошла к Асмунду? – спрашивал Снэульв, взяв Загляду за руку. По лицу его было видно, что он очень рад этому обстоятельству.

– А ты почему?

– Он прогнал меня со двора, чтобы я больше ни с кем не подрался.

– А тебя можно усмирить только так?

– Выходит, что так! – отвечал Снэульв, смеясь вместе с ней. – Асмунд стал меня держать за какого-то берсерка. Клянусь пасынком Тора! Я никогда в жизни не кусал свой щит!

– А кто такой пасынок Тора?

– Это Улль – один из светлых асов[136]. Он сын Сив[137] и пасынок Тора. На лыжах и в стрельбе из лука никому не под силу с ним состязаться, даже другим асам. Он помогает в единоборстве. Что еще тебе рассказать?

– А что хочешь, – ответила Загляда, чувствуя, как он крепче сжимает ее руку в своей руке, и ей хотелось вечно сидеть с ним рядом на этом бревне, прикасаясь плечом к его теплому сильному плечу и слушая его голос. И ей было все равно, о чем беседовать, – каждое его слово казалось ей важным и значительным. Сам воздух рядом с ним делался свежее и живительнее, все чувства обострялись, поток жизни лился быстрее и полнее. Рядом со Снэульвом Загляда ощущала в себе жизнь так ярко, как никогда и ни с кем; эти новые чувства и пугали ее, и радовали, и хотелось, чтобы это никогда не кончалось.

– Тормод говорит, что отец хочет взять тебя в лес, – вместо рассказов сам спросил Снэульв. – К тому недожаренному петуху, что разбил голову коряге. Это правда?

– Да он не решил еще. Одну меня здесь оставлять боится. Раньше ведь матушка моя была… – Загляда запнулась, коснувшись едва затянувшейся раны, но посмотрела на Снэульва и сдержалась, постаралась не показать своего горя. Снэульв тоже сирота – а ведь не плачет.

– А ты? – спросила она. – Твой Асмунд ведь тоже собирается уезжать?

– Асмунд собирается, – невозмутимо подтвердил Снэульв и тут же весело добавил, не дав Загляде огорчиться. – А я, как видно, остаюсь здесь. Наши с ним дороги разошлись. Вчера я был у Оддлейва ярла. Я просился в его дружину. Он велел прийти за ответом сегодня или завтра. Ты хочешь, чтобы я остался здесь?

– Хочу! – только и ответила Загляда, а в душе ее сияющим вихрем закружились целые толпы неясных сладостных образов. Если он останется здесь, то они и дальше будут видеться; если он будет служить варяжскому воеводе, то сможет в скором времени к ней посвататься…

Догада увлеченно рассматривала строящийся корабль, а Горюшко, оставшись без присмотра, забрался на шнеку к Спеху. Пытаясь расслышать, о чем говорят на берегу, Спех поднял мальчонку и посадил его на борт. Перебравшись на нос ладьи. Горюшко сел верхом на штевень и кричал что-то оттуда. Догада с берега громко звала братца слезать.

Тормод тем временем сторговал у проплывавшего рыбака несколько рыбин, разжег костер и подвесил над огнем черный закопченный котелок. Загляда поглядела, как он чистит рыбу, и пошла помогать. Старый корабельщик с охотой уступил это женское дело женщине. Снэульв тоже подошел и присел поблизости, не сводя глаз с Загляды. Греясь на солнышке, Тормод беседовал с Середой, поглядывал на девушку, хлопочущую возле котелка, и приговаривал, обращаясь к Снэульву:

– Умные люди давно говорят: женщины славян есть добрые жены. Если бы я не был старый и толстый, я бы сам к ней посватался!

Снэульв покусывал соломинку, не отвечая, но Тормод по лицу его видел – восхваляя свою Бьерк-Силвер, в Снэульве сыне Эйольва, он встретит полное понимание.

– Кетиль! – воскликнул вдруг Тормод.

– Что? – Загляда поспешно взглянула на котелок над огнем, но с ним все было в порядке.

Снэульв рассмеялся. Загляда недоуменно посмотрела на него.

– Да не этот! – Снэульв махнул рукой вдоль по берегу. – Вон идет Кетиль!

– Ко мне идут еще гости! Какой добрый день сегодня! – ликовал Тормод.

Отдыхавшие от работы корабельщики-словене посмеивались, жевали припасы, принесенные из дому детьми, ждали уху.

Со стороны города к ним приближались двое: Кетиль и Ило. Еще издалека норвежец начал говорить какое-то длинное приветствие, обращаясь к Тормоду.

– Только у Белого Медведя запахнет едой, как гости сбегаются со всех сторон! – ответил ему Тормод.

– Сегодня ветрено – запах твоей похлебки долетел, говорят, даже до Гестевельта[138], – ответил Кетиль и вдруг увидел Загляду. – О! Красна дева! – сказала он по-словенски. – Привет и тебе!

– А это Кетиль, – сказал тем временем девушке Тормод. – Твой отец его знает.

– Кетиль? – переспросила Загляда и посмотрела на железный котел, висящий над огнем. – Я уже знаю один.

– Да – это есть одно, – ответил ей сам Кетиль. – Можно класть еда!

Вслед за этими словами он широко раскрыл рот, и все на берегу засмеялись. Даже Спех на своей шнеке вытянул шею, стараясь понять причину всеобщего веселья.

– Каким колдовством ты приманиваешь к себе эту Лебяжьебелую, Белый Медведь? – спросил Кетиль и уселся на бревно рядом с Тормодом. Ило пристроился рядом с ним, как цыпленок возле наседки.

– Не колдовством —пусть дикие финны себе колдуют! – а искусством мудрой беседы, – важно ответил Тормод. – Бьерк-Силвер умеет ценить мудрость старых людей. Я уже рассказывал ей про Эйрика ярла, и она хочет услышать еще что-нибудь столь же поучительное.

– Ха! А я по простоте подумал, что она хочет посидеть рядом со Снэульвом. И несмотря на всю твою мудрость, она будет шить рубашки именно ему.

– Что вы там говорите про меня? – крикнул Снэульв.

– Мы говорим, что Оддлейв ярл согласен принять тебя в свою дружину, если ты этого хочешь. Он зовет тебя к себе поговорить об условиях. Он ждет тебя завтра.

Снэульв, Загляда, Тормод радостно закричали в один голос – за такую весть было не жаль всей рыбы в Волхове. Загляда даже запрыгала на месте, хлопая в ладоши, как девочка: ее мечты сами бежали ей навстречу. А Снэульв вдруг взял ее за плечи, нагнулся к ее лицу и поцеловал, прежде чем она успела сообразить. Загляда ахнула и рванулась из его рук: было и стыдно, что весь берег это видит, и так весело! Значит, он тоже… Ей уже казалось, что они со Снэульвом – одно, что судьба назначила их друг другу, что им суждена общая радость и общее горе, начиная с этого мгновения и до того темного дня, когда над одним из них взовьется погребальное пламя.

Вдруг возле шнеки раздался знакомый вопль Горюшки и тут же всплеск воды: зазевавшись, он сорвался со штевня и упал в воду. Взвизгнула Догада, ахнула Загляда, Середа и Тормод прервали; беседу и вскочили на ноги. Но Снэульв стоял ближе к воде. В один миг оказавшись под штевнем, где воды было ему по колено, он выловил Горюшку, который бултыхался, на мелководье, как лягушка. Смеясь, Снэульв подхватил его под мышки и высоко поднял на вытянутых руках. Вода ручейком стекала с Горюшки и с журчанием падала обратно в реку. Снэульв смеялся, смеялись и Загляда, и Догада, и корабельщики, и Кетиль. Один Спех смотрел со шнеки и не смеялся, пытаясь понять, что же это за человек, который то толкает людей в огонь, а то вылавливает чужих детей из воды.

Выходя с Горюшкой на руках на берег, Снэульв что-то весело крикнул ему.

– Он говорит, что не только ваши люди умеют спасать из воды, – перевел Тормод. И от себя продолжил, с беспокойством глядя на свесившегося с борта шнеки Спеха: – А ежели ты, славный любимец дочерей Эгира[139], тоже хочешь упасть со снеккья[140], то Тормод Исбьерн не полезет тебя спасать. Я старый и толстый, а вода…

– Вельми мокрый! – закончил Кетиль.

Едва Снэульв опустил Горюшку на песок, как Догада тут же налетела на братца, стянула с него серую рубашонку и принялась ее выжимать. Загляда помогала ей, а Снэульв сёл на бревно, отряхивая воду с ног, обутых в узкие кожаные сапоги и обвязанные тонкими ремешками под коленом, и сам смеялся над своим подвигом.

– Домой пойдем, горе мое! – восклицала Догада, бесполезно пытаясь успокоить привычно ревущего братца.

За всем этим шумом никто не заметил, как со стороны города к ним приблизилось несколько человек. Предсказание Тормода оказалось верным – сегодня у него не было отбоя от гостей.

– День добрый вам, люди! – вдруг произнес совсем рядом голос на северном языке. К отдыхающим корабельщикам подходил высокий светловолосый и светлобородый человек в красном плаще с золотой отделкой на груди. – У Оддлейва ярла мне сказали, что здесь я найду Тормода Белого Медведя.

– Тебе верно сказали, – отозвался Тормод. – Это я. А кто ты такой и зачем ты меня искал?

– У меня к тебе важное дело.

– Тогда присядь. – Тормод показал ему на толстое бревно напротив своего. – Мы не в палатах ярла, и я не могу предложить тебе скамью с резной доской, но о важном деле не годится говорить на ногах.

– Меня не напугает и простое бревно. – Кивком поблагодарив за приглашение, гость сел, вокруг него сели четверо его спутников. Все они походили по виду на воинов. Сам светлобородый держался так уверенно и властно, что старый корабельщик сразу понял – к нему пожаловал большой человек.

– Мое имя – Ингольв сын Асбьерна, – продолжал тот, и Тормод понимающе закивал: имя Ингольва Трудного Гостя знали почти все варяги в землях Верхней Руси. – Я хочу вернуться на родину, в Свеаланд, и мне нужен корабль.

– И это должен быть боевой корабль, если я хоть что-то понимаю, – подхватил Тормод. – Я не знаю и не спрашиваю, почему ты ушел из Хольмгарда, но мне не думается, что ты собираешься торговать мельничными жерновами.

– Что бы ни заставило меня уйти из Хольмгарда – я ушел оттуда не с пустыми руками. Мне нужен хороший боевой корабль, и я заплачу тебе за него не меньше, чем он будет стоить. Сколько времени тебе понадобится?

– А сколько времени тебе понадобиться, чтобы достать твое серебро?

– Дойти до крепости ярла – оно там. – Ингольв не выказал удивления, но едва заметно усмехнулся. – Или ты колдун и строишь корабли пением заклинаний?

– Я не колдун, поет мой топор, а не я. Но едва ли найдется в Гардах другой корабельщик, умеющий резать на кораблях такие же сильные руны! А времени мне потребуется еще меньше, чем тебе. Мой корабль у тебя за спиной.

Ингольв обернулся. Позади него шагах в десяти темнела бревенчатая громада корабельного сарая.

– Ты слышал что-нибудь про Откеля Щетину? – продолжал Тормод, довольный, что удивил знатного гостя. – Еще в прошлом году он заказал мне построить для него хороший боевой корабль. Корабль был готов, и пусть видят Ньерд и Ран – лучше я едва ли делал. Откель умер и погребен возле Сюрнеса. И я не всякому отдам моего «Медведя». Но ты мне кажешься достойным хозяином для него, если правда все то, что я о тебе слышал. Посмотри, достоин ли он тебя.

Поднявшись, Тормод стал шарить в просторном кожаном кошеле, отыскивая нужный ключ. Ингольв пошел за ним к дверям сарая. Его полуопущенные веки поднялись, серые глаза заблестели любопытством и нетерпением, как у жениха, которого ведут поглядеть на будущую невесту. Возможность так быстро получить корабль, не тратя времени на долгое ожидание, казалась ему добрым предзнаменованием, обещавшим большую удачу в будущем. Четверо его спутников, Снэульв с Заглядой, Ило и любопытная Догада – все потянулись за ними.

Тормод открыл замок, люди Ингольва отвели тяжелые створки дверей. В просторном сарае стоял корабль – длинный, узкий, с низкими ровными бортами, на которых в одну линию разместились четырнадцать скамей для гребцов. Оба штевня его резко вздымались вверх, как волны в бурю, на переднем красовалась медвежья голова с оскаленной пастью. Штевни и борт были украшены искусной резьбой. Корабль казался чудовищем, заключенным в плен и томящимся в ожидании свободы. Даже здесь, в тесной полутьме сарая, он выглядел живым, полным силы, рвущимся к неудержимому вольному бегу, полету по волнам.

Длинноволосый парень, пришедший с Ингольвом, изумленно просвистел, гости разразились радостными восклицаниями. Ингольв молча обошел «Медведя» со всех сторон, потрогал обшивку, железные заклепки, присмотрелся к швам.

– Если он так же хорош в плавании, как красив, то лучшего корабля у меня не было никогда, – сказал он наконец. – Но в нем двадцать восемь скамей, а у меня только тридцать девять человек.

– Мне думается, что с твоей славой и моим кораблем ты легко наберешь еще столько же и даже больше, – уверенно ответил Тормод. – Уже здесь, в Альдейгье, немало найдется желающих присоединиться к тебе.

Ингольв помедлил с ответом. Он не хотел набирать людей поспешно, но «Медведь» был слишком хорош. Второй раз такая удача может и не выпасть. Она тоже обижается, если ею пренебрегают.

– Мы испытаем его, – решил наконец Ингольв. – И если я не ошибаюсь, то боги послали мне большую удачу!

– У русов говорят: нельзя продавать поросенка в мешке! – ответил Тормод. Он старался сохранить невозмутимость, но по его круглому лицу было видно, как доволен он похвалой такого знатного воина. – Ты можешь испытать его когда захочешь. Недаром Похититель Меда[141] учил нас:


День хвали вечером,

жен – на костре,

меч – после битвы[142].


То же и о корабле можно сказать – хвали его на берегу после плавания.

– Мы придем завтра. Будь на рассвете здесь – и твой «Медведь» расправит крылья! У тебя есть к нему весла?

– Ах, как я посмотреть хочу! – воскликнула Загляда, пока Тормод сговаривался с Ингольвом о завтрашнем испытании.

Она с самых первых дней наблюдала, как дружина Тормода работает над постройкой «Медведя», день за днем следила, как опадает шелуха стружек и из бревна вытаивает медвежья голова для штевня, такая устрашающая и прекрасная в своей грозной силе. «Медведь» был дорог ей не намного меньше, чем самому Тормоду, и увидеть его в плавании давно было ее горячим желанием.

– А кто тебе помешает? – спросил Снэульв. Он тоже не мог оторвать глаз от корабля и побороть зависти к Ингольву, который будет им владеть. – Приходи завтра, посмотрим вместе.

– И я хочу! – заявил Горюшко, уже немного обсохший.

–А тебя не возьмут! – отрезала Догада. – Ты неудачливый.


На другое утро Загляда поднялась до света – так она боялась опоздать. Ни игрищ и хороводов, ни свадеб подруг она не ждала с таким нетерпением, как испытания «Медведя». Прекрасный корабль на широкой спине Волхова, Снэульв – столько радости ей давно не приходилось переживать. Спустившись из горницы, она тихонько разбудила Тормода, стараясь больше никого не потревожить. Отцу и домочадцам она ничего не сказала вчера – едва ли им понравится, что она пойдет опять к варягам. Хорошо еще, что Тармо и Тойво с родичами сразу после погребения Сури уехали домой в поселок.

Возле корабельного сарая их уже поджидала толпа народа. Вся дружина Ингольва пришла посмотреть на свой будущий корабль и с нетерпением ждала мастера. С Ингольвом пришли из Княщины Снэульв и Кетиль с Ило, пришел еще кое-кто из людей ярла. Про лучший корабль Тормода Белого Медведя в Ладоге ходило немало разговоров, и многим хотелось посмотреть на него.

Двери сарая распахнули во всю ширь, и «Медведь» вырвался наконец из досадного заточения. Сорок пар рук быстро скатили его к воде, и Ингольв первым взобрался на борт. Его люди разбирали весла. Тормод и Снэульв помогли Загляде забраться на корабль, и у нее дух занимался от радостного волнения.

– Корабль еще не освящен, но мы возьмем с собой эту деву! – крикнул Тормод Ингольву. – Пока ты не принесешь жертвы, она послужит оберегом!

Ингольв усмехнулся и согласно махнул рукой.

Множество сильных рук принялось толкать борта и корму, «Медведь» рванулся вперед и закачался на воде. Со смехом и радостными криками варяги взбирались на борт, рассаживались по скамьям. Загляда стояла вместе с Тормодом посередине, возле мачты, и у нее даже голова немного кружилась от ощущения волны под ногами. Она и волновалась за «Медведя», и была уверена в успехе.

Одна скамья возле самой кормы осталась свободной.

– Торгильсу не хватает пары! – закричали люди Ингольва.

– Позволь мне! – Снэульв торопливо шагнул к Ингольву. – Может быть, ты доверишь мне весло? Сам Эйрик Победоносный доверял весло моему отцу!

Ингольв быстрым внимательным взглядом окинул худощавую, но сильную фигуру молодого свея.

– Отчего же нет? Я думаю, люди Оддлейва ярла не хуже других управляются с веслами.

Может быть, он вспомнил о том, что ему нужны будут еще люди. И о том, что здесь найдутся желающие пойти с ним.

Едва дослушав и не трудясь исправить его ошибку, Снэульв кинулся к свободному месту. Иной глупец посмеялся бы: ишь, как быстро побежал занимать место на корме! Но Ингольв не был глупцом, и, смеяться не стал. А Снэульв не видел причин стыдиться кормового весла. Он был горд, но не тщеславен, и не требовал себе больше почета, чем имел право. На чужом корабле было бы глупо лезть вперед. И почетнее сидеть с кормовым веслом на добром корабле у славного вожака, чем с носовым – у дрянного.

Легко развернувшись, «Медведь» встал хвостом к городу и поплыл вниз по течению Волхова. Здесь, ниже Ладоги, простора могучей реки хватало даже для большого боевого корабля – даже огромный дрэки без труда прошел бы здесь. Плавание на стругах до Новгорода и обратно было почти ничем по сравнению с быстрым и легким скольжением большого подвижного корабля. Для Загляды было настоящим наслаждением стоять возле мачты, подставив лицо свежему речному ветру, и смотреть вперед. «Медведь» легко покачивался на, речной волне, и у Загляды сладко замирало сердце, щеки горели, она улыбалась от радости, счастливая, что пришла сюда. Ингольв и Тормод разговаривали о чем-то на носу, поглаживали резной борт, и Ингольв был очень доволен – красота, корабля не обманула. На руле сидел тот длинноволосый парень с надменным лицом и узкими зеленоватыми глазами. Сейчас он казался сосредоточенным, словно он прислушивался к чему-то глубокому внутри себя.

Слева промелькнула Велеша, и немало народа из гостей святилища сбегалось к берегу поглядеть на плывущий корабль. Загляда и не заметила, как позади осталось почти пятнадцать верст и впереди показалось широкое пространство Нево-озера.

Ложе Ящера волновалось, безбрежное на вид, как море. Серые волны сердито катились по ветру, словно Подводный Господин гневался. Но Загляде не было страшно – «Медведь» казался подходящим соперником даже для Ящера. На выходе из Волхова в озеро Ингольв бросил в воду несколько серебряных монет и велел разворачивать парус. Ветер дул от берега, и скоро «Медведь», развернув полосатое красно-синее крыло из толстой шерсти, помчался прямо в безбрежный простор. Загляда задохнулась от волнения – ей казалось, что вот так, на крыльях, они и полетят теперь прямо в море – то самое море, на берегах которого родились все эти люди, от Тормода до Ингольва, и которого ей никогда не приходились видеть.

Довольно долго «Медведь» кружился вдали от берегов, ловко боролся с волнами, поворачивался, шел то по ветру, то против. Ингольв хотел знать все, на что способен его будущий корабль, даже сам взялся за руль. Наконец, медвежья голова на штевне повернулась к берегу. Пристав в удобном месте возле устья Волхова, дружина Ингольва устроилась передохнуть, развела костер, достала съестные припасы.

– Боги свели нас с тобой! – говорил Ингольв Тормоду. – Таким кораблем владеет не всякий конунг. Сегодня же я передам тебе серебро и надеюсь, ты так же не найдешь в нем изъяна, как я не нашел изъяна в этом корабле!

Загляда и Снэульв сидели в стороне, под деревьями. Плавание было слишком долгим для девушки и под конец утомило ее. Озябнув на озере, Загляда дремала, прислонившись головой к дереву, завернувшись в плащ Снэульва. А Снэульв сидел, опираясь руками о колени, и не сводил глаз с «Медведя». Каждый дренг мечтает со временем иметь такой корабль. Хозяин «Медведя» по праву будет не только зваться, но и чувствовать себя полновластным морским конунгом[143]. Снэульву уже виделись просторы морей, чужие города со всеми их богатствами. Не только Тормод умел разбираться в людях. И Снэульв без труда догадался, что Ингольв не собирается менять заячьи шкурки из Бьярмаланда на соль и серебро. И такой стюриман казался Снэульву гораздо привлекательнее, чем осторожный и благоразумный Асмунд Рейнландский.

– Скажи мне, Саглейд! – вдруг услышала Загляда и подняла голову. То, что Снэульв постарался выговорить ее русское имя вместо удобного для скандинавов прозвища Береза Серебра, означало, что Снэульв собирается спросить что-то важное.

–Что?

– Скажи мне, – повторил Снэульв, глядя не на нее, а на «Медведя» в воде возле берега. – Как полагается по вашим обычаям – когда приходят свататься, спрашивают согласия самой девушки?

Загляда не сразу сообразила, к чему это, а потом ей разом стало жарко.

– Да, – осторожно ответила она. – А у вас разве нет?

– Когда как. Смотря насколько родичи уважают девушку и насколько верят ее нраву и разуму. Ты очень красивая, и отец твой – уважаемый человек. Наверное, к тебе многие сватаются?

– Бывало.

– И твой отец спрашивал тебя?

– Спрашивал. Мой отец меня любит. Он мне счастья хочет.

Загляду смущал этот разговор, и все же она хотела, чтобы Снэульв понял– ему нечего опасаться несогласия Милуты, если сама Загляда не отвергнет его сватовства.

– Твой отец —добрый человек. Но я не буду его спрашивать! Не надо быть ясновидящим, чтобы угадать его ответ. Он скажет, что не для того шестнадцать лет растил и берег свою единственную дочь, чтобы отдать ее такому голодранцу, как я!

Загляда хотела остановить его, но Снэульв непреклонно продолжал, повернувшись и глядя прямо ей в глаза:

– Да и сам я не допущу, чтобы люди говорили: Снэульв сын Эйольва, проживает добро своей жены! Я заплачу за тебя вено, как полагается, не меньше, чем заплатил бы любой достойный человек. И сейчас я хочу спросить у тебя самой: ты хочешь быть моей женой?

Загляда молчала. Это все произошло так быстро – подумать только, ведь они свиделись сегодня только в четвертый раз! И все же ей казалось, что мало кого на свете она понимает лучше, чем Снэульва. И что боги предназначили их друг другу, чтобы делить горе и радость до самой смерти. Каждый его взгляд, каждое его движение глубоко и сильно отзывались в ней, и это ощущение близости даже на расстоянии казалось знаком судьбы.

– Что ты скажешь? – повторил Снэульв, глядя ей в глаза.

– Я скажу – пусть у нас будет одна судьба, – тихо ответила Загляда. Тормод рассказывал ей, что именно так отвечают невесты в северных странах. При этом он глубоко вздыхал, но Загляда верила, что ей этот обет принесет счастье. – Вот, возьми.

Она стянула с руки гладкий серебряный браслет и подала Снэульву:

– У нас так обручаются.

Снэульв снял с пальца кольцо, данное ему Асмундом за поединок, и взамен подал Загляде.

– А у нас мужчина дарит невесте кольцо. Правда, – Снэульв усмехнулся, и Загляда тоже улыбнулась, – я сам получил его не так-то давно, но другого у меня нет. Дай я сам.

Он взял руку Загляды и стал перекручивать золотую проволоку, чтобы колечко стало меньше и не упало с тонкого пальца девушки. Его волосы касались ее лица, и Загляда поцеловала его в щеку. Ей уже казалось, что они двое – одно и то же. Наверно, это и есть то счастье, о котором каждая девушка просит богиню Ладу.

– Но все это будет не так уж скоро! – сказал Снэульв, окончив перекручивать кольцо, но не выпуская руки Загляды. Видно, за эти мгновения он тоже успел подумать о многом – о сватовстве, о свадьбе, о доме и даже о детях. – У Асмунда я не скоро разбогатею.

– А у Оддлейва ярла? – с надеждой спросила Загляда.

– Люди Оддлейва получают эйрир в год, да еще немного мехами после сбора дани. С такими доходами, наша свадьба будет не раньше, чем мы оба поседеем.

– Что же делать?

– Мне нужно найти себе другого стюримана. Такого, с кем можно разбогатеть побыстрее.

Снэульв посмотрел на Ингольва. И Загляда поняла, о чем он думает.

– Ты будешь ждать меня два года? – спросил Снэульв, снова повернувшись к ней и крепче сжимая ее руку. – Твой отец не заставит тебя выйти за другого?

– Нет, – просто ответила Загляда. – Я буду тебя ждать.

Ингольв уже поднял своих людей, прогоревший костер затоптали, дружина снова поднималась на корабль, Тормод звал Загляду. Снэульв отвел ее к берегу и помог подняться на борт. Спрыгнув на днище корабля вслед за ней, он вдруг положил руку ей на плечо и тихо сказал в самое ухо:

– А если ты выйдешь за другого, я сделаю тебя вдовой.

Загляда оглянулась, хотела посмотреть ему в глаза, проверить, не шутка ли это. Но Снэульв уже отвернулся и взялся за весло.

Когда «Медведь» был втащен обратно в сарай и заперт, Снэульв подошел к Ингольву.

– Послушай-ка, Ингольв ярл! – окликнул он.

Тот обернулся. Сейчас лицо его казалось открытым и веселым, он был доволен испытанием корабля и очень радовался своему приобретению.

– Что ты хочешь? – весело спросил Ингольв. – Как тебя зовут?

– Меня зовут Снэульв сын Эйольва. Не хочешь ли ты послушать вису в честь этого корабля?

– Отчего же нет? Я не скальд, но не отказываюсь от добрых песен.

Люди Ингольва собрались вокруг, заметив, что чужой дренг слишком долго разговаривает с их предводителем. А Снэульв начал:


Долго в плену томился

Конь дороги тюленей,[144]

Видрир посоха битвы[145]

Фенрира мачты[146]избавил.


Путь Властителя Ратей

Много обоих прославит.

Грозный медведь пучины[147]

Дуба сражений достоин.[148]


– Хорошо сказано! – одобрил Ингольв. Ему понравился стих, в котором воздавалась хвала и ему самому, и его новому кораблю. – Оддлейву ярлу повезло с людьми – они умеют и держать весло, и слагать стихи.

– И сражаться, – дополнил Снэульв. – Но тебе не стоит завидовать Оддлейву ярлу – я не его человек. Но я хотел бы стать твоим человеком, если тебе это понравится.

– Не его? – Ингольв поднял брови. – А чей же? Я видел тебя в Конунгаберге.

– Я ходил туда узнать, не возьмет ли Оддлейв меня в свою дружину. Но теперь я вижу, что мне больше подойдет такой стюриман, как ты.

Ингольв внимательно окинул взглядом его фигуру и лицо, заглянул в глаза, как будто хотел разом узнать, что за человек перед ним. Загляда, спрятавшись за плечо Тормода, чтобы не показаться мужчинам навязчивой, с волнением ждала конца этого разговора. Душа ее была в смятении. Ей не хотелось скоро расставаться со Снэульвом, но она знала, чего хочет он сам, и не могла желать ему неудачи.

– Я вижу, тебе очень нужно найти себе стюримана, – сказал наконец Ингольв. – А чем не угодил тебе прежний?

Снэульв коротко рассказал о своем поединке с Тойво, из-за которого Асмунд не хотел брать его в чудские леса. Ингольв выслушал его и усмехнулся:

– Почему-то мне не думается, что подобное случилось с тобой впервые. По твоей речи слышно, что ты родился недалеко от моей родины, от берегов озера Лег. Это так?

– Так, – Снэульв кивнул. Он не собирался просить покровительства на том основании, что они —соплеменники, но если Ингольв помянул об этом сам, зачем же отказываться? – Я родился в Седерманланде.

– А почему ты уехал оттуда?

– Потому что один человек там очень хорошо узнал, что после смерти моего отца у него осталась не только дочь, но и сын, – ответил Снэульв, глядя в глаза Ингольву. И тот прекрасно понял, что означают эти слова.

– Уж я не упрекну тебя в том, что ты не трус, – чуть помолчав, сказал Ингольв.– Я собираюсь вернуться в Свеаланд. И если будет нужно, ты убедишься, что я не даю моих людей в обиду. И хотя Вальбранду не очень-то понравится, что в дружине заведется еще один скальд, – Ингольв нашел взглядом длинноволосого щеголя и усмехнулся, – я все же беру тебя.

Вальбранд равнодушно пожал плечами – он слышал вису Снэульва и не боялся его соперничества. А у Снэульва чуть-чуть порозовели щеки – только так и обнаружилось, как много значит для него этот разговор и как он рад удаче. Сейчас он благословлял богов, приведших Ингольва Трудного Гостя в Альдейгью именно сейчас.

Попрощавшись с Тормодом, Ингольв со своими людьми пошел назад в Княщину, которую варяги называли Конунгаберг – Гора Конунга. Прощались Ингольв и корабельщик ненадолго – сегодня же вечером Тормод должен был прийти к Оддлейву ярлу, у которого гостил Ингольв, и там при свидетелях получить серебро и передать права на «Медведя».

– Вот видишь! – ликовала Загляда. – Тебе было видение, что у «Медведя» будет достойный хозяин! Так и вышло! Лучше и не придумаешь!

– Я. тоже рад! – с довольным видом соглашался Тормод. – Мой «Медведь» застоялся в своем сарае! Пусть бегает на воле! Уж у Ингольва он не заскучает! С таким хозяином «Медведь» полакает воды изо всех морей, сколько их ни есть на свете! И ему придется потрудиться – Ингольв нагрузит ему на спину немало добычи! А уж если ему где поранят лапу или бок, пусть опять приходит ко мне —уж я-то его вылечу! Так и скажи Ингольву!

Последние слова предназначались Снэульву. Взглянув на него, Загляда погрустнела: она и хотела бы радоваться, что Снэульв добился желаемого, но ведь через несколько дней он уедет! Уедет на два года! Да и кто знает, вернется ли? Ведь та добыча, о которой уже мечтал Тормод, не сама упадет на спину «Медведю». Многие воины славно бьются, но рассказывать об их доблести приходится другим…

– Ты сам ему передашь сегодня вечером, – отозвался Снэульв. – А я сейчас пойду к ярлу. Надо сказать ему, что я нашел себе другого вожака. Ты пойдешь со мной? – спросил он у Загляды.

– Пойду, – скрывая печаль, ответила Загляда. Под угрозой такой близкой разлуки ей хотелось как можно больше побыть с ним. – Мне надо его жене поклониться – ведь отец мой уедет, я без присмотра, без защиты остаюсь!

– Неправда! – возмутился Тормод. – Ты забыла, что у тебя есть Белый Медведь?

Снэульв и Загляда пошли вверх по берегу, к Княщине. Тормод сел на бревно, словно хотел отдохнуть перед дорогой домой. Кетиль опустился рядом с ним. Наблюдательный норвежец видел, что в глазах его седого друга поселилась печаль.

– Не только! – ответил Тормоду Кетиль, провожая глазами парня и девушку. Ему казалось, что истоки у печали корабельщика крылись именно здесь. – Если я понимаю хоть что-нибудь, у нее еще есть Снежный Волк. Когда твой «Медведь» выбирался из берлоги, у Лебяжьебелой было серебряное обручье, а у Снежного Фенрира – золотое кольцо. Теперь же наоборот. И даже самый глупый из великанов поймет, что это означает. Мало кто скажет, что для дочери богатого купца это будет хороший брак…

– От судьбы не уйдешь! – ответил Тормод пословицей, наиболее почитаемой в северных странах, и вздохнул. – Знаешь, как говорил Высокий? Вот послушай:


Никто за любовь никогда

осуждать другого не должен;

часто мудрец опутан любовью,

глупцу непонятной[149].


– Где уж мне знать древнюю мудрость? – Кетиль повел могучим плечом. – Это ты у нас мудрец, знаешь песни и руны. А я простой хирдман[150]

– Ты не знаешь, Железный Бок, как я люблю мою Березу Серебра, – почти не слушая, добавил Тормод, все еще глядя вслед уходящей девушке. – У меня ведь на всем свете нет никого, кроме нее. И если я увижу ее счастливой, я спокойно пойду строить корабли для Отца Ратей…

Прошло четыре дня, и туманным утром Тормод Белый Медведь пришел проводить в далекий путь своего «Медведя». С ним пришла Загляда, зябко кутаясь в плащ. До последнего мгновения она не сводила глаз со Снэульва, стараясь запомнить каждое его движение. Они попрощались вчера, а сейчас он старался не смотреть на нее. Расставание и ему обходилось недешево, но мужчине не служат утешением слезы, а показать новому предводителю и дружине печаль из-за женщины – недостойно. Снэульв был немного хмур, но спокоен, и никто, даже Вальбранд, неприметно наблюдавший за ним, не заметил ничего особенного.

Поднимаясь на корабль, Ингольв вдруг поскользнулся, сорвался, попал обеими ногами в воду и промок по пояс. Дружина его разразилась возгласами – падение вожака перед походом никак нельзя считать доброй приметой.

– Это ничего! – крикнул Тормод, подходя ближе. – Земля Альдейгьи не хочет отпускать Ингольва, хоть он и зовется Трудным Гостем. Он полюбился здешним богам. Они приглашают его вернуться скорей.

Ингольв, взобравшись-таки на корабль, благодарно помахал Тормоду рукой. Он был весел и сам смеялся над своим купанием, не позволяя дружине видеть в нем дурной знак. Предсказание корабельщика пришлось ему кстати. И даже Загляда улыбнулась – ведь вместе с Ингольвом вернется и Снэульв. И никогда еще она сильнее не желала, чтобы пророчество Тормода сбылось.

Корабль оттолкнули от берега, «Медведь» выскользнул на середину реки, расправил крылья-весла и резво побежал вниз по течению. Тормод любовался со стороны его легким бегом, но грусть стоящей рядом Загляды не давала ему радоваться в полную силу. Уже много лет он радовался ее радостям и печалился ее печалью и постепенно забыл свои.

А Загляда смотрела на быстро удаляющийся корабль, и ей казалось, что ее связывает с ним какая-то нить. Чем дальше уходит корабль, унося от нее Снэульва, тем сильнее эта нить стягивала ее сердце. Эти недолгие дни не просто подарили ей кольцо взамен обручья. Что-то большое и важное сдвинулось в ее душе. Раньше Загляда была последней, самой свежей почкой на ветке могучего дерева рода. А теперь, когда она думала о себе и Снэульве, то видела себя и его стоящими у истока ручья – маленького, но чистого, звонкого, полного сил! Пройдет время, и он превратится в могучую широкую реку, не меньше Волхова. От них пойдет новый род. Каждая человеческая пара, произошедшая от Аска и Эмблы[151], от Одинца и Девы[152], повторяет их путь.

Утро постепенно яснело, но Загляде не хотелось смотреть вокруг. Чего хорошего можно увидеть, если Снэульва здесь нет и она не увидит больше его высокую худощавую фигуру, широкую в плечах и тонкую в поясе, светловолосую голову, не услышит негромкий голос, чуть хрипловатый и все же самый приятный на свете?

– Послушай, Лёбяжьебелая! – раздался вдруг позади нее голос Ило.

Торопливо смахнув со щеки слезу, Загляда обернулась. Маленький Тролль стоял позади и смотрел на нее с непривычной серьезностью, без следа обычного плутоватого ехидства.

– Послушай, что я тебе расскажу, – продолжал он. – Это Снэульв вчера рассказал мне, велел запомнить и пересказать тебе, когда они уплывут. Вот слушай.

И Маленький Тролль принялся повторять на память, глядя на реку, вслед уплывшему кораблю:


Юная роща нарядов[153]

Радость мою сгубила.

Мечут острые стрелы

Взоры Лебяжьебелой.


Сколько ни вытянут боги

Ратных дорог «Медведю»,

Вовеки скальд не обронит

Березы колец[154]подарка.


Это уже было слишком: Загляда уткнулась в грудь Тормоду и заплакала. Белый Медведь обнял ее, гладил по голове и бормотал какие-то слова, тяжко вздыхая. Если бы все его искусство и неисчислимые предания и песни, которые он знал, могли бы ее утешить, он не пожалел бы ничего. Но прав был Премудрый Отец Богов: на свете нет худшей хвори, чем томление духа.

После разлуки со Снэульвом Загляде жаль было скоро прощаться и с отцом, но теперь она никак не могла поехать с ним в чудь. Она обручена – золотое кольцо на пальце напоминало ей об этом каждый миг. Да и сама она не хотела думать ни о чем другом. Так пусть и чудины не ждут, что она может когда-то войти в их род, – этого не будет.

Через несколько дней после отплытия «Медведя» Милута со своими людьми оставил Ладогу и отправился в леса. Дорогу им указывал Кауко, нарочно для этого оставленный Тармо в Ладоге. Спеху позволили взять на свою лошадь Мансикку, и он был доволен не меньше, чем княжич Заревик, везущий домой добытую Денницу-Зарю.

Стоя на крыльце, Загляда слушала, как постепенно смолкают за воротами конский топот и голоса отъезжающих. Ей казалось, что теперь ее покинули все, и она тянулась к Тормоду, словно он был последним близким ей человеком на всем свете. Ей почему-то вспомнилось, как десять лет назад она впервые увидела его. «Придет Белый Медведь!» – пообещал ей утром отец, и она весь день подглядывала в щелочку ворот, не идет ли к ним страшный мохнатый зверь. Увидев всего-навсего плотного, толстоватого иноземца, она была даже разочарована, но скоро он показался ей забавным. Он так смешно коверкал словенские слова, приносил ей страшных зверей и смешных человечков, вырезанных из дерева, и называл их непонятными словами – турсы[155] и тролли[156]. А как она испугалась того пожара, во время которого Тормод своими руками помогал раскатывать по бревнышку свой дом, чтобы не выгорел целый конец! Милута привел его ночевать, черного от копоти с обгорелыми волосами и бородой, и Загляда сама перевязывала ему обожженные руки. Норвежец так и прижился у них на дворе. И теперь Загляда благодарила богов за тот пожар, подаривший ей верного друга.

Мысли о чудинах, к которым поехал отец, она старалась гнать прочь. Увидев, что она не приехала, Тармо, конечно, откажется от мысли сосватать ее для Тойво. Вспоминать чудского жениха Загляде было неприятно, как будто она была повинна в его прыжке с ладьи, в болезни, в злополучном поединке со Снэульвом. И уж конечно, в неуспехе сватовства – эту вину свалить было больше не на кого, разве что на Ладу и Макошь. И теперь, проводив отца, Загляда надеялась, что больше никогда не увидит беглеца с варяжской ладьи.


Разве так нужно обручаться?

«Хотел бы я, сын мой, чтобы ты нашел себе невесту и посватался». – «Я и сам об этом подумываю, отец. А кто есть у тебя на примете?» – «У Сигурда Лосося есть дочь, ее зовут Торбьерг. Это красивая и умная девушка. Не посвататься ли тебе к ней?» – «Я во всем послушаю тебя, отец, ведь ты не посоветуешь мне ничего плохого».

«Есть у нас дело к тебе, Сигурд. Мы приехали сватать твою дочь Торбьерг за моего сына Хроальда». – «Вы люди достойные, и я не откажусь породниться с вами. Но что ты выделишь сыну?» – «Он получит от меня хорошую землю на Березовом Мысу и половину нашего торгового корабля, который сейчас в плавании». – «Я обдумал ваши условия. Дочь моя получит в приданое шестьсот локтей сукна[157], а в доме мужа ее состояние должно увеличиться на одну треть. Если же у вас будут наследники, то все имущество будет вам обоим принадлежать поровну». – «Мы согласны. Теперь можно позвать свидетелей».

Свидетели! Снэульв усмехался своим мыслям, равномерно сгибаясь над веслом. Серебряного обручья не было видно под кожаным рукавом, но Снэульв все время чувствовал его у себя на руке. Альдейгья давным-давно исчезла позади, и «Медведь», миновав суровое Нево-озеро, плыл по низовьям широкой реки меж лесистых, почти необитаемых берегов, где лишь изредка попадались убогие домишки и рыбачьи долбленки финнов. Даже думая о будущем, Снэульв то и дело возвращался мыслями к лебяжьебелой славянской деве, обещавшей ждать его. Отца давно нет среди живых – сватать ему невесту некому. И пусть у их сговора не было свидетелей – обеты их слышала богиня Вар[158]. Когда у человека мало друзей на земле – его не оставят помощью боги. Богиня Сьевн[159] указала ему невесту и склонила к любви ее сердце, хотя мало кто в день драки на торгу поверил бы, что будет так. А богиня Ловн[160], благосклонная к мольбам, способна добиться у Отца Ратей и жены его Фригг[161] позволения соединиться мужчине и женщине, даже если раньше им это было заказано.

– Эй, Вальбранд! – крикнул Ингольв, сидевший на руле. – Ветра все нет. Пора тебе помочь «Медведю».

Вальбранд вышел на нос корабля, на ходу вытягивая волосы из-за пояса сзади, снял с головы повязку, потряс распущенными длинными прядями и протяжным голосом запел заклинание. Огромный орел Хресвельг, сидящий на северном краю неба, в ответ на заклинание расправил гигантские крылья, и свежий резкий ветер вырвался из-под них, пролетел над миром и наполнил красно-синий парус «Медведя». Впереди лежало Зеленое море[162].


Глава 2 | Ветер с Варяжского моря | Глава 4