home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 2

После отъезда из Берестья князя Юрия прошло три недели, а новостей все не было. Но вот однажды перед полуднем, когда в трапезной уже собирали на стол, на улице послышался топот копыт. Из кельи улицу увидеть было нельзя, но Прямислава метнулась к узкому окошку, прорезанному в толстой бревенчатой стене, чтобы услышать хоть что-нибудь. Ежеминутно ожидая новостей, она не пропускала мимо ушей даже скрипа мужицкой телеги, а тут по деревянным плахам Апраксиной улицы топотал, казалось, целый полк!

– Поди, Зорчиха, выйди, узнай! – велела она, обернувшись к няньке. – Кто там едет, откуда?

Та поднялась, оставила чулок, один из тех, что вечно вязала костяной иглой, и хотела уже идти: конечно, за верховым отрядом не угонишься, но Апраксина улица выходит прямо на торг, а уж там-то все узнают еще раньше, чем полк доскачет до детинца.

Но бежать никуда не пришлось: топот смолк возле ворот, и тут же раздался громкий стук. От неожиданности и испуга Прямислава села на лежанку Зорчихи, прямо где стояла у окна. Это за ней! Зачем еще целая дружина будет стучаться в женский монастырь! Князь Юрий прислал за ней! Сообразил, что ему гораздо легче будет отбиваться от разгневанного Вячеслава Владимировича, имея в руках его дочь. Эта мысль давно уже пришла в голову Прямиславе и отчасти повлияла на ее отказ сопровождать мужа, но вот наконец, на горе ей, и князь Юрий додумался до того же самого! И она своим присутствием в Турове свяжет руки родному отцу! Отчего она не сбежала раньше, ведь знала, что это может случиться! Игуменья укрыла бы ее в каком-нибудь другом монастыре. А теперь поздно!

Все это вихрем пронеслось в голове Прямиславы: ей стало совершенно очевидно, как легкомысленно она поступила, оставшись здесь, в Апраксином, хотя знала, что в войне отца и мужа будет отнюдь не на стороне последнего. А придется!

Она вскочила, потом опять села. Наружу вело несколько дверей, но выход за ворота, за высокий тын монастыря, был один-единственный. Деваться ей некуда, и, если князь Юрий прислал за ней людей, ей придется поехать с ними. Она внезапно совсем по-другому осознала смысл княжеских браков: тот, кто женится, получает не просто жену, а заложницу. Зачем, зачем отец отдал ее в залог?

Она развязала платок, сбросила его, пригладила волосы, потом опять повязала платок, но затянула слишком туго, он стал ее душить, и она снова развязала узел. Зорчиха смотрела на нее в недоумении. Прямиславе хотелось бежать во двор, но ноги не слушались, и она сидела на лежанке, терзая ни в чем не повинный платок. В мыслях билось: как же ей поступить? Если она решительно откажется ехать, посмеют ли Юрьевы люди увезти ее силой? Ведь это будет оскорблением не только для нее, но и для игуменьи Евфимии! Если та со своим посохом встанет на пороге, решатся ли Юрьевы посланцы ее оттолкнуть? Но посчитает ли игуменья себя вправе отказать мужу, желающему забрать собственную жену?

«Скажу, что хочу постриг принять! – пронеслось в голове Прямиславы. Никогда раньше она не думала о монашестве, но сейчас эта неожиданная мысль показалась ей спасением. – Тогда не откажет».

Это действительно был выход: игуменья очень любила рассказывать, как сама с детских лет чувствовала призвание служить Богу и приняла постриг в возрасте четырнадцати лет. Правда, княжну-бесприданницу, отец которой погиб в борьбе за власть, в миру ничего хорошего и не ожидало.

Ободренная решением, которое избавляло ее от участи заложницы, Прямислава встала и сделала шаг к двери. Но тут дверь открылась и вбежала послушница Кристина, или Крестя, как ее звали, поскольку ей было всего-то шестнадцать лет. Мать ее уже постриглась в этом же монастыре и звалась сестрой Софронией, а Крестя пока оставалась послушницей и ходила в линялом подряснике, из-под которого виднелась простая исподняя рубаха, и в черном платке.

– Княгиня! Приехали к тебе! – вытаращив глаза, воскликнула она. – Матушка Евфимия послала, чтобы ты вышла! От князя Вячеслава!

– Что? – Прямиславе показалось, что она ослышалась. – От кого?

– От туров… Ну, от батюшки твоего, от князя Вячеслава Владимировича, люди приехали! К тебе, говорят.

Прямислава опять села. От князя Вячеслава? От отца? Но что это значит? И правда ли это? Способ разобраться был только один: встать наконец и выйти.

Гости ждали ее в трапезной, там, где застали игуменью. Прямиславе сразу бросилось в глаза лицо Милюты Веченича, воеводы ее отца, которого она не видела все эти семь лет и от самого вида которого на нее вдруг пахнуло далеким, почти забытым временем, какой-то прошлой, утраченной жизнью. Боярину Милюте было уже под пятьдесят, но его волосы и борода оставались русыми, глаза из-под черных бровей смотрели умно и зорко, а весь его облик был полон силы и бодрости. Он сразу увидел вошедшую, но не спешил ее приветствовать, вглядываясь и пытаясь понять, та ли это, за кем его послали. За прошедшие семь лет дочь Вячеслава Владимировича изменилась гораздо больше, чем он! Провожали они тоненькую девочку с зареванным лицом, а теперь перед ним стояла рослая, стройная девушка с русой косой до пояса. С этой девушкой он не был знаком, но ее высокий, умный лоб, большие голубые глаза и черты лица так ясно напоминали князя Вячеслава, что сомневаться было нечего. Боярин Милюта изумлялся этой великой перемене, хотя, конечно, понимал, что за семь лет девочка не могла не измениться.

– Здорова будь, княжна! – наконец поклонился он ей, и у нее потеплело на сердце, когда она услышала его голос и слово «княжна». – Выросла-то ты как, Вячеславна! Прямо как березка стала!

– Здравствуй и ты, боярин! – Она улыбнулась, кланяясь в ответ. – Ты-то вовсе не изменился, такой же молодец! – сказала она, подходя ближе. – Будет тебе и обед, и баня, и постель, только ты уж не томи меня, скажи: с чем приехал? Что батюшка? Где он? Здоров?

– Здоров князь Вячеслав и тебе того же желает! – Милюта Веченич кивнул и погладил бороду. – Он теперь в селе Ивлянке, на Припяти. На Туров идем. Знаешь ведь про наши дела?

– Как не знать! Когда же вы из Венгрии успели? Ведь это какая даль!

– Да мы и в Венгрию не успели, только до Галича и добрались. Там нас и новости застали. Не все в Турове предатели, слава Богу, есть еще те, кто помнят, кому крест целовали. Боярин Воинег Державич нам вслед сына послал, тот и рассказал, что надо назад поворачивать. Вот мы и повернули. Теперь домой идем, воров взашей гнать. Во Владимире торговые гости здешние говорили, что с собой в Туров князь Юрий холопок взял, а жену оставил, а нам и это на руку. Раз, говорит князь Вячеслав, не умел князь Юрий ценить нашей дружбы, так и поделом… Ну да батюшка тебе сам все расскажет. Собирайся, княжна, до Турова еще ехать долго, а ждать нам некогда.

– Прямо сейчас и поедем? – Прямислава едва верила в такой поворот событий.

– Прямо сейчас, чего ждать-то?

– Ты что же это, воевода, жену у мужа увезти хочешь? – Игуменья Евфимия, до сих пор молча их слушавшая, нахмурилась. – Что князь Юрий-то скажет на это? Кого Бог соединил, того человек не разлучает!

Но Прямиславу ее слова не смутили. Сообразив, что она прямо сейчас вырвется из монастыря и уже на днях увидит отца, она пришла ее в такой восторг, что ей хотелось визжать и прыгать. Игуменья не имела власти задержать княгиню, а ее одобрение Прямиславу не волновало.

– Не знаю, матушка, – спокойно ответил игуменье боярин Милюта. – Я за князя не решаю.

– Хочет с дочерью повидаться, если рядом оказался, пусть повидается, какой в этом грех? – добродушно посочувствовал отец Селивестр, монастырский духовник. Он понимал, что не все так просто, но делал вид, что ничего особенного не происходит.

Игуменья подозрительно посматривала то на одного, то на другого, не зная, на что решиться. Отец Селивестр бросил ей многозначительный взгляд: незачем, матушка, на неприятности нарываться.

– Уж кого Бог соединил… – повторила она. – Зачем же Вячеслав Владимирович это придумал? Хочет повидаться – пусть приезжает, мы всегда гостям рады. А княгине надо бы к мужу собираться, он над ней голова.

– Это, матушка, не нашего ума дело, это дело княжье, – ответил игуменье боярин Милюта. – Князь Вячеслав велел мне к нему дочку доставить, я доставлю. А кто кому голова – не мое дело.

Он говорил спокойно, миролюбиво, но в этом уверенном «доставлю» слышалась твердая решимость исполнить поручение. Игуменья умолкла, вспомнив, что ей, при ее сане, не вполне уместно вмешиваться в мирское дело.

– С кем же ты поедешь? Одна нянька будет провожать? – озадаченно спросила она. – С одной нянькой, как сирота какая-нибудь? Хоть Крестю вот возьми! – Взгляд ее упал на юную послушницу, которая стояла поодаль, якобы на случай, что ее услуги понадобятся, а на самом деле с любопытством ловя каждое слово. – Она тебя проводит, а там вместе назад. Или… – Игуменья колебалась, не зная, придется ли Прямиславе вернуться сюда. – Как там Бог велит… Может, в Туров поедешь… Ну, пришлешь ее ко мне, как не нужна будет. А то нехорошо так: скажут, игуменья одну отпустила, как сироту какую-нибудь…

– Спасибо, матушка, – коротко поблагодарила Прямислава.

Пока Зорчиха собирала пожитки, для женщин отыскали кибитку. После обеда тронулись в путь. Никто их не задерживал: юные князья Юрий и Вячеслав то ли не успели вовремя узнать об отъезде княгини, то ли не решились вмешиваться. Игуменья Евфимия благословила в дорогу, и вот уже кибитка выехала на разбитые плахи Апраксиной улицы. Прямислава смотрела в окошко, и сердце у нее учащенно билось. Она не помнила ни Смоленска, в котором родилась, ни Турова, из которого ее выдавали замуж, и Берестье стало для нее почти родным городом, единственным, который она знала и к которому привыкла. Как часто за эти семь лет она проходила здесь пешком под охраной одной только няньки, а теперь ее провожает целый отряд с воеводой! Еще сегодня утром она не догадывалась, что ей придется так скоро покинуть не только монастырь, но и Берестье. Надолго ли? Или навсегда? Едет ли она всего лишь повидаться с отцом, или судьба ее, казалось бы навек определенная еще в детстве, решительно меняется?

– Дружба-то вся, выходит, врозь! – бормотала Зорчиха. – Дружба врозь, и родство все врозь.

Прямислава молчала. Родство тем и трудно, что родичи жаждут владеть наследством общего предка и все имеют право на одно и то же. Вокруг Киева, Новгорода, всех русских городов вечно кипит соперничество. Кто старше: младший брат прежнего князя или его сын? Один указывает на более близкую степень родства, а другой на свои седые волосы, и каждый отстаивает свое право. А так как дядя нередко бывает моложе племянника, а двоюродный дед может оказаться ровесником внука, то разобрать, кто ближе к вожделенному престолу, порой мудрено. Кто мечом дотянется, тот и владей.

И ярости, с которой дерутся эти родичи, могли бы позавидовать злейшие враги.

Но вот Берестье давно осталось позади, начинались сумерки, а отряд все ехал. Зорчиха дремала, а Прямиславу разбирало беспокойство. Судя по личику Крести, едва видному в темноте кибитки, по ее вздохам и по тому, как она елозила на своем месте, ей тоже было нехорошо. За эти семь лет Прямислава ни разу не проводила ночи вне стен Апраксина монастыря, а бедная Крестя давно свыклась с мыслью, что ни в каком другом месте ей отныне не ночевать – до тех самых пор, пока из кельи не переложат рабу Божию в могилку. Оказаться ночью посреди чиста поля им обеим было непривычно и тревожно, и хотелось поскорее найти хоть какой-нибудь ночлег. Вид бескрайнего темнеющего неба, свежий ветер на просторе и далекие крики ночных птиц в роще сами по себе были для них приключением.

– Потерпи, княжна, скоро отдыхать будем! – К их кибитке приблизился верхом боярин Милюта. – Ждет ведь нас князь Вячеслав, вот я и хочу засветло побольше проехать, чтобы завтра хоть к ночи на месте быть. По-хорошему, тут дороги на три дня, да ведь поспешать надо! У нас еще Туров впереди.

– Бог милостив, поспеем! Торопливый! – ворчала Зорчиха, когда воевода отъехал. – Не ехать же в такую темень, тут шею-то себе свернешь, не заметишь!

Но они все ехали, чуть ли не на ощупь, пока не добрались до маленького сельца из пяти-шести дворов. Где-то внизу текла невидимая речка, над обрывом поднимались вершины огромных старых ив. Деревья качали на ночном ветру своими растрепанными головами, и непривычной к такому Прямиславе было жутко на них смотреть. Даже вспомнилась Баба-яга, про которую Зорчиха рассказывала ей еще дома, в Смоленске. И маленькие избушки под растрепанными, перекошенными соломенными крышами казались такими же загадочными и жутковатыми, как изба Бабы-яги, где на каждом колу тына висела человеческая голова. Громкий стук, который подняли кмети боярина Милюты, колотя во все двери разом, быстро вернул княгиню к действительности. За маленькими окошками уже угасли последние лучины, там все спали, и двери открывались весьма неохотно. В моргающих со сна, хмурых смердах в длинных серых рубашках уже не было ничего жуткого или загадочного; нежданным гостям не слишком обрадовались, но с вооруженным отрядом не поспоришь. Вскоре Ростиславу, Крестю и Зорчиху уже ввели в одну из избушек. Полусонные, недовольные и встревоженные хозяева столпились в заднем углу у печки, мигая при свете лучины, дети таращили глаза на незнакомых.

– Ступай во двор, отец, в телеге поспишь, не зима! – уверенно распоряжался боярин Милюта. – Не ворчи, заплатим. Завтра на рассвете дальше поедем, никто вас не тронет. Ну, давай, шевелись, у меня люди устали!

Было душно, утварь выглядела убого, и Прямислава удивилась бы, если бы узнала, что для них выбрали самую лучшую избу во всем селе. Освобожденную хозяйскую лежанку предоставили женщинам, кмети заняли полати и лавки. Прямислава и Крестя с сомнением оглядывали тощие подушки и помятые одеяла, пахнущие чужими людьми, но выбирать не приходилось: очень хотелось спать. Не считая позабытого детства, та и другая впервые укладывались спать где-то кроме старой привычной кельи. Крестя приткнулась к стенке, Прямислава улеглась в середине, а заботливый боярин Милюта поверх жалкого хозяйского одеяла накрыл их двумя теплыми шерстяными плащами.

Огонь погасили, все стихло. Но Прямиславе не скоро удалось заснуть: непривычная обстановка, возбуждение от поездки, мысли о прошлом и догадки о будущем не давали ей покоя, и она лежала, чутко прислушиваясь ко всем звукам, скрипам и шорохам. Наверняка здесь водится домовой… Он – за печкой, а в подполе – кикимора, маленькая, тощенькая, с мышиной мордочкой и птичьими лапками… Воспитанная на смеси древних поверий и Священного Писания, Прямислава была смутно убеждена, что в монастыре мелкая нечисть жить не смеет, но жилища мирян кишат ею, и сейчас, ночуя в доме, не защищенном сенью монастырской церкви, она чувствовала себя как в стане врага. Ей даже было боязно открыть глаза, чтобы не увидеть на полу маленькую тень какого-нибудь бесовского отродья. «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери, преподобных и Богоносных отец наших и всех святых… Чур меня!» Молитв она знала много, и под привычное успокоительное бормотание внутреннего голоса Прямислава стала потихоньку погружаться в сон.

Назавтра тоже ехали целый день, только в обед остановились перекусить. Боярин Милюта торопился как мог, не жалея коней, но опять стемнело, и он был вынужден признать, что и сегодня они до Ивлянки не доедут.

– Вот ведь уже Припять! – Раздосадованный боярин показывал плетью куда-то в темноту, но Прямислава не могла разглядеть реку. – Чуть-чуть осталось ехать-то! Ну да делать нечего, придется опять у смердов ночевать.

Опять стучали в низкие двери, будили хозяев, но сегодня Прямислава так устала, что ей было не до того, чтобы разглядывать избушки и утварь. Глаза слипались, голова клонилась, она не хотела даже есть, а мечтала только о том, чтобы побыстрее оказаться на лежанке.

Она заснула раньше, чем Зорчиха укрыла ее и сняла с княжны башмаки. А потом вдруг проснулась – казалось, всего через минуту после того, как заснула. Что-то происходило: кто-то из мужчин метался по тесной избе, налетая в темноте на утварь и товарищей, кто-то бранился, а снаружи тоже слышался шум.

– Мирята, живо! – распоряжался боярин Милюта, и один из кметей распахнул двери. Одной рукой он одергивал рубаху, а второй перехватывал поудобнее меч в ножнах, который среди другого оружия с вечера был положен у изголовья.

Вместе с ночной свежестью внутрь ворвались голоса и стук копыт.

– Здесь! Вон кони! – До слуха долетали обрывки выкриков, и Прямислава приподнялась, убежденная, что им эти новые гости ничего хорошего не несут.

Чьи-то шаги звучали уже перед крыльцом; Мирята, как был в одной рубахе, выхватил меч и грубо крикнул кому-то:

– Кто такие? Куда лезешь?

– Вот он, туровский! – ответило сразу несколько голосов. – Где княгиня?

При этом слове Прямислава вскочила, схватила платье и стала торопливо его натягивать. В темноте она никак не могла разобраться с рукавами, понять, где зад, а где перед, и верхняя рубаха казалась ей слишком тесной. Она торопилась, сама не зная, то ли хочет пытаться бежать, то ли просто стыдно показываться на глаза чужим людям в одной исподней рубахе. Растрепавшиеся волосы лезли в глаза, и, только одевшись, она уже на ощупь поняла, что схватила не свою рубаху, а Крестин подрясник. Крестя и Зорчиха тихо охали в темноте, но не смели встать, потому что Милютины кмети носились по избе, налетая друг на друга, торопливо одевались, хватали оружие и бежали наружу. Было почти темно, выбивать или раздувать огонь было некогда, и только открытая дверь давала немного света. Со двора доносились крики и даже звон оружия.

– Кто такие? Что за люди? – кричал с порога в темноту боярин Милюта, без сапог, но с мечом в одной руке и щитом в другой. – Кого леший принес?

– Ты, что ли, от князя Вячеслава? – отвечал ему незнакомый голос. – Ты Юрьеву княгиню везешь?

– Кто я и куда еду, сам знаю, а всякому черту не докладываюсь! – гневно отвечал боярин Милюта. – Чего надо?

– Мы от князя Юрия Ярославича берестейского, велено нам княгиню Юрия туровского вернуть в Берестье! – слышалось в ответ. – Где она?

– Не твое собачье дело!

– Не говоришь, так мы сами найдем!

– Ну, поищи, если такой скорый!

– Нехорошо, Милюта Веченич, жену от мужа увозить! – заговорил кто-то еще, видимо знакомый с боярином. – Князь Юрий ее своим братьям оставил на сохраненье, вот-вот пришлет за ней, а ее нет! Увезли! Нехорошо! Нехорошо жену у мужа увозить! Отдай княгиню, и разойдемся мирно! Зачем нам биться, как будто мы поганые половцы, кровь христианскую проливать!

– Хорошо ты говоришь, Мирон Жирославич, заслушаться можно! – Боярин Милюта хмыкнул, не сдвинувшись, однако, ни на волос. – Что твой епископ в соборе! А меня князь Вячеслав за его дочерью послал, и я ему его дочь привезу! И пусть у него князь Юрий спрашивает свою жену, если сумеет! Ты-то чего лезешь, голову под меч подставляешь? Забыл, как встречались под Владимиром? Видно, раны твои зажили, опять на рожон лезешь, в чужое дело суешься?

– Отойди, Милюта, Богом тебя прошу, не толкай на грех! – ответил прежний голос, но теперь в нем слышалась явная угроза. – Не отдашь миром княгиню, кровь твоя на тебе же будет!

Вместо ответа боярин Милюта бросился на него с мечом, и тут же на дворе завязалась схватка. Прямислава наконец сообразила: это люди не ее мужа, а другого князя Юрия, того, тринадцатилетнего, что остался в Берестье. Как видно, он все же догадался снарядить за ней погоню. А может, подсказал кто.

Изба почти опустела, стало тихо, только Крестя тихо причитала, шаря в темноте в поисках своего платья. Прямислава торопливо обувалась и приглаживала волосы. Она готова была бежать пешком в темную весеннюю ночь, только бы не попасть в руки берестейцев, которые хотели вернуть ее в город. Ее отец уже где-то близко, а значит, спасение рядом.

Зорчиха возилась у печки, пытаясь раздуть лучину. Прямислава, кое-как завязав ремешки башмаков, на ощупь стала пробираться к раскрытым дверям, чтобы выглянуть во двор. Вдруг в сенях мелькнул яркий свет, и Прямислава отшатнулась, заслонив рукой глаза. На пороге стоял мужчина, держа в одной руке факел, а в другой – меч.

– Где княгиня Юрьева? – спросил он, в потемках не разглядев еще, где тут кто. – Здесь она?

Он прошел вперед, факел в его руке осветил лежанку, где сидела испуганная Крестя. Прямислава стояла, прижавшись к стене, в какой-то безумной надежде, что ее не заметят. При виде незнакомца Крестя схватила первое, что попалось под руку – верхнюю рубаху Прямиславы, и прижала ее к себе, не имея времени надеть.

Факел качнулся в сторону Зорчихи, которая так и замерла на коленях у печки, потом пятно света упало на Прямиславу, замершую у стены. Ее скособоченный подрясник и более явный испуг Крести, державшей в руках мирское платье, подсказал мужчине ответ на вопрос, который он им задал.

– Одевайся, княгиня, сейчас поедем! – сказал он, обращаясь к Кресте. – Не бойся, ни вреда, ни обиды тебе не будет. Мы от князя Юрия Ярославича берестейского. Он тебя уважает, да как бы беды не вышло – уедешь, а князь Юрий хватится…

Мужчина говорил отрывисто, ловя ртом воздух, видимо, еще не остыв после схватки во дворе. Было ему лет тридцать с небольшим, его лицо с маленькой бородкой выглядело неглупым и бойким, а выговор явно указывал на новгородское происхождение: он сказал не «сейчас», а «цицяс». В этом ничего удивительного не было, поскольку князья, вечно кочуя с одного стола на другой, набирали в дружины выходцев из самых разных земель. Прямислава никогда раньше его не видела, но и он не знал в лицо Юрьеву княгиню. Должно быть, он только и знал, что Юрий Ярославич не живет с женой по причине ее крайней молодости, и потому из двух девушек выбрал в княгини ту, что показалась моложе.

– А ты сам-то кто будешь? – спросила Прямислава, не давая заговорить Кресте, которая, явно растерявшись, могла неосторожным словом рассеять его заблуждение.

– Я-то? – Мужчина бросил на нее беглый взгляд, но отвечал, обращаясь к Кресте: – Мироном меня крестили. А отец мой, Жирослав Буденич, в дружине у князя Ярослава Святополчича сотником был. А я теперь при князе Давиде Борисовиче, тоже сотню вожу. Спокойна будь, княгиня, мы люди крещеные, не разбойники какие-нибудь. Не обидим. Собирайся и выходи, до Ивлянки ехать не близко. Вся ночь, поди, уйдет.

«Вся ноць…» Однако, он сказал, до Ивлянки? Прямислава подумала, что ослышалась: ведь в селе Ивлянке был ее отец! Но этот, Мирон-сотник, сказал же, что он от князя Юрия, хоть и не того! Зачем же он повезет ее в Ивлянку, к Вячеславу Владимировичу? Не стоило сражаться с дружиной боярина Милюты, чтобы силой отвезти ее в то самое место, куда она направлялась добровольно.

Или князь Вячеслав уже не в Ивлянке?

Сотник Мирон, учтивый человек, тем временем ушел, закрыв за собой дверь, чтобы не мешать княгине собираться. Вот только оставить им свет он не догадался, и Зорчихе пришлось снова копаться в печке ради уголька. Но вот нянька наконец зажгла лучину, Прямислава бросилась к лежанке и выхватила у Крести из рук свою рубаху.

– Вставай! – Она встряхнула одежду, поправила рукав и бросила на лежанку. – Одевайся скорее, что глазищами хлопаешь!

– Как же… – Крестя растерянно смотрела на свой подрясник, надетый на княгиню. – Ты же мое надела…

– Рубаху надевай! Принял он тебя за меня, ну и слава Богу! Побудешь немножко княгиней, ничего тебе не сделается! Не съедят тебя, он же сказал, что не обидит! А я назад к князю Юрию не хочу!

– Да что ты, нельзя, грех-то какой! – Крестя пришла в такой ужас, что даже решилась противоречить княгине. – Из монастыря да мирское платье надеть!

– Ты же еще не пострижена, так что и грех невелик. А если грех, то игуменья отмолит, отец Сильвестр отпустит, я их попрошу. Поговори у меня! – напоследок пригрозила Прямислава, и Крестя нерешительно взялась за рубаху.

– А что толку? – К ним подошла Зорчиха и тоже стала одеваться. В белой рубахе, с длинными распущенными волосами, она напоминала престарелую русалку. – Всех нас и повезут, запрут назад в Апраксином, и что толку, которая из вас княгиня? Не уйдешь ведь!

– Он сказал, нас не в Берестье повезут, а в Ивлянку! – поправила Прямислава. Ее била дрожь, но, к счастью, опасность не лишала ее сил, а, напротив, заставляла лихорадочно искать выход. – В Ивлянку! А там отец!

– С чего бы он тебя повез к князю Вячеславу, когда мужу вернуть хочет?

– Не знаю! Или они не знают, что Вячеслав Владимирович в Ивлянке, или… Ну, не знаю! – У Прямиславы не было времени придумывать внятное объяснение. – Как Бог даст! Да одевайся же ты, тетеря, сейчас опять мужики придут, а ты в одном исподнем сидишь!

Стыд заставил Крестю опомниться, и она зашевелилась.

– Причеши ее! – шепотом распоряжалась Прямислава, торопливо распуская собственную косу, чтобы заплести заново. Черный Крестин платок она уже прибрала, а той подсунула свой, белый, с синей ленточкой по краю.

– Но как же? – Предстоящим превращением Крестя была напугана не меньше, чем самим ночным нападением. – Я не знаю…

– Ничего тебе знать не надо! – убеждала ее Прямислава. – Молчи себе!

– А если что спросят…

– Да кто они такие, чтобы с Юрьевой княгини что-то спрашивать? Не желаешь ты с ними говорить, и все! Да и что им у тебя спрашивать, ты всю жизнь в монастыре прожила… я то есть.

– Я князя Юрия и в глаза-то не видела…

– А я видела, да забыла давно рожу его бесстыжую. Встречу – не узнаю. Да и он не узнает. Поди, сам еще тебя за меня примет!

Эта мысль так позабавила Прямиславу, что она едва не рассмеялась.

– Если что, зови меня Крестей! – велела она напоследок, когда в сенях послышались шаги.

За ними пришел сотник Мирон и был доволен, что княгиня и обе ее челядинки готовы в дорогу.

– Иди, иди, княгиня! – Открыв перед женщинами обе двери и светя факелом, он второй рукой, уже свободной от меча, вытертого и вложенного в ножны, делал приглашающие движения вперед. – Проходи, вон твоя кибитка стоит! Из пожитков чего донести? Помочь?

– Справимся… помогальщик выискался… – ворчала Зорчиха, проходя мимо него с единственным взятым в дорогу коробом.

– А где боярин Милюта? – спросила Прямислава, поддерживая под локоть Крестю. Той, похоже, казалось, что земля треснет под ногами, если она покажется во дворе в мирском платье.

– В реку свалился, утоп, видно, раб Божий! – Мирон торопливо перекрестился. – Сам виноват, мы его добром просили. Бог наказал – грех жену от мужа увозить! Ну, иди, иди, княгиня!

Когда они проходили мимо, он слегка шлепнул Прямиславу по бедру – то ли подгонял, то ли кто его знает… Она вздрогнула, но промолчала: она сейчас не в том положении, чтобы возмущаться.

Во дворе было еще совсем темно, отблески факелов выхватывали из темноты только черную громаду кибитки и лошадей, не успевших толком отдохнуть и недовольных. Чуть поодаль на земле Прямислава мельком заметила что-то темное и вздрогнула – ей показалось, что это мертвое тело кого-то из тех, кто привез ее сюда. Может быть, так оно и было, но вездесущий Мирон уже открыл дверцу кибитки и подсаживал туда их с Крестей и Зорчиху. Похоже, что он торопился.

Село Ивлянка принадлежало самому Юрию Ярославичу, поскольку досталось ему в наследство от отца.

Князь Вячеслав, ожидая свою дочь, не постеснялся занять его, поскольку бессовестный зять в его отсутствие занял Туров. И если захватчик стал бы оправдываться, что его позвало на туровский стол вече, то и Вячеслав Владимирович мог бы сказать, что «вече» села Ивлянки не возражало против его приезда. Свое «согласие» смерды выразили тем, что попрятались по избам, а скотину, щипавшую на лугах первую весеннюю травку, поспешно угнали в лес. Но к тому времени, когда ожидаемая Прямислава Вячеславна приехала, князя Вячеслава здесь уже не было и село было возвращено в распоряжение законной власти. Торопясь, туровцы не брали пленных, а только забрали кое-что из наиболее ценной утвари княжьего двора и съестных припасов.

Сюда же, на княжий двор, сотник Мирон поместил свою добычу – Юрьеву княгиню с двумя ее челядинками. Прямиславе очень хотелось знать, куда девался ее отец и почему он ее не дождался, но следов какой-либо битвы нигде видно не было. Правда, ехать прямо в село сотник Мирон тоже не решился, а сначала, задержав отряд в открытом поле, послал вперед пару кметей. Вернувшись, они о чем-то тихо доложили ему, и он велел трогаться.

Прямислава была до крайности озадачена происходящим. Странно было уже то, что она после ночной остановки продолжает путь в ту же сторону и даже в то же самое место, но в сопровождении совсем других людей, в другой одежде и даже под чужим именем! А если вспомнить, что семь лет она провела в монастыре и не выходила дальше торга и нескольких прилегающих улочек, то станет ясно, с какой смесью тревоги и любопытства она выглядывала из кибитки, жадно рассматривая ничем не примечательные избенки. Село было как село и состояло из полутора десятка избушек, с княжьим двором на горке. Но избушки смердов под соломенными крышами, огородики, выпасы, плетни казались новыми Прямиславе, которая видела нечто подобное только семь лет назад по дороге из Турова в Берестье и чувствовала себя где-то за тридевятью землями.

Вслед за всадниками кибитка поднялась на горку и въехала в ворота княжьего двора. Двор тоже был не из больших, сам князь наезжал сюда редко, разве что во время охот, и проживал тут тиун со своим семейством и с подначальной челядью. Трех пленниц проводили наверх, в горницы. Убранство здесь было небогатое и порядком обветшалое. Распоряжалась в доме женщина лет двадцати семи, рослая, с красивым румяным лицом и густыми черными бровями. На поясе у нее звенела большая связка ключей, указывая на ее почетное и одновременно подневольное положение в доме.

– Вот эта его княгиня? – сразу спросила ключница, жадным взглядом окидывая Крестю. – Да уж, невелика птичка! – с издевкой прибавила она. – Сколько же ей? Пятнадцать-то есть? А так и не выросла, как была недоросточком, так и осталась!

– А тебе-то, матушка, что за дело? – сдержанно-враждебно отозвалась Прямислава. При этом она подчеркнула слово «матушка», давая понять, что ее собеседницу недоросточком уж никак не назовешь.

– Много будешь знать – состаришься! – резко ответила ключница, метнув в ее сторону небрежный взгляд. – Небось Варварой звать?

Прямислава вспыхнула: она не привыкла, чтобы с ней так разговаривали.

– Так и ты знай свои ключи, а в чужое дело не встревай и чужих годов не считай! – гневно ответила она. – Своих хватает – гляди, собьешься считать!

– Без моих ключей, голубка, голодной насидишься со своей княгиней! – бросила ключница, но тут сотник Мирон взял ее за плечи и подтолкнул к дверям, бормоча: «Ступай, ступай!»

Красавица вышла, негодующе фыркая, но, видимо, ее смягчило внимание мужчины, пусть даже выраженное таким образом.

– Ты, раба Божия, не для монастыря нравом уродилась, тебе бы в воеводы! – с дружелюбным упреком обратился к Прямиславе сотник. Похоже, он старался ладить решительно со всеми, с кем ему приходилось иметь дело, и готов был подружиться даже с челядью похищенной княгини.

– А у нее отец воеводой был, – пояснила невозмутимая Зорчиха. – Может, слышал, Орогость Смолижич. Тоже, помнится, сотню водил у князя Юрия.

– Воевода Орогость! – Мирон взял себя за бороду, будто бы в большом изумлении, во все глаза глядя на Прямиславу, словно она внезапно оказалась его родной сестрой. – Как такого человека не знать! (У него получилось «человека», и Прямислава, не привыкшая к новгородскому говору, с трудом удержалась от смеха.) Добрый был муж, отважный, честный! Как же ты в монастырь-то попала, красавица?

– А как воевода сам помер, им с матерью только приданого и осталось, что на два подрясника! – ответила Зорчиха. – Вот и попала.

– Жаль, жаль! – Мирон сочувственно закивал. – Такая девка боевая да красивая! Был бы я не женат, сейчас бы на тебе женился, не сходя с места! Видит Бог!

Прямислава усмехнулась, а Мирон продолжал, видя, что задобрил ее:

– Не бранись ты с Прибавкой, Бог ей судья. Она у князя в чести и в довольстве жила, я еще лет шесть или семь тому приезжал к нему, видел ее, разодета была, что твоя княгиня. А теперь, сама видишь, годы набежали, князь новых нашел, помоложе и покрасивее, да и нрав у нее тяжелый – ну, надоела. Теперь в Ивлянке живет, в ключницах, хоть и почетная должность, а все ей – опала. После княжеских-то палат ходи вот тут, ключами греми.

– С глаз долой, значит? – Зорчиха понимающе кивнула.

– Знаешь, мать, как бывает! – Мирон развел руками. – Вот, живет. А забыть не может, как чуть ли не княгиней в Берестье жила.

– Холопка! – со всем возможным презрением выговорила Прямислава, с ненавистью глядя на дверь, за которой скрылась ключница.

Еще одна! Предшественница той нахалки, которую она видела на торгу! Семь лет назад, наверное, и эта вот так же расхаживала по Берестью, как заморская пава, хвалилась дорогими нарядами и своей властью над князем. Как я, дескать, захочу, так он и сделает! Как раз тогда, когда ее отец и Юрий Ярославич заключили свой непрочный союз, когда ее венчали с князем Юрием. Быть может, в тот самый день, как она, Прямислава Вячеславна, стала берестейской княгиней, он, ее венчанный муж, проводил «брачную ночь» в объятиях этой чернобровой!

– Да уж, знатная, видно, была девка! – Зорчиха тоже посмотрела на дверь, потом на Прямиславу, догадавшись по ее лицу, о чем она думает. – А тебе, княгиня, – нянька посмотрела на Крестю, – одиннадцатый год едва-едва пошел. Конечно, не ты ему была пара, а вроде как она. А теперь срок вышел…

– Ты, княгиня, теперь красавица, а она – тьфу, отопок сношенный! – горячо пустился утешать Крестю сотник Мирон. Его стремление всем угодить даже позабавило бы Прямиславу, если бы она сейчас могла забавляться. – Теперь ее время прошло и не вернется. Пожалеть бы тебе ее, княгиня.

– Ее время прошло – другие завелись! – непримиримо ответила за Крестю Прямислава. – Сам же говоришь!

– Ну, мало ли что я сболтнул по глупости! – охотно отрекся Мирон. – Ведь князь Юрий, поди, и не знает, что жена его расцвела, как цветочек лазоревый! Как увидит он тебя, так и скажет: «Супруга моя любезная, тебя одну я люблю и вовек с тобой не расстанусь!»

В голосе его слышалась такая страсть, как будто не от лица отсутствующего князя Юрия, а от своего собственного он клянется в любви этой испуганной девушке, почти еще подростку, и Прямислава снова усмехнулась.

– Где он, князь Юрий? – спросила она. – Где он сам-то? И когда ты нас, княгиню то есть, к нему отвезешь?

– Сам он к вам приедет. – Воодушевление сотника Мирона разом угасло, как будто он вспомнил нечто, о чем пока не хотел говорить. – Сейчас пока недосуг… Сама знаешь, княгиня, какие там дела творятся… А Прибавки ты не бойся, она хоть и грозна с виду, а все-таки холопка. А ты княгиня. Не гневайся, прости ее, Бог ведь учил прощать. Игуменья, должно быть, в Апраксином тебе это натвердила… А я сам ей скажу, чтобы свое место помнила. Не тревожься, она тебя не обидит! Ну, отдыхай покуда, пойду я. Поди, надоел.

Поклонившись, сотник вышел.

– Мы сами кого хочешь обидим! – пригрозила Прямислава закрывшейся двери. – Будет здесь князь Юрий – холопку продать, первым делом продать, без этого и разговаривать с ним не буду! И запомни! – велела она почему-то Кресте, как будто после появления здесь Юрия Ярославича Крестя еще каким-то образом могла оставаться «княгиней».

А впрочем… Ведь князь Юрий тоже не знает ее в лицо. Прошел день, потом еще один, а Прямислава с двумя своими спутницами все еще жила в селе Ивлянке под присмотром сотника Мирона. Больше никого не было видно. Ключница Прибавка смотрела на приехавших с негодованием, видя в молодой берестейской княгине такую же захватчицу и соперницу, какую Прямислава видела в ней. Но Зорчиха лучше умела к ней подойти и уже на второй день кое-что выяснила. Вячеслав Владимирович действительно стоял в Ивлянке два дня, но потом к нему приехали люди из Турова, и, переговорив с ними, князь Вячеслав заторопился в дорогу.

– От туровских старост были двое, если не врет, да поп один, – так говорила Зорчиха, пересказывая то, что выудила у Прибавы. – Вроде, говорит, раскаялись они в своей измене – видно, узнали, что князь Вячеслав с большой силой на них идет, вот и передумали назад. Обещали ему ворота открыть, чтобы он без битвы в город вошел. А князя Юрия обещали хоть в цепях к нему вывести. Ну, вот он и заторопился, не дождался нас.

– Не дождался, а мы теперь тут сидим! – сердито воскликнула Прямислава, помнившая, что остается, по сути, в руках князя Юрия.

– Кабы знал, что по дороге перехватят, может, и дождался бы! – отвечала Зорчиха. Она раздобыла у Прибавы моток серой пряденой шерсти, и вот в руках у нее снова очутился очередной недовязанный чулок. – А может, и не стал бы ждать. Там, вишь, целый город ворота открывает, а тут мы втроем!

Прямислава вздохнула, но не стала возражать. С детства она привыкла к тому, что борьба за владения составляет главную привязанность и заботу любого князя. Она не удивилась бы, если бы отец сознательно оставил ее в руках мужа, чтобы успеть в Туров, пока тамошний люд не передумал.

– Может, еще все по-старому будет, – добавила Зорчиха. – Еще помирятся и тебя назад в Берестье вернут.

– Ну уж нет! – отрезала Прямислава. – Что я им, мячик тряпичный, чтобы туда-сюда меня кидать? В монастырь уйду, постриг приму, но больше не стерплю, чтобы его холопки мне в глаза смеялись!

– Ну, теперь-то все по-другому пойдет, теперь-то ты выросла, – рассуждала Зорчиха, вытягивая из мотка длинную-предлинную нитку и складывая ее пополам[33]. – И впрямь, пора князю Юрию тебя в дом взять. При такой жене-красавице зачем ему те холопки? Какая холопка против тебя встанет? Прикажи ему всех распродать, а в прислугу старух наберешь! – Зорчиха усмехнулась, и Прямислава с издевкой кивнула:

– Ага, и буду спокойна, только пока ему молодые на глаза не попадаются? Нет уж, не на такую напал! Мне чужих объедков не надо!

– Какие же это объедки? Он твой муж, голубка. Помирится с Вячеславом Владимировичем, будете жить.

Но Прямиславу не радовала возможность такого мира. Каждый раз, видя Прибаву, она не могла не думать: в день их свадьбы муж ее целовал эту женщину и смеялся вместе с ней над «недоросточком». И пусть теперь бывшая любовница доживает век в глухом селе, ее место заняли другие. А она, Прямислава Вячеславна, не хочет занимать свое законное место по наследству от холопок!

– Не утонул бы боярин Милюта, может, мы еще и выбрались бы! – не раз говорила она Зорчихе. – Не мог князь Вячеслав так далеко уехать, чтобы мы не догнали!

Зорчиха только разводила руками и опять бралась за чулок.

Сотник Мирон, похоже, вовсю наслаждался нежданным отдыхом. На другой день, правда, ему пришлось устраивать охоту на тощую весеннюю дичь, чтобы как-то прокормить двадцать человек своих кметей: в селе оставалось к весне не так много припасов, и те почти целиком забрал Вячеслав Владимирович. Но других забот у него не было, и он проводил время то в дружинной избе, то в клети[34], болтая с Прибавой, которая была весьма довольна его вниманием, а иногда поднимался наверх к княгине – проверить, не скучает ли она и не нуждается ли в чем.

– Где же князь Юрий? – спрашивала его Крестя, наученная Прямиславой. – К отцу не отпускает, так почему сам за мной не едет? Где он? В Турове? В Берестье?

– Не знаю, княгиня, не знаю, матушка! – Сотник Мирон разводил руками, и Прямиславе смешно и досадно было слышать, как тридцатилетний мужчина называет «матушкой» девушку неполных шестнадцати лет. – Не дает о себе знать. Да не тревожься, объявится.

– Не было ли там какой битвы, не слышно ли? – спрашивала Зорчиха.

– Не слышно пока! – честно отвечал Мирон, поскольку в село за эти дни не приезжало гонцов ниоткуда. – Как будет что, сразу к вам прибегу, все расскажу.

– Сохрани Бог! – вздыхала Крестя. – А то еще убьют…

– Не тревожься, княгиня! – с неизменным пылом утешал ее преданный Мирон, не уточняя даже, за отца или мужа она боится. – Даже если и будет битва, сохрани Бог, обойдется! Князей не убивают.

– Рассказывай! – оборвала его Прямислава. – А как же князя Мстиславца Святополчича убили, стрелой прямо в грудь? Брата его, князя Ярославца, убили, когда он князя Андрея во Владимире осаждал. А князя Василько теребовльского ослепили!

– Ну, и они тоже – рабы Божьи, всякое случается. – Мирон развел руками. – Так ведь князя Ярославца сам же князь Андрей велел в город внести и в соборе похоронить со всей честью. Ты, Христова невеста, откуда про князей все знаешь?

– Мать игуменья рассказала! – нашлась Прямислава. – Князь Мстиславец ей родной отец был, а под Владимиром мой батюшка воевал.

– Ну, мало ли что там! – Мирон махнул рукой. – А у нас, даст Бог, все обойдется. Спокойна будь, княгиня, живыми все вернутся.

– Боярин Милюта только не вернется уже! – пробормотала Прямислава.

– На все Божья воля! – Мирон развел руками. – Я его и ударил-то плашмя, хотел оглушить только, не хотел кровь христианскую проливать. Разве я упырь какой-нибудь или нехристь поганый? Да он с берега в Припять свалился, а там глубоко под обрывом, видно, омут. Помолись за душу грешную – хороший человек был, сказать нечего.

Отношения с ключницей Прибавой у пленниц складывались далеко не так мирно. Казалось бы, и говорить им было особо не о чем, однако Прямислава встречалась с ней десять раз на дню, и каждая их встреча превращалась в столкновение. Прямиславе вид ключницы напоминал о ее унижении, а Прибава не желала и смотреть на княгиню, во власти которой было продать ее хоть за Хвалынское море. Сама Крестя не вступала с ней в разговоры, но Прямислава не оставляла без ответа ни одного слова ключницы.

– Да что же ты в драку-то лезешь, красавица моя? – усмирял Прибаву сотник Мирон, взявший на себя должность миротворца. – Что нападаешь на девушку? Она – послушница, монахиней будет, а ты, грешная душа, ей проходу не даешь!

– Она-то послушница? Ха-ха! – воскликнула Прибава, уперев руки в бока, где гремела на перекрученном поясе связка ключей. – Где ты видал таких послушниц! Не послушница она, а новая князева любовь, вот она кто! Ты сам-то, воевода, на нее посмотри! У самого небось слюни с клыков капают, да греха боишься, богомольный ты наш!

– Ну, красивая девушка, кто же спорит? Отец ее воеводой был еще у князя Ярослава Ярополчича, зачем же ты ее срамишь? Князь Юрий ее и не видел никогда!

– Ну, увидит! Увозил бы ты ее скорее в Берестье, чего ты мне душу мотаешь? Увози, а то дойдет до греха!

– Не могу я ее в Берестье везти, не было мне от воеводы Нежаты такого приказа!

– Это еще почему? – Под влиянием любопытства Прибава несколько усмирила свой гнев. – Что же ты с ней делать собираешься? Не навек же ее тут поселить, мне на горе!

– Не навек, а на время. В Берестье везти – князю Юрию отдать. А мы еще это поглядим!

– Кому же ты хочешь ее отдать? – удивленно спросила ключница. – Не князю? Себе, что ли, хочешь оставить? – Она недоверчиво усмехнулась.

– Мне Нежата Воинович велел так: привезти в Ивлянку и тут держать, пока на небе не прояснится. Ну, кто кого одолеет: то ли князь Вячеслав, то ли князь Юрий. Если князь Вячеслав Юрия Ярославича из Турова погонит – куда князь Юрий денется? Назад, в Берестье. А мои князья Юрий да Вячеслав тогда куда? Домой, к княгине Марфе, не хочется. Пусть тогда князь Юрий уступает нам Берестье.

– А ему куда деться?

– А он себе у князя Вячеслава другой город выпросит.

– Так ему и дал князь Вячеслав – после всего-то этого!

– Да ведь зять, куда деться! Погневается князь Вячеслав, да и простит, как Бог велел. А чтобы тестя умилостивить, князю Юрию лучше его дочь, свою-то жену, при себе держать. Вот мы ему и отдадим жену, как поклянется от Берестья отступиться.

– А если князь Юрий одолеет и в Турове останется?

– А одолеет, так отвезти к нему всегда успеем. И опять за услугу городочек себе выпросим, хоть какой-нибудь, хоть Мозырь или Несвиж, много ли нам надо? А пока княгиня Юрьева у нас, и киевский князь нас не обидит – ведь она ему внучка. А то вдруг приберет, скажем, Бог князя Юрия – мы с нашим князем Юрием ее обвенчаем.

Прямислава сначала не поняла его, в очередной раз запутавшись в князьях Юриях Ярославичах, а потом поняла и расхохоталась. Мирон задумал выдать ее замуж за младшего Юрия Ярославича, тринадцатилетнего берестейского князя!

– Зря смеешься, девушка! – Мирон чуть ли не обиделся. – Ну, подумаешь, лет на пять она его постарше, эка невидаль! Вон, у нас в дружине кравчий на вдове боярина Антона Кота женился, а она, боярыня Олисава Олексевна, на тринадцать лет его старше – и ничего, живут душа в душу. Всем бы так… Так что ты смотри, красавица, не зли сильно княгиню-то, – предупредил он Прибаву. – Ведь она уже выросла, не тот недоросточек, что в монастыре держали. Теперь она в самой поре, молодая, красивая. Князь Юрий ее полюбит, будет все желания исполнять…

– Первые два месяца!

– А тебе и того хватит, голубка, чтобы в Тмутарокани оказаться, – справедливо заметил Мирон. – Ты уж расстарайся, чтобы она на тебя зла не держала. Я ведь тебе добра хочу, потому и советую.

– Околеть бы ей, проклятой! – в сердцах бросила Прибавка. – Потонуть бы вместе с тем воеводой, какого ты в Припять бросил!

Но боярин Милюта, за которого его невольный убийца был готов от души молиться, вовсе не утонул, поскольку упал с берега не в воду, а на отмель. Там он отлежался и пришел в себя, когда на дороге по высокому берегу Припяти уже стучали копыта Мироновой дружины, увозившей трех пленниц. Не зная, что стало с его собственной дружиной, уцелел ли из нее хоть один человек, боярин Милюта раздумывал недолго. Жизнь, полная превратностей, научила его использовать любую возможность. Здесь же на отмели лежал простой долбленый челнок кого-то из местных рыбаков. Подобрав весло, Милюта столкнул челнок в воду и, преодолевая головокружение, направил его по течению. Там, внизу, лежало село Ивлянка, в котором его ждал князь Вячеслав. Оглушенный, боярин Милюта не сообразил, что похищенных у него женщин увезли не назад, в Берестье, а в ту же сторону и той же дорогой, куда вез их он сам. Для него в Ивлянке был Вячеслав Владимирович, а значит, первая помощь в его неудаче.

Но уплыть ему удалось не так далеко. После сильного удара плоской стороной меча по голове, после полета с высокого берега и удара об отмель он чувствовал себя нехорошо, к тому же ему было нечем подкрепить свои силы, кроме холодной речной воды. Теряя сознание, он даже не заметил, как челнок застрял носом в ветвях старой ивы. Когда Милюта очнулся, был уже вечер. Он лежал возле большого костра, а под головой у него было седло, пахнущее кожей и конским потом. Накрыт он был попоной, вокруг все двигалось и говорило.

– Очнулся, – сказал кто-то рядом, заметив, что Милюта пошевелился. – Видишь, Сеча, и ведуна не понадобилось!

– Дай ему воды, – посоветовал другой голос, и возле Милюты появился простой рог с насечкой, полный той же речной воды.

Милюта глотнул, хотел поблагодарить, поднял голову… и обомлел. Над ним склонилось половецкое лицо – с широкими скулами и узкими глазами.

– Ну, что, жив человек? – на чистейшем русском языке спросил половец. – Ты даешь, рыбак, – еще немного, и сам бы ракам на корм пошел. Откуда взялся-то?

Боярин Милюта моргал, не зная, не мерещится ли ему, не обманывает ли его зрение или слух.

– Постой, княже, а вроде я этого рыбака знаю! – произнес еще один голос. – Вроде у князя Вячеслава Владимировича я его видел. В старшей дружине сидел, вот к чародейке не ходи!

– Уж нет ли самого князя Вячеслава тут поблизости? – спросил половец и даже огляделся, как будто туровский князь мог прятаться за ближайшим кустом. – Может, его уже разбили, пока мы добираемся? Ну, что смотришь, человече? – обратился он к Милюте. – Я ведь тебя уже узнал, Милюта Веченич, а ты меня нет! Ростислав Володаревич я, сын князя Володаря Ростиславича перемышльского. Вы же сами нас звали с собой Туров отбивать. Вот отец меня и послал. Сам хотел, да приболел. Две тысячи копий я вам веду, им собранных. Где Вячеслав Владимирович-то?

Наконец боярин Милюта сумел сесть, и после этого все стало несколько понятней. Его окружали обычные русские лица, и только сам князь Ростислав, возглавлявший перемышльскую дружину, был похож на свою мать-половчанку. Торопясь догнать Вячеслава Владимировича, Ростислав ночевал с войском прямо в поле. Кмети его ловили рыбу на ужин, поскольку с припасами в весеннюю пору было туго у всех, и под ветвями старой ивы нашли челнок с бесчувственным гребцом.

– Не повезло тебе, боярин! – согласился Ростислав, выслушав короткий рассказ Милюты о неудачной поездке за княгиней. – Совсем в руках была, а тут такая незадача! Конечно, князь Юрий догадался, что жену надо держать покрепче, если с тестем мира хочешь!

– А мог и меньшой Юрий Ярославич сообразить, – добавил Милюта. – Ему этот мир больше всех нужен. Если князь Вячеслав себе Туров вернет, князь Юрий назад в Берестье уедет. А тот князь Юрий куда?

– Как вы в них разбираетесь? – Ростислав усмехнулся. – Оба Юрии Ярославичи, да теперь еще оба – берестейские!

– Чья бы корова, княже, мычала! – заметил Милюта. – Самих же вас, Ростиславов, двое!

– Так я – Ростислав Володаревич, а братец мой двоюродный – Ростислав Василькович! А еще у отцова старшего брата, Рюрика Ростиславича, тоже был сын и тоже Ростислав. Да тот в монастырь ушел, а то бы совсем беда! – Ростислав засмеялся.

– А меньшой Юрий, говорят, больше на Священное Писание налегает! – добавил боярин Милюта, вспомнив отзывы Прямиславы.

– И то дело! – весело одобрил Ростислав. – В монастырь пойдет, глядишь, игуменом станет, как наш Ливерий, а то и епископом! Небось сейчас уже больше молитв знает, чем ты, лоб здоровый! А, Звонята? – Он хлопнул товарища по плечу. – Помнишь, как мы с тобой первый псалом учили? Кормилец мой Предибор Добровоевич, Звонятин то есть отец, нас с ним двоих учил читать по Псалтири, с первого псалма! – начал он тут же рассказывать Милюте. – Показывает буквы и долбит: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых, и на пути грешных не ста…» А Звонята букв не разбирает, на слух запоминает. Так весь псалом и выучил. Как велят ему с начала читать – читает, что твой епископ. А раз ткнул ему отец в середину, там, где уже «яко древо насажденное при исходищих вод», а он опять: «Блажен муж, иже не иде…» Так его и поймали!

– Да ну, отстань, придумываешь только! – смущенно отбивался Звонята.

Это был рослый, плечистый, круглолицый парень, не робевший ни в какой схватке и не боявшийся никакого дела. Вот только успехи свои на ниве богословия он почему-то не любил вспоминать.

Кмети вокруг смеялись, поскольку в большинстве уже были знакомы с этой историей.

– Ой, монастырь, монастырь! – вздохнул боярин Милюта. – Запрут нашу княжну опять в Апраксин монастырь, тогда ее оттуда не выцарапаешь! Теперь-то ее игуменья не выпустит, разве что самому Вячеславу Владимировичу отдаст!

– Надо будет – достанем хоть со дна морского! – Князь Ростислав бодро похлопал воеводу по плечу. – Но пока, мне так думается, надо вслед за князем Вячеславом к Турову торопиться. Не съедят ее там в монастыре, а вот ему наши копья пригодятся.

– Это верно… – Боярин Милюта кивнул, подавляя досаду.

Как ни мало ему хотелось возвращаться к князю Вячеславу, не выполнив поручения, он все же понимал, что две тысячи перемышльского войска Вячеславу Владимировичу сейчас нужнее. С этими копьями ему гораздо легче одолеть князя Юрия, а тогда уже нетрудно дочь вернуть, где бы они ни была.

– На заре и поедем! – подбодрил его Ростислав Володаревич. – Коня тебе дам хорошего, отцу Тургебек, родич матери, в подарок прислал. Для себя вел заводного, да с тобой поделюсь, для хорошего человека не жалко.

Боярин Милюта рад был принять его предложение, но наутро, хоть ему и казалось, что он чувствует себя хорошо, при первой же попытке сесть на коня он свалился на траву, как куль. Под сдержанные смешки отроков его подняли и посадили было обратно, но воевода снова покачнулся и опять упал, теперь уже в предупредительно подставленные руки.

– Голову зашиб, сердешный! – пожалел его один из пожилых кметей, Некрутич. – Дня три-четыре полежать бы ему.

– Ну, оставайся-ка с ним пока! – решил Ростислав Володаревич. – Ждать нам некогда. Бери Воронца и Сновида, втроем донесете его до той веси[35], что вчера проезжали. Устройте, велите ходить за ним, на-ко вот… – Князь Ростислав развязал кошель и выбросил на ладонь пару небольших серебряных монеток. – С нами ему не ехать, так не бросать же человека в чистом поле. А там как справитесь, то и догоняйте.

Боярин Милюта во время этого разговора сидел на траве, сжимая голову руками: ему не терпелось ехать за своим князем, но голова так кружилась, что он едва понимал, где небо, где земля. Ни верхом, ни пешком он передвигаться был не в силах, а стать обузой войску, которое направляется на помощь Вячеславу Владимировичу, старый воевода не мог себе позволить.

– Бог милостив, оправишься! – утешал его старый Некрутич, когда перемышльское войско тронулось в путь. – Ты тоже, боярин, не молоденький, повоевал на веку. Кто, говоришь, приложил-то тебя так?

Вскоре после полудня князь Ростислав с дружиной был уже перед Ивлянкой. Появление возле самого села неизвестного войска было для всех его обитателей полной неожиданностью. Помня, что должен оберегать свою добычу как от отца, так и от мужа, сотник Мирон мог только схватиться за бесталанную голову: кони пасутся на лугу, спасаться бегством затруднительно, а сражаться двумя десятками мечей против двух тысяч – глупо. Положившись на Бога и на свое испытанное умение со всеми ладить, Мирон велел не закрывать ворота княжьего двора и даже сам встретил нежданных гостей перед крыльцом. Половецкая внешность ехавшего во главе дружины ничего ему не сказала (как и женщинам, смотревшим из окошка терема), но русский облик остальных убедил в том, что это, по крайней мере, не набег «поганых половцев».

– Это и есть село Ивлянка? – спросил половец, въезжая во двор. Он сразу определил принадлежность Мирона к дружинному сословию и обращался к нему. – Здесь князь Вячеслав Владимирович?

– Откуда здесь Вячеславу Владимировичу быть, если село Ивлянка – владение Юрия Ярославича? – резонно ответил Мирон. – А вы-то кто будете, добрые люди?

– Я – Ростислав Володаревич, сын перемышльского князя Володаря Ростиславича. Я знаю, что это земля князя Юрия, но его тесть Вячеслав Владимирович обещал меня здесь ждать.

– Уехал он, княже. Уж второй день как в Туров уехал.

– Что же он меня не дождался? Ты из его дружины? Не передал ли он мне что-нибудь? – спрашивал князь Ростислав, не сходя с коня.

– Сам-то я, княже, его не видел, – уклончиво отвечал Мирон, первой заботой которого было спровадить ненужных гостей, – а говорят, что приехали к нему из Турова люди и сказали, что Туров раскаялся в своей измене и готов Вячеславу Владимировичу ворота открыть. Вот он и поехал. Только кто же знает, как оно там сложится? Оставить ему здесь было некого, но, видно, если бы мог, то просил бы тебя, Ростислав Володаревич, скорее вслед за ним ехать. Может, пока он доедет, Туров опять передумает или Юрий Ярославич откуда-нибудь помощь получит. Словом, твое войско никак лишним не будет.

– А ты сам-то кто такой, что так о нем заботишься? – спросил князь Ростислав, внимательно оглядывая Мирона с ног до головы. – Новгородец, видать? Неужели Мстислав новгородский младшему брату помощь прислал?

– Я-то кто? – Мирон словно бы удивился, что ему задали такой простой вопрос, но делать было нечего, приходилось отвечать. – Я – Мирон, берестейского князя Юрия Ярославича сотник.

– А тут чего делаешь?

– Да так… По хозяйству… – Мирон слегка развел руками, но Ростислав уже понял его замешательство.

– Наследство, значит, принимаешь? – Он усмехнулся. – Ловок князь Юрий берестейский, хоть и молод.

– Что же ты, Ростислав Володаревич, с коня не сойдешь? – С крыльца спустилась ключница Прибава. В новом красном платке, с ожерельями и бусами в три ряда, видимо, еще из старых князевых подарков, она улыбалась во все лицо, устремив на молодого гостя блестящий обольстительный взгляд. – Нельзя же нам из дома отпустить такого гостя, ничем не угостив! Отдохни малость, Ростислав Володаревич. Князь Юрий с твоим батюшкой всегда в дружбе был, мы и от тебя никакой обиды себе не ожидаем. Прогневается, если мы тебя от порога отпустим, не уважив.

– Да ты что болтаешь, глупая баба! – Мирон не на шутку перепугался, видя, как старается Прибава и с каким интересом ее слушает Ростислав. – Разве нам можно таких гостей принимать? Припасы все подъели, а что осталось, князь Вячеслав увез. Корьем, что ли, сосновым угощать будем?

– Не встревай в чужое дело, Мирон Жирославич! – с досадой прикрикнула Прибава. – За угощенье не бойся. Я хоть все амбары выскребу, а на стол соберу. Не сомневайся, Ростислав Володаревич, найдем чем угостить, голодными не останетесь. Найдем и чем накормить, и где уложить, и чем позабавить!

Она еще раз поклонилась, при этом бросив на Ростислава завлекающе многозначительный взгляд. Ростислав посмотрел на своих воевод, словно советуясь. Отрок Тешила, готовый принять коня, показал ему глазами куда-то вверх. Ростислав поднял голову и успел заметить мелькнувшее в окошке терема женское лицо, которое сразу спряталось. Тешила закивал ему, мимикой изображая что-то очень приятное и обольстительное.

– Раз так, передохнем немного! – решил Ростислав и сошел с коня.

Довольная Прибава повела Ростислава и воевод в гридницу, а Мирон, пропустив их, со всех ног помчался наверх. Не в силах сообразить, что задумала ключница и зачем ей это понадобилось, он жаждал любой ценой уберечь свою добычу от чужих глаз.

В горнице его встретили три встревоженные пленницы. Ни одна из них не знала князя Юрия в лицо настолько хорошо, чтобы быть уверенной, что среди приехавших (насколько можно было разобрать сквозь желтоватые, в тонких трещинках, пластинки оконной слюды) его нет. Но чья еще дружина могла приехать сюда как к себе домой? Ничья, кроме князя Юрия.

Крестя чуть не плакала, представляя, что с ней будет, когда разоблачат ее невольное самозванство, а Зорчиха успокаивала девушку: ничего не будет, поскольку настоящая княгиня Прямислава Вячеславна никуда не исчезла. Сама Прямислава сидела на ларе, бледная и негодующая. Должно быть, Мирон знал, что Юрий Ярославич приедет сюда, потому и повез ее не в Берестье, а в Ивлянку. Она была исполнена такого ожесточения против мужа, что не пожелала бы даже взглянуть на него, если бы он сейчас вошел в горницу.

Однако если он так быстро вернулся, это значит, что в битве за Туров он потерпел неудачу. И что же дальше? Насколько далеко простирается гнев Вячеслава Владимировича? Будет ли он преследовать своего бессовестного зятя или удовольствуется его изгнанием назад в Берестье? И как поведет себя с женой Юрий Ярославич, будучи разбит ее отцом: станет заискивать перед ней или вымещать на ней свою обиду? Прямислава совсем не знала, что за человек ее муж, и на все эти вопросы не могла дать ответа. Да что мужа – она и отца-то совсем не знала, потому что рассталась с ним в ту пору, когда еще не могла судить о его человеческих качествах. Но так или иначе, распущенность, неблагодарность, низость, коварство князя Юрия внушали Прямиславе такое отвращение, что сейчас она снова, как тогда в Апраксином, дала себе слово: лучше в монахини постригусь, но не стану с ним жить!

Когда в горницу вбежал сотник Мирон, Прямислава быстро поднялась ему навстречу. Зорчиха и Крестя тоже встали, на лицах всех трех был написан вопрос.

– Кто это? – сразу спросила Прямислава.

– А леший его знает, прости Господи! – Мирон в отчаянии взмахнул руками и пустился уговаривать: – Отойдите от окна и не выходите никто, пока они здесь! Не показывайтесь, а то далеко ли до греха!

– Да кто это?

– Да половец какой-то свалился на наши головы, Сухман, Одихмантьев сын, будь он неладен! Что я сделаю, если у меня два десятка, а у него две тысячи!

– Две тысячи! – ахнула Зорчиха, знавшая, что такими войсками князья ходят отбивать друг у друга города. – Что за напасть?

– Да кто же это в такой силище! – ахнула Крестя.

– Молись, княгиня, чтобы нас не тронули!

– Пронеси Бог тучу молоком! – Зорчиха перекрестилась и зажала в кулаке оберег на поясе.

Прямислава недоуменно нахмурилась: объяснения Мирона ее не удовлетворили. Пока он сам разговаривал во дворе с приехавшими, она разглядела сквозь слюду половецкое лицо и черноволосую голову главного воеводы, но разглядела также и то, что все остальные там были русские.

– Не выходи к ним, душа моя! – умолял ее Мирон. – Такая красавица, а там кмети! Они ведь не поглядят, что ты послушница и воеводская дочь!

– Чьи кмети-то? Можешь ты толком сказать?

– Да чьи бы они ни были, вам от них добра ждать нечего! Быстрее бы их леший унес. Слава Богу, ночевать не будут.

Мирон убежал, а Прямислава все же подошла к окну и осторожно выглянула. Двор был полон людьми, но вид кметей, заводящих коней в конюшни, ничего ей объяснить не мог. Однако, если бы это был Юрий Ярославич или кто-то из его воевод или союзников, Мирон так бы прямо и сказал. А его молчание на этот счет уже внушало некоторые надежды.

Она обернулась к Зорчихе, собираясь послать ее потихоньку вниз – бабка-челядинка никакого особенного внимания к себе не привлечет, – но за дверью послышался тяжелый железный лязг замка! Предусмотрительный Мирон догадался их запереть!


Глава 1 | Червонная Русь | Глава 3