home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3. Крах империи

Долгое прощание


Я считаю, что XX век закончился 19 — 21 августа 1991 года. И если выборы первого свободно избранного Президента России — событие общенациональное, то провал августовского путча — событие глобальное, планетарное.

XX век по большей части был веком страха. Таких кошмаров, как тоталитаризм и фашизм, кошмар коммунизма, концентрационных лагерей, геноцида, атомной чумы, человечество ещё не знало.

И вот в эти три дня кончился один век, начался другой. Быть может, кому-то такое утверждение покажется слишком оптимистическим, но я в это верю.

Верю, потому что в эти дни рухнула последняя империя. А именно имперская политика и имперское мышление в самом начале века сыграли с человечеством злую шутку, послужили детонатором всех этих процессов.

Однако вслед за «августовской революцией», как её называют (хотя никакая это не революция, а напротив — установление законного, правового порядка в стране), наступили для нашего народа не самые лёгкие дни. Ожидали рая земного, а получили инфляцию, безработицу, экономический шок и политический кризис.

Слишком много сказано слов об этих событиях, снято документальных кадров, написано книг и статей. В результате драматический сюжет августовского путча и его провала превратился в какой-то идеологический штамп. Люди уже с раздражением вспоминают о тех событиях. Как раньше гордились и рассказывали знакомым о ночах, проведённых на баррикадах, так теперь порой хвастают тем, что никуда не пошли, решили из отпуска не возвращаться и вообще участия не принимали. Это стало более модно, что ли.

Рассказывать об этих событиях необходимо. Но — тяжело.


В ночные часы

Наина, Таня и Лена. Моя жена и мои дочери. Мои добрые помощники. После путча я попросил их записать на диктофон свои ощущения, какие-то воспоминания о тех трех августовских днях. Я знал, что некоторые детали со временем напрочь улетучатся из памяти. И вот я включаю диктофон и слышу взволнованный голос Тани…

Таня. Честно говоря, у меня чувство реальной опасности тогда ещё не появилось (речь идёт о событиях утра 19 августа — Б.Е.). На фоне этого чудесного летнего утра… Хотя вокруг дачи уже было очень много ребят с автоматами.

Папа решил ехать. Надел бронежилет и коричневый костюм. У него выглядывали уголки от бронежилета из-под пиджака. Я подошла и поправила, чтобы не было заметно. У меня возникла ужасная, невозможная мысль, что, может быть, я вижу папу в последний раз.

Наина. Я говорю: «Что вы защищаете тут этим бронежилетом? Голова-то открыта. А главное — голова». Но что толку им говорить. Он уезжает, а дети ему: «Папа, вся надежда только на тебя. Только ты сейчас можешь всех спасти». А я говорю: «Слушай, там танки, что толку от того, что вы едете? Танки вас же не пропустят». Он говорит: «Нет, меня они не остановят». И тут мне стало страшно. У меня появилось ощущение, что может случиться все. Когда он уехал, мы были как на иголках. Мы звонили без конца. Доехал, не доехал? Наконец нам позвонили, что он в Белом доме. Это ожидание было целой вечностью.

Мы решили, что надо и нам действовать. Стали передавать в новые адреса написанное в Архангельском обращение к народам России. Потому что уже кто-то сказал, что телефоны не отвечают. Обрыв? Передать успели только в Зеленоград.

Лена. А мы с Лёшей решили найти на дачах факс. На одной даче нашли, стали передавать.

Лёша (Танин муж). Я позвонил к себе на работу, там ведь тоже был факс, и попросил, чтобы и оттуда во все адреса передавали обращение.

Лена. Первый факс прошёл, а второй после одной странички отключился. Дальше не идёт. Мы промучились довольно долго, пытаясь по всем номерам пробиться, но не удалось. Вернулись к себе в дом. А тут уже приехали за нами. Стоял «рафик» и ребята с автоматами. Охрана — Юрий Иванович, Алёша. Мы решили, что отправляем маму с детьми.

Наина. Мы поехали на «рафике» и двинулись какими-то окольными путями.

Таня. Но сначала собрали вещи, я побежала в теплицу — за рассадой мы ухаживали все лето, первый раз посадили там огурцы и помидоры — собрала что можно. Дети притихли, когда увидели людей с автоматами.

Лена. Мы посадили ребят в машину и дали им инструкцию: как только скажет Юрий Иванович, надо ложиться на пол и не спрашивать, почему. Боря спрашивает: «Мама, они в голову стрелять будут?» Вот эта фраза нас потрясла. Я подумала: не знаю, как это все кончится, но ужасно, когда дети задают такие вопросы.

Наина. Когда я сегодня читаю про Грузию, Абхазию, про Осетию и Ингушетию, у меня всегда перед глазами стоят наши дети. В них не стреляли, но и то, что было — ужасно. А на Кавказе, в Нагорном Карабахе, всюду, где льётся детская кровь! И вот когда смотришь, как бабушка, дедушка или мама держит за руку ребёнка и бежит, чтобы спастись, а эти политики что-то там ещё выясняют — такой охватывает гнев!

И ещё меня поразило, как дети вдруг осознали все, абсолютно все и молчали.

Лена. На «Волге» Лёша, Таня и я поехали домой. Пока ехали по Калужскому шоссе, все было тихо. А когда свернули на кольцевую, ехали уже все время мимо танков. Они заняли правую, самую крайнюю полосу и шли один за другим. Было неприятно видеть, как наши же ребята сидят на танках, такие весёлые, улыбающиеся. Мы думали: неужели они будут стрелять? Ведь свои же!..

Лёша. Колонна гигантская шла. Многие машины у них ломались, и они их дружно стаскивали на обочину. По Минскому шоссе доехали до гостиницы «Украина» — перекрыто. Стоят БТРы. Развернулись. Поехали через Шелепихинский мост. Но он тоже был перекрыт. Пришлось ехать через Мневники. В конце концов добрались до Белорусского вокзала, а там уже рядом — дом.

Лена. Когда ехали в районе Филей, возникло ощущение, что все это происходит во сне. Мы в таком напряжении мчимся, достаточно реально осознавая происшедшее. А вокруг люди спокойно идут в магазин. В этих районах на окраинах течёт обычная жизнь.

Лёша. Что на окраинах, если даже в центре у метро женщины спокойно покупали в лавках овощи, арбузы. Казалось, что ничего не происходит.

Лена. Это позже мы сообразили: они же ещё не видели танков, не знали, что на Москву надвигается. Мы приехали домой, зашли в квартиру. Женя Ланцов (сотрудник охраны — Б.Е.) уже был там. И он нам говорит: «Ребята, к окнам не подходите». От этого напряжение усилилось. Не подходить к окнам, не выходить на балкон…

Таня. Лёша в понедельник рвался пойти на работу. Валера у нас был в полёте. Я говорю: «Лёша, ты сейчас единственный у нас мужчина, неизвестно, как все сложится, ситуация такая напряжённая. Я тебя очень прошу, останься, никуда не ходи. Ну, представь, кому-то из женщин плохо станет, мало ли что». И он в понедельник не пошёл на работу, хотя там все его ребята собрались.

Лёша. Страшно было в ночь с понедельника на вторник, когда мы вообще ничего не понимали, а внизу (в комнате для охраны — Б.Е.), помню, ребята из охраны ночевали на полу, их было человек пять. Я по лестнице спускался покурить, они мне говорят: интересные дела, если они нас решат брать — у нас два автомата на пятерых.

Таня. В эту ночь мы не спали. У нас были включены телевизор, радио, мы слушали «Эхо Москвы», Би-би-си.

Ночью я звонила в Белый дом, мне говорили: все нормально, папа практически не спит, он непрерывно работает, настрой боевой. Но больше всего мы боялись за людей у Белого дома.

Лена. У нас во дворе все время стояла военная машина, похожая на хлебный фургон. Все эти дни. Самым тяжёлым для всех нас был вечер 20 августа, когда Станкевич объявил по радио: «Всем женщинам покинуть Белый дом». Вдруг Женя Ланцов заходит и говорит: «Ребята, лучше уехать. Собираем детей».

Таня. Я начала было звонить, выяснять, куда можно уехать. Но Александр Васильевич Коржаков нам сказал: оставайтесь дома. И мы остались.

Вот тут, кстати, у нас впервые вдруг заволновались дети, Боря с Машей. Они все время вели себя идеально, мы их не видели, не слышали, они не просили ни есть, ни пить. А тут Маша подходит и спрашивает: «Таня, а нас не арестуют?» Совершенно серьёзно.

Мы и не могли уехать, везде стояли пикеты по Садовому кольцу. Объявили комендантский час. Мы уложили детей спать в одежде. На всякий случай…


Лезвие бритвы


Как известно, 18 августа я находился в Алма-Ате. Это был важный официальный визит — подписывалось соглашение между Россией и Казахстаном. Визит закончился. Пора улетать. Назарбаев нас не отпускает, уговаривает остаться ещё на час.

После большого торжественного обеда — концерт казахской народной музыки, потом выступает хор, потом ещё хор, ещё… Потом танцевальные коллективы, звучат национальные инструменты, пляшут ярко одетые девушки. И, честно говоря, уже в глазах рябит от всего этого.

Вылет отложили на час. Потом ещё на час. У Нурсултана Абишевича восточное гостеприимство — не навязчивое, а мягкое, деликатное. Но хватка та же.

И вот тут я почувствовал неладное. Какой-то перебор, пережим.

Я в тот день ещё успел искупаться в горной речке. Меня клонило в сон. Перед глазами — сплошные хороводы. А внутри — неясная, безотчётная тревога.

Не думаю, что наша трехчасовая задержка с вылетом из Алма-Аты была случайной. Быть может, что-то прояснится в процессе над ГКЧП. Вот только одна деталь. Один из путчистов, находясь в «Матросской тишине», составил инструкцию своим «подельникам». В ней, в частности, говорится: «Необходимо воспроизвести в ходе следственного и судебного разбирательства… что в беседе с Горбачёвым предусматривался даже вариант, накануне принятия окончательного решения о введении ЧП, уничтожить 18 августа ночью самолёт в воздухе, на котором следовала в Москву делегация Российского правительства во главе с Ельциным из Казахстана…»

Когда я прочёл этот документ, отчётливо вспомнил то ощущение тревоги, непонятного холода в груди. Был ли в действительности такой план или это только фальшивка с целью обмануть следствие — узнать нам вряд ли удастся. Но сейчас, восстанавливая в памяти те дни, я ещё раз убеждаюсь — мы шли по краю пропасти.


Хроника событий

18 августа 1991 года


Уже в восемь утра маршал Язов провёл совещание с высшим военным руководством. Были указаны конкретные части, которые должны войти в Москву утром 19-го. Довольно значительная группа генералов за сутки знала о готовящемся перевороте, хотя и не была посвящена в его детали, в частности об аресте Горбачёва.

В одиннадцать утра Крючков сообщил своим заместителям и начальникам управлений КГБ, что в стране вводится чрезвычайное положение. Силами Третьего главного управления и Управления защиты конституционного строя началось формирование специальных групп для отправки в Прибалтику.

Седьмому управлению поручалось обследовать обстановку вокруг Архангельского, организовать постоянное наблюдение, держать рядом с моей дачей группу захвата.

Своему заместителю Лебедеву Крючков передал список лиц, за которыми надлежало установить слежку, чтобы арестовать их в случае необходимости.

В то же самое время Болдин, Шенин, Варенников вылетели в Форос, чтобы «уговорить» Горбачёва подписать указ о чрезвычайном положении и передаче власти ГКЧП «по состоянию здоровья».

В половине четвёртого в Министерстве обороны у Язова собрались три силовых министра: Язов, Крючков, Пуго (Пуго в этот день вернулся из Крыма, где был на отдыхе).

В семнадцать часов в воздух поднялись два военных вертолёта, чтобы лететь на Валдай — за Лукьяновым.

В восемнадцать все были в сборе, за исключением Янаева, который опоздал на тридцать — сорок минут и явился в Кремль навеселе, и Лукьянова, который уже звонил, что едет с аэродрома.

Машина путча заработала полным ходом.


На Внуковский аэродром мы приземлялись затемно. Машина повезла нас в Архангельское на дачу.

Все мои мысли были заняты предстоящим подписанием Союзного договора. Будут ли республики, и прежде всего Россия, иметь право голоса при решении стратегических задач? Или Горбачёв надеется уравнять радикальную позицию России голосами других, более покладистых республик? Так или иначе, нас ожидало грандиозное событие. Первый этап подписания намечен — я посмотрел на часы — да, уже на завтра, двадцатое августа.

Расслабился, посмотрел в окно. Мимо проносились в темноте посёлки, деревья, столбы. У меня на душе было мирно и спокойно.


Хроника событий

19 августа 1991 года


В четыре утра небольшое подразделение группы «Альфа» во главе с её командиром Карпухиным прибыло в Архангельское. Ещё не зная цели операции, люди в пятнистой форме проложили от шоссе просеку через лес, а затем выслушали по рации бредовую формулировку: по особому сигналу доставить Ельцина «с целью обеспечения безопасности переговоров с советским руководством». Никто ничего не понял. Но пояснений не последовало: приказ о нападении на дачу был к тому времени (в пять утра) отменён лично Крючковым. Он решил не торопить события. Сначала поставить Ельцина вне закона. А потом уже решать, что с ним делать.


В эти ночные часы Горбачёв лихорадочно пытался обдумать произошедшие перемены.

Находиться под домашним арестом, фактически в четырех стенах, не зная, что произойдёт буквально в следующую минуту, было, конечно, очень тяжело. Просто невыносимо.

Чуть позже он решит записать на любительскую видеокамеру короткое заявление с выражением своей позиции по отношению к путчу. Видеокамеру Горбачёву оставили, как и коротковолновый радиоприёмник.

Вероятно, в тот момент, когда я подъезжал к Архангельскому, Горбачёв отчаянно крутил ручки приёмника, перескакивая с волны на волну, пытаясь что-то поймать, хоть какие-то новости. Но новостей о путче не было. Пока. А Горбачёву необходимо было срочно сопоставить то, что ему сказали путчисты, с официальной информацией. Но будет ли она? Может быть, это вообще какая-то провокация?

Самое страшное — это то, что произошла полная консолидация армии, КГБ, милиции. Издавна эти силы являлись самыми грозными, самыми влиятельными в СССР. Над ними всегда был только один контролёр — коммунистическая партия. Сейчас она уже не контролировала ситуацию, она просто участвовала в путче.

Думаю, что для Горбачёва эти часы были самыми страшными. Потому что это были часы полной неизвестности. Полной непредсказуемости.


Итак, путчисты собрались в Кремле.

Основные действующие лица — Крючков, Язов, Шенин, Бакланов, Павлов — встретились на день раньше, 17 августа, на секретном объекте КГБ в районе Юго-Запада столицы. До этого, 6 августа, Крючков привлёк экспертов КГБ к работе над прогнозом о последствиях ввода в стране чрезвычайного положения.

Это уже была не просто абстрактная разработка той или иной стратегической ситуации, которую аналитики КГБ, учитывая, конечно, вкусы и запросы начальства, периодически составляли по заказу свыше. Это был конкретный приказ — обосновать проблемную базу, подготовить главные документы, основные направления будущего переворота.

Риск разглашения конфиденциальной информации был велик, тем более что шеф безопасности привлёк эксперта и из другой структуры, Министерства обороны СССР. Этим экспертом был Павел Грачев, будущий министр обороны России, который во время путча сыграл одну из ключевых ролей, отказавшись поддержать членов ГКЧП.

Однако Крючков шёл на этот риск. Он активно вёл переговоры с представителями КПСС Баклановым и Шениным (первый отвечал за космическую и оборонную промышленность, второй — за партийные кадры, за организационную деятельность). Больше того, Крючков в преддверии путча пошёл на прямые контакты с руководителем горбачевского секретариата Болдиным, одним из самых близких и доверенных лиц Горбачёва!

Тезис о том, что Президент СССР оказался заложником в руках экстремистов, и в частности главного экстремиста Ельцина, Крючков излагал перед достаточно широким кругом лиц, обосновывая необходимость ввода чрезвычайного положения. И не только излагал, но и убеждал, доказывал, втягивал в организацию переворота. Об этом свидетельствуют его необычайно активные — для шефа такого ведомства — встречи с представителями разных структур власти незадолго до путча.

Так рождался этот путч. Путч, который готовился довольно нагло и спокойно. Путч, участники которого почти не боялись ответной реакции, чувствуя под ногами вполне твёрдую почву.

К тому времени у Крючкова под влиянием разных факторов созрела мысль о полной изоляции Горбачёва.

В борьбе с КГБ Горбачёву, как считал Крючков, совершенно не на кого опереться. Генеральный секретарь, а теперь и Президент Советского Союза (правда, избранный каким-то странным путём) завис в невесомости.

Представить эту теорию в общих чертах можно так. Горбачёв уже давно не являлся лидером процесса реформ. Его уступки демократам в ходе ново-огаревских переговоров были вынужденными и в некотором смысле тактическими. Как я уже говорил, загнанный в угол борьбой противоположных политических сил, он сделал этот ход, чтобы выиграть время.

Все многочисленные митинги, которые зимой и весной 91-го будоражили Москву (и в каком-то смысле стимулировали Президента СССР на новые идеи и действия), были, в общем-то, «антигорбачевскими».

С другой стороны, Горбачёв не мог опереться и на парламент, который когда-то был ему послушен. Верховный Совет целиком контролировался Лукьяновым. Противодействие со стороны депутатов и экономической реформе, и новому Союзному договору, и вообще горбачевской «перестройке» не вызывало сомнений. Этот парламент в большинстве своём представлял бывшую советскую номенклатурную элиту, недовольную «перестройкой».

Огромное раздражение назрело и в армии. Причин было масса: конверсия, свёртывание оборонной промышленности, изменение стратегической концепции, уступки Западу в области вооружений, абсолютно неподготовленная передислокация войск из Восточной Германии, вынужденное участие в межнациональных конфликтах, которые подвергали угрозе жизнь и здоровье военнослужащих и их семей.

Наконец, дала трещину и основная опора горбачевской власти — исполнительная вертикаль. Новый премьер Павлов за период с апреля по июнь очень резко обозначил независимость своей позиции, «особое мнение» по многим экономическим и политическим вопросам, противодействие общему курсу горбачевской администрации. Это дало мощный и совершенно неожиданный резонанс. Для того, чтобы «окоротить» зарвавшегося Павлова, у Горбачёва, как вдруг выяснилось, не было никаких средств и возможностей. Не было «верхней структуры», которая бы согласованно принимала жёсткие решения под влиянием Президента. Политбюро было, по сути, легально отстранено от власти. Президентский совет, после ухода оттуда Шеварднадзе, Бакатина, Яковлева, перестал быть тем органом, на который можно было опереться. Компартия раскололась на левых, правых и центристов и была очень недовольна своим официальным лидером.

Горбачёв оказался в одиночестве.

Крючков внимательно изучал ситуацию, сложившуюся вокруг главного «прораба перестройки». Метания Горбачёва между разными политическими силами дорого стоили первому и последнему Президенту СССР.

По агентурным данным, Горбачёв потерял доверие широких слоёв населения и начал терять авторитет у главных западных политиков. В справке КГБ, представленной Крючкову, говорилось, что «…в ближайшем окружении Дж. Буша полагают, что М.С. Горбачёв практически исчерпал свои возможности как лидер такой страны, как СССР… В администрации Буша и правительствах других западных стран пытаются определить возможную кандидатуру на замену Горбачёва»…

Дело не в том, насколько это сообщение КГБ соответствовало действительности, важно, что Крючков явно опирался на эти данные, строя тактику заговора. Тактику не чисто военного, а фактически легального, административного изменения в верхних эшелонах власти — замены «всем надоевшего» Горбачёва.


Вечером 18 августа в Кремле, в кабинете премьер-министра СССР Павлова, им впервые предстояло собраться всем вместе без Горбачёва. Всей «команде президента», которая быстренько договорилась о замене самого тренера.

Так бывает не только в футболе.

И все-таки пойти на заговор было психологически очень трудно. Крючков поделил всех участников событий как бы на три группы: первые вместе с ним принимали основные решения — это были прежде всего представители КПСС Бакланов и Шенин, а также Павлов и Язов, хотя последний все время играл пассивную роль. Вторые осторожными переговорами и намёками втягивались в орбиту ГКЧП. Третьи должны были примкнуть, увидев, какие силы ратуют за чрезвычайное положение. Примкнуть или уйти в сторону.

Но уйти не смог никто. Не хватило ни мужества, ни дальновидности.

Не ушёл Лукьянов. Хотя сразу сказал, что как представитель законодательной власти не может войти в состав ГКЧП, и попросил вычеркнуть его из списка. Затем Лукьянов затих и вместе с остальными стал дожидаться «группы товарищей», которая возвращалась из Крыма после встречи с Горбачёвым. Ждали несколько часов. Главное Крючков уже сообщил. Но все хотели знать детали, хотели увидеть лица говоривших с Горбачёвым, прочитать на этих лицах нечто важное, что не передать словами.

Не ушёл и Янаев. А когда наконец вместе со всеми дождался прилетевших из Фороса сотоварищей и узнал о том, что Горбачёв был резок и категоричен, разом отрубил все концы, связывавшие его с «командой» — видимо, заволновался, и долго не мог заставить себя подписать документы ГКЧП. Но в конце концов подписал.

Так они ломали друг друга…

Последним сломался министр иностранных дел Бессмертных, срочно прилетевший из дома отдыха в Белоруссии, как был, в джинсах и куртке. Он тоже испугался, заговорил о том, что ему не стоит подписывать такие серьёзные документы, ему предстоит общаться с министрами иностранных государств, у него должно быть поле для манёвра. Но и его заставили по линии МИДа поддержать решения ГКЧП.

Здесь было даже не сопротивление, а попытка лавировать, удержаться на двух стульях. Все трое: вице-президент, спикер парламента и министр иностранных дел — сначала слегка отстранившись, затем послушно заплясали под дудку главных организаторов путча.

Почему я так подробно останавливаюсь на этом?

Именно эта «третья группа» лиц, присоединившихся к путчистам уже на последнем этапе, имела какие-то шансы их остановить. И в тот момент, когда Лукьянов просил вычеркнуть его из состава ГКЧП, и когда Янаев тянул с подписанием документов ГКЧП, и даже когда вошёл Бессмертных — все ещё можно было изменить. Но все происходило по законам уголовной банды. Каждого новенького «повязывали», чтобы он уже не мог «выйти из дела». Основным мотивом прилетевших из Крыма заговорщиков было нежелание стать «козлами отпущения». То есть простой страх. Они настаивали на коллективной ответственности, на круговой поруке. И они её добились.

Сказалась и «послушность» руководителей, не привыкших принимать самостоятельные решения. Сказалось и советское воспитание, привычка голосовать единогласно. Сказалась простая человеческая слабость, затертость личности в жерновах власти. Но сказалось и желание этой властью обладать, теперь уже без надоевшего и «доставшего» всех Горбачёва.

Эти люди и решили нашу судьбу на долгие годы вперёд. Их надо «благодарить» за распад Союза, за связанную с этим страшную драму общества. Но об этом — позже…


В Архангельском


Рано утром, часов в семь, в Архангельское приехали рабочие, начали укладывать асфальт. По дорожкам сада ездил внушительный каток. Рабочие в оранжевых жилетах степенно и бережно рассыпали горячий асфальт. Это была старая история, тянувшаяся несколько месяцев. Директор дома отдыха долго бился за этот асфальт со своим начальством. И надо же было такому случиться, чтобы асфальт и рабочих ему дали именно в то утро.

Дорожные рабочие испуганно озирались. Вокруг носились какие-то люди с настоящими автоматами, с возбуждёнными лицами. Приезжали одна за другой чёрные «Волги». Да и за воротами людей и машин было явно больше, чем обычно.

…И я вдруг представил себя на месте этих работяг. Да гори оно огнём, это историческое событие! У нас асфальт стынет!

Как часто бывает в такие страшные дни, погода была просто замечательная. Горячий асфальт пахнет каким-то странным уютом. Уютом дороги.

Разбудила меня в то утро Таня. Влетела в комнату: «Папа, вставай! Переворот!» Ещё не совсем проснувшись, я проговорил: «Это же незаконно». Она начала рассказывать о ГКЧП, о Янаеве, Крючкове… Все это было слишком нелепо. Я сказал: «Вы что, меня разыгрываете?»

Тот же самый вопрос задавали друг другу люди по всей стране. Именно теми же самыми словами. Мы все не верили, что такое возможно. Оказалось — возможно.


А в это время по улицам Москвы сплошной колонной шли бронетранспортёры и танки. Совершалась невероятная по своей бессмысленности акция — в абсолютно мирный город вводились части сразу нескольких мотострелковых и танковых дивизий, другие части стояли на пороге Москвы, стягивались к столице.

Руководители заговора решили ошеломить город огромным количеством военной техники и солдат. Придать ему фронтовой вид. Заставить забиться всех по углам.

Над Москвой в течение нескольких часов стоял непрерывный тяжёлый гул.

«Война?» — хватались за сердце московские старушки.

«Военный переворот», — отвечали более молодые, тоже с трудом осознавая, что случилось.


Члены ГКЧП. Парадокс заключался в том, что это были действительно профессионалы, классные специалисты, исполнители, но при этом почти у каждого был не очень заметный со стороны личностный дефект. Какое-то отклонение в поведении, мышлении, психологии.

Янаев всех поразил на съезде депутатов, когда публично заявил — на вопрос о состоянии здоровья, что хорошо справляется с супружескими обязанностями. Это так называемый вытесненный комплекс неполноценности, когда с детства в чем-то ущербный ребёнок, став взрослым, вдруг начинает себя ощущать сверхполноценным. Именно этот комплекс сверхполноценности помог невыразительному Янаеву занять столь высокое, не по способностям, место в руководстве — он бесконечно долго мог говорить, спорить, навязывать своё мнение с чрезвычайно уверенным видом. Он был как бы рождён для партийной и советской работы. И все же перед первым большим сбором гэкачепистов ему пришлось как следует накачаться с помощью «подручных» средств — уверенности не хватило. Ведь роль в путче ему была уготована заметная…

Крючков — ученик Андропова, прошедший большую школу в наших спецслужбах. И по складу характера, и по роду работы он должен был бы мыслить реалистично, здраво, чётко. Однако Владимир Александрович был заражён «профессиональной болезнью» — банальнейшей шпиономанией. Он постоянно выступал с «закрытыми» сообщениями, клал на стол Горбачёву секретные записки, суть которых была одна: демократы готовят переворот. Демократы — агенты ЦРУ. Америка готовит стратегический план захвата СССР с целью поделить национальные богатства между странами НАТО, уменьшить народонаселение, выкачать недра, оккупировать страну. И так далее. Я не психоаналитик, но похоже, что у Крючкова это был чуть ли не синдром бдительности из его пионерского детства. Понять, по каким законам живёт современный мир, он был уже не в состоянии.

Валентин Павлов. Достаточно сильный финансист, и, безусловно, неглупый человек. На первый взгляд он производил впечатление добродушного увальня: рыхловатый, располневший, с детской стрижкой «ёжиком». Занятно — перед зрачком телекамеры на него нападала какая-то необъяснимая наглость. Он начинал отпускать блатные шутки. Свирепеть и наливаться пунцовой краской. На второй день существования ГКЧП эта его неуравновешенность дала себя знать: Павлов выбыл из строя.

Дмитрий Язов. Фронтовик. Типичный честный служака. Жизнь была жестока к этому маршалу — очень трудное голодное детство, война, ранняя гибель дочери, затем жены, незадолго до путча попала в тяжёлую катастрофу и его вторая жена. Дмитрий Тимофеевич уже не мог, не умел посмотреть на жизнь другими глазами, все воспринимал однозначно-покорно, сквозь угрюмо-казённую призму воинской повинности, приказа.

Нельзя без волнения читать показания детей и членов семьи Бориса Пуго о его последних минутах перед самоубийством. Это настоящая трагедия. «Умный у вас папочка. А купили за пять копеек», — сказал он в приступе отчаяния. Он сломался под грузом свалившейся ответственности.

Вообще трагедию гэкачепистов я воспринимаю как трагедию целой формации государственных служащих, которых система сделала винтиками, лишила каких-то человеческих свойств. Перед лицом новой реальности, когда политику, для того, чтобы остаться им, надо было иметь свои взгляды, свои внутренние правила, индивидуальную речь и поведение, они сломались.

Это трагедия. Но было бы гораздо хуже, если бы жертвами ситуации оказались не они, а мы. Если бы эта формация холодных и роботообразных советских чиновников вернулась к руководству страной.

Пожалуй, единственным среди них человеком, который сохранил холодную и ясную голову, просчитал все, был Лукьянов. Он попытался сохранить себе вариант отхода при любом развитии событий: побеждает ГКЧП — он становится одним из главных идеологических лидеров путчистов, побеждаем мы — он к ГКЧП никакого отношения не имеет, и вообще, он всегда был за законность, он лучший друг Горбачёва.

Конечно, в тот момент, когда ко мне вбежала Таня, никаких особых размышлений у меня не было. Я сидел, вперившись в телеэкран, ещё без рубашки, и изредка посматривал на лица жены и дочерей, сверяя их реакцию со своей.

Все, конечно, были потрясены. Все прекрасно понимали, что произошло.

Наина первой взяла себя в руки. «Боря, кому позвонить?» — спросила она, почти не разжимая губ.

Так начиналось то утро.

…Через десять минут после первого телевизионного сообщения ко мне примчался начальник охраны Коржаков. Он тут же начал расставлять посты, из гаражей стали выводить машины.

Я обзвонил всех, кто был поблизости и мог понадобиться сейчас для работы. Помогала звонить жена. Именно она и дочери в то утро были моими первыми помощниками. Мои женщины не плакали, не сидели потерянно, а сразу начали действовать вместе со мной и другими людьми, которые появились вскоре в доме. Спасибо им за это.

Решили писать обращение к гражданам России. Текст от руки записывал Хасбулатов, а диктовали, формулировали все, кто был рядом, Шахрай, Бурбулис, Силаев, Полторанин, Ярошенко. Затем обращение было перепечатано, помогли печатать дочери. Стали звонить по телефону знакомым, родственникам, друзьям, чтобы выяснить, куда в первую очередь можно передать текст. Передали в Зеленоград.

На даче появился и Собчак, мэр Петербурга, тогда ещё Ленинграда. Правда, он пробыл недолго, потому что торопился уехать в Питер, боялся, что его задержат в пути. Дал свою оценку событиям как юрист и уехал через пятнадцать минут. На прощание он вдруг сказал Наине: «Да поможет вам Бог!»

Видимо, эти слова помогли ей до конца осознать весь ужас происходящего. Она посмотрела на него глазами, полными слез.

Вообще эти первые полтора часа в Архангельском остались у меня в памяти как бы в тумане, чётко помню лишь отдельные моменты. Перечислить всех, кто был там, мне сейчас трудно — в круговерти лиц могу ошибиться, обидеть кого-то невзначай.

Кстати, о факсе в Архангельском. Он, как ни странно, временами работал. Работал вместе со всей остальной телефонной сетью.

Этого тоже не предусмотрел Крючков. За два-три года бурного развития бизнеса в стране появилось невероятное количество новых средств связи. Буквально через час после того, как мои дочери напечатали наше обращение к народу, в Москве и других городах люди читали этот документ. Его передавали зарубежные агентства, профессиональная и любительская компьютерная сеть, независимые радиостанции типа «Эхо Москвы», биржи, корреспондентская сеть многих центральных изданий. А сколько появилось прежде запрещённых ксероксов!

Мне кажется, пожилые гэкачеписты просто не могли себе представить весь объём и глубину этой новой для них информационной реальности. Перед ними была совершенно другая страна. Вместо по-партийному тихого и незаметного путча вдруг получился абсолютно публичный поединок.

К обстановке полной публичности гэкачеписты не были готовы. Прежде всего морально.

Наше обращение ставило путч вне закона. Давалась чёткая оценка происшедшего, было сказано и о Президенте СССР, чья судьба скрывалась гэкачепистами, и о суверенитете России, и о гражданском мужестве, которое нам всем необходимо, чтобы выстоять в эти часы и дни…

Но этого было мало.

Интуиция подсказывала мне, что судьба страны будет решаться не только на площади, не только путём открытых публичных выступлений. Главное происходило за кулисами событий.


Незадолго до путча я посетил образцовую Тульскую дивизию. Показывал мне боевые части командующий воздушно-десантными войсками Павел Грачев. Мне этот человек понравился — молодой генерал, с боевым опытом, довольно дерзкий и самостоятельный, открытый человек.

И я, поколебавшись, решился задать ему трудный вопрос: «Павел Сергеевич, вот случись такая ситуация, что нашей законно избранной власти в России будет угрожать опасность — какой-то террор, заговор, попытаются арестовать… Можно положиться на военных, можно положиться на вас?» Он ответил: «Да, можно».

И тогда, 19-го, я позвонил ему. Это был один из моих самых первых звонков из Архангельского. Я напомнил ему наш старый разговор.

Грачев смутился, взял долгую паузу, было слышно на том конце провода, как он напряжённо дышит. Наконец он проговорил, что для него, офицера, невозможно нарушить приказ. И я сказал ему что-то вроде: я не хочу вас подставлять под удар…

Он ответил: «Подождите, Борис Николаевич, я пришлю вам в Архангельское свою разведроту» (или роту охраны, не помню). Я поблагодарил, и на том мы расстались. Жена вспоминает, что уже в то раннее утро я положил трубку и сказал ей: «Грачев наш». Почему?

Первая реакция Грачева меня не обескуражила. Больше того, не каждый в такой ситуации смог бы ответить прямо. Приказ есть приказ… И все-таки какая-то зацепка была, Грачев не отрёкся от своих слов. И это было главное.

В общем-то, мало у человека бывает таких секунд, когда решается, быть может, главный вопрос жизни. Пока Грачев дышал в трубку, он решал судьбу не только свою, но и мою. Судьбу миллионов людей. Вот как бывает.

Конечно, военачальнику такого ранга было очень непросто. Он был слишком тесно подключён к действиям ГКЧП, сам отдавал приказы о вводе войск в Москву, сам руководил военной стороной путча. И в то же время поддерживал нас.

То, что на этом посту оказался человек такого склада, как Грачев, — волевой, самостоятельный и независимый, было для России настоящей удачей.

И дело тут не только в его личных качествах. Дело в том, что к тому моменту в наших Вооружённых Силах было как бы две армии. Одна — высокопрофессиональные боевые части, прошедшие школу Афганистана, армия на уровне высочайшего мирового стандарта. Вторая — необъятная многомиллионная «огородная» армия, которая в основном обслуживала сама себя и больше ничем не занималась, никакой обороной. И был внутренний конфликт, подспудно назревший, внутреннее противостояние между «худыми» и «толстыми» генералами.

Когда я звонил Грачеву, ему в эти несколько секунд пришлось обдумать сразу несколько аспектов. Политический. Нравственный. И, наконец, чисто профессиональный. Он понял, что ему, «худому» генералу, предоставляется шанс — исторический шанс — из «огородной» армии сделать настоящую. Путём лишений, страданий, тяжелейшей реформы. Но сделать из политической, идеологической машины запугивания ту российскую армию, которой всегда гордилась Россия.

…Обстановка в Архангельском в то утро была необычная. Очень много машин, постов наблюдения, часть людей они маскировали, часть наоборот, нарочито демонстрировали, много было сотрудников КГБ и других спецподразделений в гражданском. Коржаков заметил, что у него такое чувство, будто все эти посланные сюда люди плохо отличают «своих» от «чужих».

Нелепости в их поведении стали бросаться в глаза довольно быстро. Группа захвата из подразделения «Альфа», присланная сюда ещё ночью, так и осталась сидеть в лесу без конкретной задачи. Были арестованы депутаты Гдлян и Уражцев, а главные российские лидеры проснулись у себя на дачах, успели сообразить, что случилось и начали организовывать сопротивление.

Пока я обратил внимание только на телефоны. Они работают, значит, жить можно.

Марионеточный, тупой характер заговора начал только ещё проявляться, но я успел почувствовать: что-то тут не так. Настоящая военная хунта так себя не станет вести. Тут расчёт на что-то другое. На всеобщий испуг, что ли? На то, что все само собой образуется?

Так или иначе, надо было этим воспользоваться. Мой звонок Грачеву, как выяснилось впоследствии, был сделан точно по адресу. Как раз ему и было поручено развёртывание всей военной техники в Москве. А именно на военную технику, на её впечатляющее количество, на то, что Москва будет полностью парализована не спецподразделениями, а обычными солдатами, сделали ставку организаторы заговора. Им не хотелось крови, им нужно было сохранить лицо перед западными правительствами. И эта двойственность в поведении сыграла с ними злую шутку.

Они грубо ошиблись в выборе тактики. И давайте скажем им большое спасибо за эту ошибку.


Позже я не раз вспоминал то утро, хотел понять: что же нас спасло? Перебирал в уме и то, и это. Я спортсмен и прекрасно знаю, как это бывает: вдруг какой-то толчок и ты чувствуешь, что игра идёт, что можно смело брать инициативу в свои руки.

Примерно такой же толчок я ощутил в то утро в Архангельском: на часах почти девять утра, телефон работает, вокруг дачи никаких заметных перемещений. Пора. И я поехал в Белый дом.

Нас могли при выезде расстрелять из засады, могли взять на шоссе, могли забросать гранатами или раздавить бронетранспортёром на пути нашего следования. Но просто сидеть на даче было безумием. И если исходить из абстрактной логики безопасности, наше решение тоже было нелепым. Конечно, нас «вела» машина прикрытия, но к настоящей безопасности это никакого отношения не имело.

Охрана предлагала другой, более красивый вариант: провезти меня на лодке по реке до пересечения с шоссе — сработать под рыбака. А там уже подхватить машиной.

Наконец, можно было придумать более изощрённый путь к Москве, а может, и от Москвы — чтобы затеряться, уйти от преследования.

Позднее я узнал, что группа захвата наблюдала за нашими перемещениями из леса. Начальник группы принял двести грамм для храбрости — он ждал приказа на уничтожение или арест в любую минуту. В течение четырех часов эти парни следили за каждым нашим шагом. Когда они поняли, что мы направляемся в Москву, к центру, — успокоились. Ведь мы же не скрывались, а, наоборот, бросились в самое пекло.

Первой проехала машина Силаева. Он позвонил мне уже из Белого дома — доехали нормально.

Никогда не забуду эти томительные минуты. Эти бесконечные колонны военной техники. Автомат на коленях Коржакова. Яркий солнечный свет в глаза.


Перед самым отъездом из Архангельского жена остановила меня вопросом: «Куда вы едете? Там же танки, они вас не пропустят…» Надо было что-то сказать, и я сказал: «У нас российский флажок на машине. С ним нас не остановят».

Она махнула рукой. Мы уехали.

Я хорошо помню это чувство, когда я, в тяжёлом бронежилете, огромный, неуклюжий, пытался сообразить, что сказать жене, чем успокоить, и вдруг ухватился мыслью за этот флажок. Такой маленький.

Признаться, мало что радовало в тот момент. Все казалось зыбким и ненадёжным. Сейчас помчимся в Белый дом, а вдруг где-то засада. А если прорвёмся — там тоже может быть ловушка. Привычная почва уходила из-под ног. А вот флажок был чем-то реальным, настоящим. Значительным.

Наверное, это чувство охватило и окружающих людей. Нам было за что бороться. У нас был этот символ надежды. Это были никакие не политические игры, в чем позже нас злобно обвиняли на съезде и в оппозиционной прессе, а совсем наоборот: желание раз и навсегда уйти от этой грязи, от этой цепи предательств и скользкой игры, уйти — и защитить этот российский флажок, нашу веру в будущее великой страны, в честное и доброе будущее.


Хроника событий

19 августа 1991


Варенников в кабинете руководителя Украины Кравчука обосновывал перед местным руководством необходимость введения чрезвычайного положения года на Украине…

Группа «Б» московского управления КГБ, вооружённая и в полной боевой готовности, передислоцировалась в центр города, в Дом культуры имени Дзержинского…

Кремлёвские врачи получили едва завуалированный приказ составить заключение о состоянии здоровья Горбачёва, удобное для ГКЧП…

Военные «глушилки» начали забивать местные радиостанции…

Началась передислокация военных частей в Прибалтике и Грузии…


Моя машина уехала в Белый дом. Семья ещё оставалась в Архангельском.

К воротам дома отдыха подъехала группа, человек восемь, в десантных костюмах. Старший предъявил удостоверение десантных войск на имя подполковника Зайцева. Охраннику они объяснили, что приехали по заданию генерала Грачева охранять президента Ельцина. И надо же было такому случиться, что старшим по охране семьи в этот день оказался Саша Кулеш, человек, который отлично знал, что подполковник Зайцев никакой не десантник, а офицер КГБ.

Саша незадолго до этих событий учился на курсах КГБ, и этот Зайцев приезжал туда читать лекции. Парень, естественно, его запомнил, а вот лектор студента запомнить не смог.

Кроме того, удостоверение у Зайцева было абсолютно новеньким, сразу же видно, что выписано буквально вчера.

Группу впустили и накормили до отвала. Сытый солдат — это уже не тот солдат. Накормили раз, потом другой. Они расслабились.

Их план был таков: воспользовавшись моим звонком Грачеву, проникнуть в Архангельское, взять меня как бы под охрану, а потом внезапно арестовать. Но и этот план был благополучно провален — ещё в тот момент, когда выписывалось удостоверение на имя Зайцева. И к тому же они опоздали. Машина президента беспрепятственно выехала из Архангельского.

Нелепое и запоздалое появление «десантников» в Архангельском ещё раз показало, что события повернули в выгодное для нас русло. Русло самотёка.

Ещё один скромный сотрудник охраны, о котором я хочу сказать несколько добрых слов, Виктор Григорьевич Кузнецов. Именно на его квартире первую ночь скрывалась Наина с детьми. Эта двухкомнатная квартира в Кунцеве, по нашим сведениям, не была «засвечена» КГБ.

Семью посадили в «рафик» со шторками. Сзади поехала машина прикрытия.

В «раф» при выезде заглянули — увидели женщину и детей, ничего не сказали.

На следующий день уже вся семья переехала в нашу квартиру у Белорусского. Наина в первую ночь звонила мне из телефона-автомата. Слава Богу, тогда её ещё никто не знал в лицо.


Хроника событий

19 августа 1991 года


В десять утра члены ГКЧП вновь собрались в Кремле, но уже без Павлова.

Это была первая попытка анализа происходящего в стране. Данные пока обнадёживали. Предприятия работали нормально. Люди вроде бы не собирались пока бастовать и протестовать. Отпадала необходимость в немедленных карательных действиях. Обсуждалась ближайшая тактика ГКЧП: немедленно передать по телевидению как можно больше «компромата» на демократических лидеров. Попытаться снизить цены на отдельные товары, расширить ассортимент — «успокоить народ». И самое главное — с помощью Верховного Совета придать путчу политически целесообразный, законный характер.


У здания Дома Советов России, который теперь принято называть российским Белым домом, заняли позиции танковые подразделения Таманской и бронемашины Тульской десантной дивизии.

37-я десантная бригада из Калининградской области передислоцировалась на аэродром в столицу Латвии Ригу. 234-й полк высадился в Таллинне. 21-я десантная бригада усилила Закавказский военный округ.

Ночью к ГКЧП присоединились двое — Александр Тизяков, вице-президент Научно-промышленного союза СССР, директор оборонного завода из Свердловска, и Василий Стародубцев, председатель образцового колхоза из Тульской области, председатель Крестьянского союза. Оба поставили свои подписи под всеми документами ГКЧП. Вновь прибывшие не были посвящены заранее в детали заговора, но восприняли события с огромным энтузиазмом. Им немедленно выделили охрану и по большому кабинету в Кремле, ведь теперь они входили в состав «высшего руководства» страны.

«Крестьяне и рабочие» — в лице своих номенклатурных руководителей — поддержали государственный переворот.

…Заместителям министра обороны СССР, командующим группами войск, округов и флотов, начальникам управлений, другим высшим военачальникам Советской Армии направлен приказ за подписью Язова.

Войска приведены в боевую готовность. Солдаты подняты по тревоге.

На крупных предприятиях союзного подчинения, которые контролируются центральными министерствами и ведомствами, начались собрания, на которых партийные секретари пытаются объяснить смысл и необходимость происходящих событий своим коммунистам и беспартийным.

Работает только один канал общесоюзного телевидения. Каждый час транслируются документы ГКЧП…


Начальник управления по защите конституционного строя КГБ СССР генерал-майор Воротников позже показал на допросе, что ему был выдан список лиц, подлежащих задержанию, и в нем, кроме российского руководства, значились бывшие главные «горбачевцы», отстранённые самим Горбачёвым: Александр Яковлев и Эдуард Шеварднадзе. В списке было 70 фамилий. Зампредседателя КГБ Лебедев объяснил, что их надо будет задержать по поступлении дополнительной команды. Группа захвата московского управления КГБ в полной боевой готовности ждала приказа. Но он так и не поступил…


Утром 19-го, одновременно с документами ГКЧП, передавалось также и заявление Анатолия Лукьянова, Председателя Верховного Совета СССР, по поводу нового Союзного договора.

Лукьянов писал, что договор по многим своим положениям противоречит Советской Конституции. Нуждается в серьёзной доработке. Вызывает вопросы у трудящихся граждан (замечательная коммунистическая формулировка, таящая в себе, несмотря на простоту, большой психологический заряд). И что поспешное подписание договора вызывает у него, Лукьянова, серьёзную озабоченность.

Этот документ официальная пропаганда подавала в одном пакете с «Обращением к советскому народу», указом № 1 ГКЧП и другими чрезвычайными документами ГКЧП.

Масштаб заговора был таков, что в нем участвовали почти все, кто работал с Горбачёвым. Непосредственно, бок о бок… По сценарию и обстоятельствам действия это необычайно напоминало смещение — мирное, почти легальное — Хрущёва в 1964 году. Тоже отпуск (только не Кавказ, а Крым), «бархатный сезон», безоблачная погода. Бац! — и перед абсолютно единодушным мнением своего окружения Хрущёв вынужден сдаться. Он не подготовлен к такому варианту событий, ему не на кого опереться. Одномоментно его вынуждают к признанию своего политического конца.

Такой же замысел был и здесь.

Читая заявление Лукьянова, я пытался понять, что происходит. Первый вариант — Лукьянов предал своего друга и шефа. Второй, более сложный, но который тоже надо просчитывать: Горбачёв знает обо всей ситуации, это подготовленный им сценарий — грязные руки расчистят ему путь, он сможет вернуться в новую страну, находящуюся в режиме чрезвычайного положения. И потом можно будет разобраться и с демократами, и с российским руководством, и с «обнаглевшими» прибалтийскими странами, и с остальными союзными республиками, последнее время поднимающими голову. Можно будет решить все вопросы. Мы — российское руководство — призываем к гражданскому неповиновению, акциям протеста. Вот-вот вокруг Белого дома построят баррикады, неизбежны столкновения. А тут появляется Горбачёв, руками Янаева и Лукьянова торпедировавший Союзный договор…

В этих сомнениях я позвонил руководителям крупных республик, которые участвовали в создании нового Союзного договора.

(Правительственная связь в Белом доме была отключена. Однако один телефон, моего помощника Илюшина, который был поставлен и включён буквально накануне — работал! Его не внесли в «красную книжечку» — список правительственных телефонов, и он оказался как бы законспирированным…)

Реакция лидеров республик меня поначалу просто поразила. Они разговаривали крайне сдержанно.

Их тоже смутило заявление Лукьянова. Они тоже хотели бы знать истинную роль Горбачёва, прежде чем что-то говорить. Но главное — это желание дистанцироваться от московских событий, сохранить хотя бы внешний, формальный суверенитет, сохранить, грубо говоря, власть, выступить в диалоге с ГКЧП как равноправный партнёр. Руководители республик должны действовать нейтрально. Тогда, возможно, им будут оставлены какие-то властные полномочия. По крайней мере, они сохранят кабинеты и привилегии. Это была чисто аппаратная, а не политическая логика. С привкусом хитрой, но легко читаемой дипломатии.

Как они не понимали — Анатолий Лукьянов публично высказался против Союзного договора, и если сессия Верховного Совета придаст законную силу действиям ГКЧП (а в этом, похоже, они не сомневались), тогда путч за какую-то неделю перерастёт в необратимое, глобальное событие, которое заставит покачнуться весь мир, не говоря уж о союзных республиках. В Киев, Алма-Ату, Ташкент и другие столицы республик будут введены войска, уже там, на местах, состоятся маленькие, местного масштаба путчики, с танками и бронетранспортёрами, и местные ГКЧП, послушные центру, возьмут власть в свои руки. Неужели они не видели подобного развития ситуации?

А Крючков подталкивал именно к такому, постепенному перевороту. Он отменил намеченные аресты. Хотя все для них было готово. Как я уже говорил, был список, куда входили российские руководители, «горбачевские» либералы, московские власти. Включилась система наружного наблюдения, чтобы всех «отмеченных» можно было взять в течение часа, — но сама машина репрессий резко затормозила.

Крючков, я думаю, считал, что арестовать всех, конечно, можно. Но, во-первых, это мгновенно вызовет реакцию сопротивления, тогда эксцессы неизбежны, прольётся кровь. А во-вторых, будет слишком резкий переход от «горбачевской» оттепели. Новое руководство подвергнется не только многочисленным международным санкциям, можно ожидать и полного разрыва отношений. А для такой страны, как наша, с её многочисленными интересами в разных уголках земного шара — это чересчур болезненно. Хитрый аппаратчик от разведки рассуждал здраво.

Функцию устрашения, по замыслу Крючкова, сыграет не КГБ, а армия. Огромное количество военной техники, выведенной на улицы мирного города, должно парализовать волю демократов. Сопротивление перед лицом силы бессмысленно.

Расчёт Крючкова на аппаратный переворот, на то, что появление фигуры Лукьянова резко изменит расстановку сил, был не единственной причиной, по которой этот путч с самого начала выглядел «странно».

Утром 19-го для ГКЧП на первый план вышла задача доказать общественности легитимный характер путча.


Примерно к 10 утра я окончательно понял, что Белый дом России станет основным плацдармом ближайших событий.

Что представляло собой само здание Дома Советов?

Это, пожалуй, первое правительственное здание такого масштаба в Москве, построенное по особому заказу, здание нового поколения. Архитектор Чечулин потрудился над проектом дома на славу. Для того, чтобы обойти все его коридоры, нужен не один день. Многочисленные отсеки, кабинеты, наконец, подземный бункер и подземные выходы из здания создают хорошую систему безопасности.

А значит, надо сидеть в Белом доме. Сидеть и сидеть. Чем дольше я здесь сижу, тем хуже для них. Чем дольше продолжается осада, тем громче политический скандал, который им страшно невыгоден. Чем длиннее возникшая пауза, неясность ситуации, тем больше шансов, что у них все сорвётся.

Я огляделся вокруг каким-то новым, более пристальным взглядом. Почувствовал, что к этим холодным, внушительным кабинетам так и не успел привыкнуть. Неужели многие часы предстоит провести на одном месте? И неизвестно, когда кончится это наваждение…

Мы были вместе — Руцкой, Бурбулис, Силаев, Хасбулатов, Шахрай, другие руководители России. Обсуждали ситуацию в связи с заявлением Лукьянова. Перед нами лежали наши документы — уже разосланное по всей стране обращение российского руководства к народам России, проект указа об ответственности всех организаций и лиц, нарушающих Конституцию Российской Федерации. Тогда ещё советской, социалистической. И конституция у неё была советская… Но и по этой конституции высшим должностным лицом в государстве был президент. Суверенную Россию нельзя ввергнуть в чрезвычайное положение без согласия её высших органов!

А за окном стоял танк. Абсурдный и в то же время такой реальный. Я ещё раз посмотрел в окно. Бронемашину окружила толпа людей. Водитель высунулся из люка. Ведь не боятся люди подходить, да что там подходить, бросаться под эти танки. Не боятся — хоть и советские люди, воспитанные советской системой — очереди в упор, не боятся гусениц. Не боятся уголовной ответственности, которой каждый час им угрожают по радио и телевидению.

Как удар, как внутренний рывок ощутил: я должен быть сейчас там, рядом с ними.

Подготовка к несложной операции заняла немного времени. Охрана выскочила на улицу. Я решительно спускаюсь вниз, к людям. Взобрался на броню, выпрямился. Может быть, в этот момент ясно почувствовал, что мы выиграем, мы не можем проиграть. Ощущение полной ясности, абсолютного единения с людьми, стоящими вокруг меня. Их много, стоит свист, крики. Много журналистов, телеоператоров, фоторепортёров. Я беру в руки лист с обращением. Крики смолкают, и я читаю, громко, голос почти срывается… Потом переговорил с командиром танка, с солдатами. По лицам, по глазам увидел: не будут в нас стрелять. Спрыгнул с танка и через несколько минут опять оказался в своём кабинете. Но я уже был совсем другим человеком.

Этот импровизированный митинг не был пропагандистским трюком. После выхода к людям я испытал прилив энергии, громадное внутреннее облегчение.


Горбачёв через своего помощника Черняева в середине дня передал охране записку с требованиями: предоставить ему самолёт до Москвы и правительственную связь. Он понимал, что эти требования сейчас вряд ли выполнят. И все же ему было нужно что-то делать. Найти выход своей энергии.

Как и мне, сидеть взаперти без какого-то просвета Президенту СССР было нестерпимо.

Записку передали старшему по объекту «Заря» — так закодировал КГБ правительственную дачу Горбачёва. Старший позвонил своему непосредственному начальнику в Москву. И все. Повисла пауза. Горбачёва и его семью ожидали вкусный обед и ужин, просмотр телевизионных программ, прогулки по охраняемому пляжу. Как кто-то писал, он оказался в «золотой клетке».

В блокирование «Зари» были включены три рода войск: военно-морские силы, наземная служба авиации, пограничники.

Любопытная деталь: командующий сухопутными вооружёнными силами СССР В.Варенников после разговора с Горбачёвым именно в Крыму проводил инструктаж специально вызванных туда командующих военными округами. Он сообщил прилетевшим в Крым высокопоставленным генералам, что в стране вводится чрезвычайное положение.

Грандиозный парад техники в Москве, плюс усиленный радарами, ракетами, кораблями «домашний арест» Горбачёва, плюс весьма затянувшаяся передача «ядерной кнопки» Язову… По своим масштабам и возможным последствиям эта операция соответствовала глобальным событиям, которые пережил мир в 60-е годы: карибскому и чехословацкому кризисам.

На мой взгляд, радикальное крыло заговора — Бакланов, Тизяков, Варенников — предусматривало жёсткий вариант. Ельцин и российское руководство проявят, разумеется, неповиновение. Во избежание волнений придётся их сопротивление подавить силой. И тогда…

Боевая готовность Советских Вооружённых Сил, вызванная внутренним кризисом в стране и резкой реакцией мирового сообщества, ещё не означает войны. Такое мир переживал уже не раз. Зато снимаются все проблемы, связанные с «неправильной» горбачевской внешней политикой. СССР возвращает себе — практически за один день — тот внешнеполитический статус, который был, ну, по крайней мере, до договора о стратегическом наступательном вооружении. Конечно, некоторые сложности неизбежны. Но зато решается главная, по мнению руководителей путча, стратегическая проблема страны. Проблема внешнеполитической концепции — вновь побеждает империя, дипломатия с позиции силы…

Итоги расследования покажут, прав ли я. Однако то, что путч был с самого начала и до самого конца необычайно противоречив, стало очевидно очень скоро.

Военно-промышленный комплекс рвался продемонстрировать мощные бицепсы. Персонально это выражал Варенников, который уже 19-го числа начал звонить, телеграфировать, диктовать из Киева депеши, в которых требовал немедленно прекратить «игры в демократию», покончить с «авантюристом Ельциным». И Бакланов, который со своей стороны давил на Крючкова и Пуго.

Однако двое последних ясно понимали: залезть в кровавую кашу легко, труднее из неё выбраться. И самое главное — выиграет тот, у кого будет моральный, политический перевес. На чьей стороне окажется общественное мнение.

Столкнулись интересы двух ведомств, двух подходов, двух типов мышления, отточенных годами советской системы. Интересы военно-промышленного комплекса и КГБ. ВПК был нужен настоящий, по полной программе громовой путч, который заставит мир вновь поверить в силу советского танка. КГБ — максимально чистый, изящный переход власти в другие руки. На самом же деле обе задачи были невыполнимы. Путч провалился тогда, когда в Крым к Горбачёву послали изначально слабую делегацию.

Руководителей такого уровня, как Бакланов, Шенин и Варенников, Горбачёв, по определению, испугаться не мог. Да они и сами не верили в его испуг. Решили на время просто вывести его из игры. Это была глупая идея. Наглое враньё по поводу болезни президента страны никого не успокаивало, а ещё больше накаляло обстановку.

КГБ, как главный мотор путча, не хотел марать руки в крови, надеясь выжать победу лязганьем гусениц, ну и, возможно, парой предупредительных выстрелов из пушек.

Существование двух несовместимых подходов к тактике заговора объяснялось просто: в ГКЧП не было лидера. Не было авторитетного человека, чьё мнение становилось бы лозунгом и сигналом к действию.

Янаев на эту роль не годился. Слишком безвольная фигура.

Кто же оставался на роль «официального руководителя»?

Расклад сил в «восьмёрке» гэкачепистов на утро 19-го был таков.

Бакланов, ВПК, и стоящий за ним Генштаб Вооружённых Сил, высшее руководство армии, — уравновешивались выжидательной позицией КГБ в целом и разведки в частности.

Пуго и Язов, морально подавленные случившимся, ждали указаний от кого-то ещё, поэтому реально влиять на ситуацию не могли.

Тизяков и Стародубцев выполняли чисто представительские функции.

Как я уже говорил, Янаев не был способен принимать самостоятельные решения.

Оставались Павлов и… «теневой» член ГКЧП, спикер парламента Лукьянов. Это были волевые, умные аппаратчики, которые вполне могли взять ответственность на себя.

Павлова свалила известная болезнь политических руководителей — гипертонический криз. И это была не только уловка. Он не выдержал бессонных ночей, алкоголя, но главное, дикого нервного напряжения. Павлов слёг. Это был, пожалуй, единственный из гэкачепистов, который, будучи премьер-министром, не боялся открыто идти вразрез с линией Горбачёва, конфликтовать с ним, это был тот лидер, который активно поддерживал идею военных о введении режима чрезвычайного положения, видя в ней большой экономический смысл.

Отношение к Лукьянову у Крючкова было двойственное. С одной стороны, правовая и политическая поддержка Лукьяновым путча, выраженная в его заявлении, дорогого стоила и была необычайно своевременной. С другой — Крючков держался с ним осторожно: он не знал, до какой степени ему можно доверять.

И это тоже была ошибка Крючкова. Именно Лукьянов с его опытом и пониманием характера Горбачёва мог принести ГКЧП немалую пользу. Но Лукьянов держал дистанцию от путчистов, наблюдая за событиями большей частью со стороны.

Соратники и соперники постепенно отходили в сторону. Красная кнопка заговора осталась в руках у Крючкова. О чем же думал он сам?


…Мне было очень важно понять настроение, ход мыслей председателя КГБ. Это был самый опасный из гэкачепистов. Тихий старичок со стальным взглядом. Каждая минута нашей жизни в Белом доме укорачивала жизнь их режима чрезвычайного положения. Понимает ли это Крючков? Не мелькнут ли в его голосе излишне мягкие, ласковые нотки? Не почувствую ли в нем удовлетворённую снисходительность палача, который уже нажал на кнопку?

Я дозвонился по спецсвязи до председателя КГБ.

Разговор наш дословно не помню, но сценарий его был интересный. Крючков оправдывался.

«Неужели вы не понимаете, что делаете? — говорил я, — ведь люди ложатся под танки, могут быть жертвы, и неисчислимые».

«Нет, — говорил Крючков, — жертв не будет: во-первых, это чисто мирная операция, техника идёт без боеприпасов, для наведения порядка, никаких военных задач не поставлено. Все беспокойство исходит от вас, российского руководства; по нашим данным, люди спокойны, идёт нормальная жизнь…»

И так далее.

Анализируя впоследствии логику Крючкова, центральной фигуры заговора, я понял, что он говорил почти правду. Логика была такая: Венгрия, Чехословакия, Польша. В 1956 году в Будапеште крови было много, но это была первая после войны вооружённая агрессия в Европе, люди воспринимали вид чужих танков очень остро, да и коммунисты в Венгрии были уж совсем не в чести. В Праге в 1968 году — в той же ситуации — жертв было относительно немного. Да, были волнения, были разные случаи, но в целом все обошлось быстро и «очень хорошо». А ведь это опять-таки была чужая армия! В Польше в 1981 году военное положение ввели за один день. Проехалась по центральным улицам колонна броневиков. И все. Как отрезало. Поляки испугались продолжения и выбрали худой мир.

Крючков как бы шёл на польский вариант. Он исходил из прецедентов, созданных в социалистических странах. Условно говоря, однажды он посмотрел на себя в зеркало и сказал: да, я гожусь на роль Ярузельского, который стал на многие годы главой государства. Пожилой военный, в очках, с тихим голосом, который спокойно и твёрдо вывел страну из тупика.

Поскольку у нас внешней агрессии не предполагалось — танки были свои, родные, то не предполагалось и сопротивления.

И в этом Крючков ошибся. Реакция народа на карикатурный, глупый сценарий заговора срезонировала с тем, что наших танков люди не испугались. Именно потому, что они были свои!

И тогда стало ясно, что надо стрелять. Но было поздно. Стрелять уже никто не хотел и не мог. Стрелять бы пришлось по живой, бурлящей толпе.


Хроника событий

19 августа 1991 года


Первая реакция москвичей — срочно в магазин за продуктами. Быстро разбирают хлеб, масло, крупы. Стоят очереди за водкой. Простые люди, домохозяйки, мамы и бабушки боятся крутых перемен, расхватывают то, что может кончиться в первую очередь.

Огромные колонны бронетехники на всех главных улицах, прилегающих к центру: на Тверской, Кутузовском, на Манежной площади. Много любопытных, парализованных в первые несколько часов страхом. Они постепенно все ближе и ближе подходят к боевым машинам, втягивают солдат в разговор, предлагают им сигареты, еду и питьё, просят и требуют ответить на главный вопрос: «Для чего?» Солдаты, поднятые по тревоге ночью, невыспавшиеся, голодные, взвинчены, но не агрессивны. Они тоже ничего не понимают. Никакой разъяснительной работы в частях не проводилось, боевой задачи они не знают даже приблизительно. Инструктаж командиров: «Для сохранения спокойствия в Москве», — противоречит тому, что они видят своими глазами. Москва взбудоражена появлением техники.

На улицах — люди с радиоприёмниками. Первая независимая радиостанция «Эхо Москвы» даёт в эфир всю имеющуюся у журналистов информацию о том, что происходит, какие-то обрывки противоречивых слухов о событиях в высших сферах власти, сводки из Белого дома… Вокруг приёмников уже другая обстановка. Здесь собираются не просто любопытные — а встревоженные, взволнованные москвичи. Толпы циркулируют: с окраин в центр, посмотреть на танки, оттуда уже прямиком к Белому дому. Во многих местах Москвы прекращено автомобильное движение.

На Центральном телеграфе не работает международная и междугородная связь, сам телеграф занят взводом Таманской дивизии.

Московские деловые круги сделали заявление, осуждающее переворот. На всех биржах прекращены операции.

Постановление № 2 ГКЧП «О выпуске центральных, московских, городских и областных газет». Приостановлен выпуск всей прессы, кроме нескольких центральных изданий, которые должны сообщать своим читателям официальную, успокаивающую информацию. В редакции этих газет — «Правды», «Известий», «Труда», «Советской России» — явились представители ГКЧП и высказали желание «ознакомиться» с содержанием завтрашних газетных полос.

На мосту напротив Белого дома люди остановили движение бронетехники. Калининский проспект также перегорожен троллейбусами, как и Садовое кольцо. Люди ложатся под танки. Вставляют железные ломы в гусеницы остановившейся техники. Напуганные боевые экипажи не получают по рации никаких приказов, кроме одного: «Сохранять спокойствие».

Ещё один очаг напряжения — на Манежной, непосредственно перед Красной площадью и Кремлём. Вдоль Манежа выстроились танки, БТРы, солдаты с автоматами. Они оттесняют толпу с Манежной площади. Столкнулись два БТРа, выскочившие на площадь с улицы Герцена. БТРы и у Большого театра.

Вышел указ Янаева о чрезвычайном положении в Москве. Это означает введение комендантского часа.

Все ждут пресс-конференцию ГКЧП.


Эти сообщения непрерывным потоком поступали в Белый дом. Не знаю, как скоро гэкачеписты поняли характер событий, происходящих в столице. Думаю, что не сразу. Но если бы они осознали все это раньше, развитие путча, возможно, пошло бы по более крутому сценарию.

Боевая техника, хлынувшая в город, не «успокоила», не заморозила, не парализовала обстановку, а, напротив, заставила вспыхнуть народное возмущение.

К вечеру этого дня оно выльется в организацию стихийной обороны Белого дома. А пока возводят баррикады, толкают руками пустые троллейбусы, пригоняют грузовики, произносят речи, обрушивают шквал сообщений на редакции газет, на радио.

Видимо, у русских связан с Москвой какой-то особый комплекс. Её постоянно ругают, поносят, но при этом очень любят. Угроза безопасности Москвы всеми была воспринята как угроза именно национальной, российской безопасности. Как попытка замахнуться на какую-то национальную святыню. В умах людей, нормально думающих и чувствующих, в тот день произошла как бы личная национально-освободительная

революция. Советская империя окончательно отделилась от образа Родины. Россия — от СССР. Особенно это касается офицеров и солдат, для которых этот день стал тяжелейшим моральным испытанием.

Люди прекрасно понимали, что «скинули Горбачёва». И в общем-то эта информация вызывала противоречивые мнения. Неудавшиеся реформы генсека, его длинные и не очень внятные речи многим уже надоели. Значительное количество людей выступало за твёрдую власть, часть общества была недовольна нестабильностью и неуверенностью, которую принесла демократизация.

На этом и строился расчёт аналитиков КГБ, разрабатывавших сценарий путча.

В таких острых неоднозначных ситуациях большую роль играют вроде бы второстепенные детали, психологический фактор.

У ГКЧП не было не только «внутреннего» лидера, о чем я уже говорил выше, но и, на худой конец, «внешнего», «представительского». Фигура самого Крючкова вызывала мрачные ассоциации со сталинскими репрессиями. Маршал Язов на гражданскую роль не годился. Павлов за короткое время осточертел народу непопулярными мерами — жестоким обменом купюр и ценовой реформой. Хитрый и лицемерный Лукьянов тоже не вызывал положительных эмоций — слишком холодная, расчётливая личность.

…Возможно, на роль «первого лица» надо было выдвинуть какую-то новую для людей фигуру, например, Бакланова. Но путчисты, побоявшись нарушить конституцию, выпихнули вперёд вице-президента Янаева, надеясь на его напор и самоуверенность. Понадеялись зря.

При всем сложном отношении к Горбачёву, неопределённость его судьбы за один час сумела поднять рейтинг президента больше, чем за все годы реформ. Президент СССР превратился в глазах народа в невинную (возможно, уже и «невинно убиенную») жертву.

И, наконец, всех разозлили танки и бронетехника, бестолково и неуклюже перемещавшиеся по Москве. Боевая техника, стоявшая на улицах, как говорится, «для мебели», вызвала гневный протест людей. Социальная база чрезвычайного положения убывала с каждой минутой.

Ещё одной причиной фиаско гэкачепистов, несомненно, была коллективная ответственность, а вернее, безответственность за происходящие события.

Ночное сборище в Кремле накануне имело бы смысл, если бы Горбачёва смогли заставить «отречься от престола», официально сложить с себя полномочия президента. Но, поскольку делегация вернулась из Крыма ни с чем (что можно было предположить заранее), сбор всех высших руководителей страны, многие из которых экстренно были вызваны из домов отдыха и санаториев, имел совершенно другой подтекст. Его смыслом стала круговая порука, оглядка на соседа. Осторожная согласованность всех действий. И как следствие — отсутствие мотора, «центра нападения» в команде заговорщиков.

ГКЧП действовал по старой, проверенной схеме брежневского (а не горбачевского) Политбюро ЦК КПСС — номинальный представительский лидер, реально сильные теневые фигуры, сложная закулисная борьба.

Отсутствие «автора», безличность решений ГКЧП по идее должны были, как в застойные годы, внушить населению священный трепет, восприниматься как железная воля судьбы. Но за годы горбачевской перестройки многое в народной психологии изменилось. Люди привыкли к тому, что у нас появились личности. В том числе личность руководителя. Плохая ли, хорошая, но — личность. И не одна. Вокруг Горбачёва возникло достаточно много ярких фигур.

«Коллективность» принимаемых решений, «брежневский» стиль работы — группка высших начальников принимает решения, а ретивые исполнители их исполняют — сослужили Крючкову и его товарищам худую службу.

И самое главное — ощущение неуверенности, пронизывающее всю цепь вроде бы суперрешительных действий.


В самом Белом доме в эти часы кипела работа, на первый взгляд носившая довольно хаотичный характер.

Первым событием этого дня для нас, как я уже сказал, стало принятие обращения к народу России и первый указ президента России. Эти документы мы могли направить в другие города, разумеется, только по телефону и телефаксу. Телефонная связь, как правительственная, так и городская, то включалась, то выключалась.

Очень мужественно проявили себя журналисты. Их в Белом доме было множество — с диктофонами, видеокамерами, фотоаппаратурой. Они прорывались сквозь самые неприступные двери, терпеливо дожидались интервью, да и просто вступали в ряды нашего «народного ополчения».

Журналисты, одержимо занятые своим делом, причём, насколько я понимаю, не столько из-за денег, а просто из присущего всем представителям этой профессии неукротимого азарта, всегда действуют на меня успокаивающе. Понятно, что под видом журналиста в Белый дом мог попасть и агент КГБ, и провокатор. Тем не менее на всех этажах здания ходили и бегали самые разные люди, и удержать этот поток было практически невозможно. К нам шли и шли, прорываясь сквозь все кордоны — шли депутаты, представители партий и движений, шли военные, шли люди, предлагавшие разную помощь — организацию охраны, деньги, продукты, медикаменты, технику и прочее.

Весь этот поток надо было как-то направлять и регулировать. Роли у нас распределились следующим образом. В кабинете у Бурбулиса был «общественно-политический» штаб, куда заходили всякие известные люди, куда журналисты приносили новости и слухи, и по этим данным выстраивались все новые и новые концепции развития событий.

Координировать работу военных я назначил генерала, председателя парламентского комитета по военной реформе Константина Ивановича Кобеца. Он собирал у себя военных, они мудрили над планом здания, по своим каналам пытались узнать, какие части задействованы в этом грандиозном военно-политическом параде, вырабатывали план действий в случае возможного штурма.

Руцкой руководил обороной Белого дома, занимался «общественностью», то есть той массой людей, которые начали скапливаться — у здания уже с утра, и нашими «боевыми силами» — президентской охраной, небольшим подразделением милиции, а также добровольцами из числа бывших офицеров, профессиональных охранников и прочих бойцов. В основном эта деятельность заключалась в организации митингов, «живых цепей», проверке постов и составлении инструкций безопасности типа: «…при атаке Белого дома слезоточивым и нервно-паралитическим газом намочите платок и прижмите его к лицу…»

Я понимал, что вся эта деятельность носит несколько иллюзорный или, по крайней мере, малопрофессиональный характер.

Но час проходил за часом, и становилось ясно, что ГКЧП находится в растерянности. Мощная народная поддержка Белого дома делала все более и более невозможным тот молниеносный путч, который задумали в Кремле.

Второй нашей политической акцией стал меморандум на имя Лукьянова, в котором мы сформулировали наши требования к главе союзного парламента: дать правдивую информацию о состоянии здоровья и местонахождении Горбачёва, немедленно созвать сессию Верховного Совета СССР и дать правовую оценку чрезвычайному положению, отменить приказы незаконного ГКЧП.

Текст меморандума повезли Лукьянову Силаев, Хасбулатов и Руцкой. Это была достаточно рискованная акция в той нервной и непредсказуемой обстановке, однако все закончилось нормально.

В середине дня было решено создать правительство в изгнании, если падёт Белый дом. Для этого на следующее утро Андрей Козырев вылетел в Париж, так как по международным правилам министр иностранных дел может провозгласить правительство в изгнании без получения на то особых полномочий. Группу во главе с Олегом Лобовым мы отправили в Свердловск для руководства демократическим сопротивлением в России в случае ареста российских руководителей и победы путча в Москве.

На пресс-конференции, которую мы провели в Белом доме, были ещё раз изложены наши основные принципы: нам нужна правда о Горбачёве; ГКЧП является незаконным, а значит, все участники переворота — преступники.

Я чувствовал, как постепенно меняется ситуация.

Путчисты недооценили произошедших в стране перемен. За время правления Горбачёва, кроме официальной власти, появились лидеры общественного мнения, партии, независимые авторитеты в культуре, демократическая пресса и так далее… Заткнуть рот всем можно было лишь путём жесточайших кровавых репрессий, волной арестов и казней. Либо какими-то хитрыми ходами, какой-то оригинальной информационной концепцией в условиях чрезвычайного положения, игрой с общественным мнением — всего этого у путчистов тоже не оказалось. Здесь они проиграли по всем статьям.

Совсем другая картина наблюдалась в провинции. В одном из своих документов мы призывали к политической забастовке и акциям гражданского неповиновения. К середине дня стаю ясно, что забастовку готовы объявить три шахты Кузбасса, где были сильные профсоюзные лидеры, и. возможно, несколько предприятий Москвы. Основная масса населения пока выжидала.

Сильной стороной путча было сохранившееся от старой системы жёсткое вертикальное подчинение, которое пронизывало железными нитями всю страну. Союзные структуры мощно работали на ГКЧП — звонили правительственные телефоны, шли шифротелеграммы, передаваясь инструкции, прокатилась волна собраний советской «общественности» в поддержку ГКЧП в институтах, конторах, на заводах и так далее. Не все было так гладко, как бы им хотелось, где-то раздавались протесты. И тем не менее, если брать в целом, старые структуры их не подвели и на этот раз. По звонку из Москвы во всех городах страны создавались чрезвычайные органы из партийных руководителей, военных, хозяйственников. На местах появлялись микромодели ГКЧП районного и городского масштаба. Все делалось привычно и провинциально неторопливо.


В 18.00 в Совмине состоялось заседание кабинета министров. На грани нервного срыва его вёл Павлов. Практически все министры поддержали введение чрезвычайного положения: кто молчаливо, потупив голову, кто горячо и рьяно. Это значило, что завтра в чрезвычайном режиме будет работать вся огромная советская промышленность. Вот это было по-настоящему страшно. Ещё три дня — и мы проснёмся в другой стране. К подобному режиму власти — к комендантскому часу, к административным ограничениям, к режиму цензуры, «особым мерам» в области прав и свобод — нам не привыкать!

Особенно меня беспокоила позиция Министерства иностранных дел СССР, противоположная позиции МИД России. К нам поступили сообщения из посольств — всюду объявлялось о поддержке ГКЧП. И хотя к этому часу почти все лидеры западных государств выразили нам полную и безоговорочную поддержку лично, по телефону, эта тенденция не могла не настораживать.

И больше всего вопросов было по поводу позиции армии в этом гражданском конфликте.

С одной стороны, военные явно выступали главной движущей силой путча. И у них были свои причины, чтобы не любить или даже ненавидеть Горбачёва. С другой стороны — многого мы не могли понять. Если армия настроена на решительные действия, практически приведена в боевую готовность, если в операции «Путч» задействованы такие грандиозные силы — и против кого? против горстки демократических деятелей? против людей у Белого дома? — тогда… Тогда почему все командиры машин, из которых

удаётся выжать хоть слово, утверждают в один голос, что у них нет никаких боевых приказов, почему солдаты вообще не знают, зачем их сюда привели, почему в передислокации частей царит какой-то непонятный хаос?..

Несколько раз я пытался связаться с маршалом Язовым, понять, что там происходит, — и, наконец, это удалось.

Язов разговаривал угрюмо, в голосе чувствовалась какая-то подавленность. На мой напор он отвечал почти заученно: связи с Горбачёвым нет, российское руководство должно прекратить преступное сопротивление законным властям, войска выполняют свой конституционный долг и так далее… Позднее я узнал, в каком шоке он был в этот день. К нему на работу в министерство пришла жена, которая, естественно, ничего не знала о планах мужа; она не на шутку испугалась. Недавно она пережила автокатастрофу, передвигаться ей было трудно. Она вошла и сказала дрожащим голосом: «Дима, с кем ты связался? Ты же смеялся над ними! Позвони Горбачёву!..» Она заплакала в кабинете министра обороны могучей страны… Язов ответил, что с Горбачёвым связи нет.

Вечером должна была начаться пресс-конференция членов ГКЧП. На ней им предстояло доказать законность своих действий. Никто не знал, какие тексты лежат у них в портфелях, каких ожидать сенсаций. И хотя уже было ясно, что первый день путча они проиграли — многое могло на той пресс-конференции измениться не в нашу пользу.


Хроника событий

19 августа 1991 года


Президент России обратился к москвичам с призывом не подчиняться решениям самозваного комитета, взять под общественную охрану Дом Советов РСФСР.

Президентский самолёт вылетел во Внуково из Фороса. На борту личные охранники Горбачёва, а также его личные секретари-стенографистки. На борту самолёта вывезены и президентские средства связи.

В программе «Время» по первому каналу телевидения совершенно неожиданно прошёл правдивый и честный репортаж с баррикад у Белого дома.

К защитникам Белого дома присоединился танковый взвод Таманской дивизии под командованием майора Евдокимова.

Танки у Министерства обороны на Арбате, на Зубовской площади, у здания пресс-центра МИД СССР, где проходит пресс-конференция членов ГКЧП, на улице Горького, у «Известий», на улице «Правды», где находятся редакции крупнейших центральных газет.


«Я хотел бы сегодня заявить о том, что Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР полностью отдаёт себе отчёт в глубине поразившего страну кризиса. Он принимает на себя ответственность за судьбу Родины и преисполнен решимости принять самые серьёзные меры по скорейшему выводу государства и общества из кризиса… В таком режиме, дамы и господа, в каком работал президент Горбачёв все эти последние шесть лет… естественно, и организм изнашивается немножко. Я надеюсь, что мой друг президент Горбачёв будет в строю, и мы будем ещё вместе работать».

Долгожданная пресс-конференция, где наши и иностранные журналисты в открытую задавали прямые вопросы, не является ли все это военным переворотом, где у Янаева и других отчётливо дрожали руки и лица покрывались красными пятнами, где на вопрос о здоровье Горбачёва они несли какой-то бред, уходя от ответа, была полностью провалена.

Снова выявилось то обстоятельство, что в ГКЧП нет лидера. Павлов слёг, видимо, усиливая свой физический кризис новыми дозами алкоголя; Крючков на пресс-конференцию не пришёл; что же касается Янаева, то расчёт на его самоуверенность оказался напрасным. Вице-президент выглядел глупо. Да и как было не выглядеть глупо в ситуации, когда нечего сказать. Ни одного факта о состоянии здоровья Горбачёва! Никаких внятных объяснений о ближайшем будущем страны. Публичный, внешне законный, «мягкий» и «плавный» характер путча выявил главную беду — они были неспособны к открытому выходу на люди. Это были аппаратчики, которые откровенно не подходили к роли политических лидеров, не были готовы к выступлениям, какому-то отчётливому, внятному поведению.

Лампы юпитеров высветили их отвратительно жалкое, как бы слившееся лицо. Ощущение позора на глазах у всего мира охватило всех, кто видел эту пресс-конференцию. «Решительность», изо всех сил проявленная Янаевым, дела не меняла. С такой решительностью легко было довести страну и мир до катастрофы — это была решительность человека, прущего напролом с завязанными глазами.

Они разошлись, злые и подавленные, чтобы у себя в кабинетах обдумать ситуацию, к чему-то прийти.

И по старой русской привычке отложили главные решения до утра.


Люди из темноты. Ночные встречи


Вечером 19 августа ко мне в кабинет в Белом доме зашёл Председатель Совета Министров Иван Степанович Силаев и сказал: «Борис Николаевич, простите, но я уйду домой. Хочу быть с семьёй в эту ночь». И в его глазах я прочитал: «Поражение неизбежно, я старый человек, хочу в последний раз увидеть жену и детей».

Первой моей реакцией была какая-то растерянность. Я мог ожидать трусости, когда уходят тихо, просто исчезают и все. И мог ожидать готовности стоять до конца, которую проявили большинство защитников Белого дома. А тут был третий вариант.

В конце концов политики — не самураи, клятву кровью они не подписывали. Я Ивана Степановича прекрасно понимал. И все же это был уход одного из лидеров. А значит — тяжёлый моральный удар по оставшимся. Поэтому этот эпизод постарались обставить как необходимую меру предосторожности — один из руководителей России должен был оставаться вне стен Белого дома. Потом Иван Степанович возвращался, снова уходил и вновь возвращался…

Я подошёл к окну. Обратил внимание на отряд студентов, кажется, Бауманского института. Ребята грелись у костра. Было их человек сто. В темноте мирно светились окна на Калининском. Шум в коридорах у нас тоже как бы нехотя затихал. Позади был самый тяжёлый день в моей жизни. И впереди была самая тяжёлая ночь.

После ухода Силаева мне нестерпимо захотелось увидеть своих.

Мы были друг от друга совсем близко. Я знал, что в любой момент жена может позвонить мне из телефона-автомата. Откуда-то из этой ночи, которая становилась для меня все тяжелее.

Глядя через щёлочку в занавеске — окна были закрыты металлическими жалюзи, — можно было увидеть бурлящее кольцо людей, и танки, танки, танки… И — более узким кольцом, прямо колесо в колесо — БМП. Воздушно-десантные войска, Тульская дивизия, которая была, как и несколько других дивизий, заранее переброшена к Москве. Дивизия, в которой я не так давно был.

На крыше выставили антивертолетные штыри, чтобы машина с боевой группой не могла приземлиться.

Всем раздали противогазы на случай химической атаки («черёмухой»), я тоже его примерил, но в противогазе можно нормально пробыть лишь первые полчаса, потом начинаешь париться, а уж тем более в нем невозможно активно двигаться.

Приёмная представляла собой баррикаду из стульев, столов, сейфов — могли продержаться несколько минут в случае атаки.

Нервная система работала здорово. Помимо моей воли. Тогда организм знал: если не отключиться хотя бы на полчаса, завтра будет ошибка, неверное решение. А это смертельный риск. Усилием воли я засыпал на полчаса и снова вскакивал.

Отдыхал я так. Около моего кабинета стоял часовой с автоматом. А я на самом деле в это время был совсем в другом крыле Белого дома, в какой-нибудь маленькой незаметной комнатке, о которой знали только два-три человека.

Несмотря на все планы, на все наши приготовления к возможной атаке, общая ситуация была тупиковая. Белый дом можно было взять довольно легко. Два гранатомёта, оглушающий и ослепляющий эффект, первый этаж вышибается начисто, потом в дыму спецгруппе нет проблем подняться до нашего этажа, тем более если поддержать сверху вертолётом.

Такие операции отработаны до мелочей.

Есть по ним и специальные учебники. Была единственная вещь, о которой в учебниках нет ни слова, — люди перед Белым домом. Психологически это была громадная проблема, поскольку этих людей, эту живую массу в ходе операции надо было просто давить и расстреливать.


Как я уже говорил, меня не покидало чувство, что нам все время помогает какое-то чудо.

Хотя, конечно, все объяснялось просто: с одной стороны была безличная машина, которая в силу своей невероятной мощи и вложенных в неё ресурсов считалась непобедимой. Но ведь все в конечном итоге зависит от людей, люди либо ничего не понимали, как эти офицеры на танках, либо действовали вразброд, либо просто отказывались выполнять приказы. А вот с другой стороны, с нашей, как раз наоборот —

находились те, кто оказывался в нужной точке практически в самую нужную секунду. То ли по наитию, то ли по вдохновению какому-то…

Всем известно, что против нас должна была действовать команда снайперов — несколько человек, под прикрытием. А обнаружил эту команду не кто иной, как наш снайпер. Да, среди разнокалиберных стволов милицейской охраны службы безопасности Верховного Совета оказалась одна снайперская винтовка с оптическим прицелом.

Именно он чётко проделал свою работу — вылез на крышу, осмотрел близлежащие верхние точки — и обнаружил противника. Во время войны у снайперов был такой неписаный закон: если они друг друга засекали одновременно, в прицел, то расходились, что называется, с миром.

Думаю, что этот же закон сработал и в тот момент.

И все-таки главное — это сигнал об опасности, который прозвучал нам с крыши жилого дома, сразу за детским парком имени Павлика Морозова. За нами следят. И следят с крыши гостиницы «Мир», что рядом с американским посольством.

Поэтому мы не подходили к окнам, а моё выступление перед защитниками Белого дома с балкона было перенесено на другую сторону здания. Обсуждались и варианты захвата этой снайперской команды. Но наши военные сказали, что каждого снайпера охраняет небольшое подразделение КГБ. То есть будет бой в подъезде, с перестрелкой и взрывами. Эскалация прямого боя, причём уже в городе. На этот риск мы не пошли.

Снайперы поняли, что их засекли. И ночью, как мы и ожидали, работать не стали. Вскоре они ушли со своих точек. Была сделана ставка на прямой штурм.


Наверное, самая ясная и чёткая задача была у Александра Коржакова. У немногочисленной президентской охраны.

Почти все находившиеся в Белом доме понимали, что по логике вещей штурм должен быть. Штурм был просто необходим этим проклятым путчистам…

Поэтому охрана собиралась спасать президента.

Я знал, что Коржаков придумывает один вариант за другим и отрабатывает каждый, пытаясь найти самый надёжный. И знал также, что дай моей охране волю, меня начнут выводить, увозить, прятать в подземных переходах, я буду переправляться на плотах, взмывать в небо на воздушных шарах и т. д. Естественно, я не вдавался во все эти многочисленные планы, узнал о них только много позже, но по боевому и заведённому виду Коржакова видел, что опять он придумал что-то новенькое. Например, я узнал, что он заказал для меня в гримерной Театра на Таганке бороду, парик, усы… Хорош я был бы в этом гриме!


Так получилось, что выдающийся русский музыкант, виолончелист Ростропович дважды оказывался в России — хотя живёт он в США, много ездит по свету — в самый острый и ответственный момент.

В первый раз это было во время августовского путча 1991 года.

Во второй раз — в конце сентября — начале октября 1993 года.

Для меня обе встречи с ним представляются символическими. Это не просто эпизоды, а какая-то душевная веха.

В августовские дни я знал, что внизу, у Белого дома, собралась почти «вся Москва» — то есть самая активная, видная, деятельная её часть, в том числе и актёры, художники, писатели, музыканты.

Но Ростропович — это особая магия, особое лицо.

Я вдруг понял, что меня благословляет старая Россия, великая Россия. Что меня благословляет самое высокое искусство, выше уже не бывает.

…И внутри, и вокруг Белого дома у многих нервы не выдерживали. А кто-то просто не умел себя вести в подобной ситуации или не знал — как нужно. Были истерики. Было довольно много пьяных. Позднее один видный демократ, когда мы спустились в бункер, тоже порядочно напился, и это произвело на меня тяжёлое впечатление. Вообще любая толпа — вещь обоюдоострая. Мы пытались ею управлять, но не все ведь было нам подвластно. Я это понимал, и каждая минута ожидания давила на меня как стопудовая гиря.

И вот зашёл Ростропович, и все встало на свои места. Ушли эти мелочи, пустяки. Ушла эта давящая атмосфера, когда наступает полное отчуждение. Конечно, это великий человек, совершивший экстравагантный, смелый поступок. Он попросил автомат, и ему его дали на некоторое время, хотя каждый ствол был на счёту.

А вот другой эпизод, связанный с Ростроповичем.

Концерт на Красной площади. Холодный ветер рвёт фалды фраков, руки у музыкантов замёрзли, пальцы синие — но они играют. Играют для всех нас.

Как в августе Мстислав Леопольдович благословил своим душевным порывом демократию в России, так в конце сентября 1993 года своей прекрасной музыкой он как бы сказал — будьте готовы к великим испытаниям, да поможет вам Бог.


И ещё одна встреча в ночном Белом доме надолго запомнилась мне.

Юрий Лужков, тогда ещё не мэр, а премьер правительства Москвы, так называлась его должность, пришёл в Белый дом не один, а с женой. Она была беременна. В неприятном свете дневных ламп, в тусклых коридорах подземелья было очень странно видеть её бледное лицо и напряжённое лицо Лужкова, который от неё не отходил. Они подолгу сидели вместе, и их никто не беспокоил.

Этот эпизод ещё раз мне напомнил, что здесь мы играем, как писал один поэт, «до полной гибели всерьёз». Мужской характер привёл Лужкова в Белый дом. Но с женой он расстаться не мог. Они ждали вместе, чем кончится эта ночь для них и для их будущего ребёнка.


Мне доложили, что в Белом доме появился генерал Александр Лебедь. С ним провели предварительные переговоры Руцкой, Скоков, Коржаков.

Познакомился с ним и я.

Лебедь — интересная личность. Генерал, прошедший Афганистан, выполнявший солдатские нормативы десантника лучше любого солдата. Необычайно жёсткий в общении, прямой человек, превыше всего ставящий именно воинскую, офицерскую честь.

Грачев прислал его прощупать обстановку. В то время, как в Москву по приказу Язова прибывали все новые и новые части, надо было определиться и понять: что в конце концов происходит вокруг Белого дома?

Лебедь пытался объяснить нашим людям, что достаточно выпустить по Белому дому несколько ракетных снарядов ПТУРС — и не о какой защите Белого дома серьёзно говорить не придётся.

Генерал объявил, что восемь БТРов, которые стоят сейчас вокруг Белого дома, будут участвовать в его обороне. Руцкой и Кобец начали спорить, как лучше расположить боевые машины. Спор ни к чему не привёл. Лебедь ещё раз убедился, что имеет дело с дилетантами, и вряд ли они смогут противостоять даже небольшому профессиональному воинскому подразделению. Между тем в Москве и под Москвой таких подразделений были уже десятки.

Во время нашей встречи сухо и корректно Лебедь объяснил мне, что мой призыв к армии не подчиняться ГКЧП провоцирует солдат и офицеров на невыполнение приказа, а это является нарушением присяги.

Для того, чтобы ваш призыв имел какую-то силу и основание, говорил Лебедь, вы должны принять на себя статус Верховного главнокомандующего на территории России. Ведь Верховным главнокомандующим является не министр обороны Язов, а президент Горбачёв. Он сейчас находится неизвестно где. И вы как президент республики имеете право возглавить Вооружённые Силы России.

Я поблагодарил Лебедя, и мы расстались.

Я не мог сразу решиться на такой шаг, и указ по этому поводу был подписан только на следующий день.

Юрию Скокову я поручил осуществить контакты с высшим руководством армии и МВД. Нам нужно было поддерживать с ними неформальные связи. Он встретился с заместителем Язова Грачевым и замом Пуго Громовым. Борис Громов и Павел Грачев также прошли Афганистан. Прошли жуткую школу колониальной, как сказали бы раньше, войны. Но в Москве оба этих генерала воевать очень не хотели.


Хроника событий

20 августа 1991 года


Эксперты КГБ подготовили для Крючкова справку. В ней говорилось о грубейших ошибках ГКЧП.

Московские журналисты запрещённых изданий готовят выпуск «Общей газеты» в виде листовок, отпечатанных на компьютере и размноженных в тысячах экземпляров.

Экспресс-опрос 1500 москвичей показал, что только 10% поддерживают действия ГКЧП.

Члены Совета безопасности СССР Примаков и Бакатин высказались против путча.

Бывший член Президентского совета и ближайший советник Горбачёва А.Н. Яковлев призвал народ к борьбе и неповиновению.

Многотысячный митинг у Белого дома не прекращается много часов. Он прерывается сообщениями по местному радио. В одном из них говорится: Янаев подписал приказ об аресте Ельцина…


Накануне вечером Бакланов сел писать заявление на имя Янаева. Оно начиналось так: «Уважаемый Геннадий Иванович! В связи с неспособностью ГКЧП стабилизировать ситуацию в стране считаю дальнейшее участие в его работе невозможным. Надо признать, что…»

Не дописал. Бросил. Пошёл убеждать, уговаривать лично.

Варенников прислал из Киева шифрограмму: «Мы все убедительно просим немедленно принять меры по ликвидации группы авантюриста Ельцина Б.Н. Здание правительства РСФСР необходимо немедленно надёжно блокировать, лишить его водоисточников, электроэнергии, телефонной и радиосвязи и т. д.».

В голове Варенникова, судя по всему, был готов чёткий план «ликвидации». Видимо, он страдал оттого, что находится в Киеве.

Но вот прошла целая ночь, целое утро, а штурма нет, нет и блокады здания. Войска по-прежнему стоят, идёт большое движение техники… Неужели Крючков до того туп, что не понимает, чем грозит такая нерешительность?

Вот что писал в своих воспоминаниях генерал Лебедь:

«…На аэродромах в Чкаловске и Кубинке творилась дикая чехарда. Болградская дивизия три года летала по „горячим точкам“ и уж с таким опытом могла высадиться куда угодно. А тут самолёты сбивались с графика, шли вразнобой, заявлялись и садились не на те аэродромы. Подразделения полков смешались, управление было частично нарушено… За всем этим беспорядком чувствовалась чья-то крепкая организационная воля. В начале первого ночи позвонил Грачев: „Срочно возвращайся!“ Я вернулся. Командующий был возбуждён. Звонил Карпухин и сказал, что „Альфа“ ни в блокировании, ни в штурме участия принимать не будет. Непонятно, что дзержинцы. Вроде бы их машины выходят, но точных сведений нет. Он предложил позвонить на КПП дивизии. Младший сержант на вопрос, сколько машин вышло и во сколько они начали движение, сонным голосом переспросил: „Машины? Какие машины? Никто никуда не выезжал…“ Тульская из Тушина тоже не тронулась. Бригада „Тёплый стан“ куда-то пропала…»

Царящий в тот день среди военных хаос генерал Лебедь пытается объяснить каким-то сверххитроумным заговором «тёмных сил»… Но хаос — настоящий — нельзя так хитро организовать. Направить. Он образуется по самым элементарным причинам. Какой по счёту была десантная дивизия, которую Лебедь ездил принимать в Кубинку? Какой по счёту из тех, что вводились в те дни в Москву? Четвёртой? Пятой? Шестой?

Штурм Белого дома можно было осуществить одной ротой. Отсутствие заранее подготовленного плана военные заменили обычным русским «навались!».

Но главное, конечно, было не в этом. Двойственность отношения к происходящему царила в высшем эшелоне командования — ещё до того, как военные пошли на контакт с нами.

Армия понимала, что КГБ опоздал с действиями на целые сутки. И теперь, как говорит Лебедь Грачеву в тех же мемуарах, «любые силовые действия на подступах к зданию Верховного Совета приведут к массовому кровопролитию». Это будет тяжелейший моральный удар по военным, от которого они не оправятся. Поэтому-то они лишь имитируют подготовку к штурму, имитируют военные действия, тянут время.

И тем не менее — время окончательных решений придёт.


А вот что писали эксперты КГБ в то утро в своём экспресс-анализе для Крючкова, какие варианты развития событий могли ожидать ГКЧП в ближайшее время:

«1. Массовое гражданское неповиновение, переворот слева. Возвращение к ситуации до 20 августа, но уже в режиме террора по отношению к коммунистам и высшим эшелонам государственного управления.

2. Резкий крен вправо. Обвинение существующего постгорбачевского руководства в содействии Горбачёву. Обострение борьбы за власть с постепенным переходом её к силам ортодоксально-правой ориентации. Принцип — все, кто были с Горбачёвым, виновны. Возможный срок — от двух недель до двух месяцев».


Хроника событий

20 августа 1991 года


Руководство ЦК ВЛКСМ подписало заявление, в котором высказывает мнение, что путч ставит под сомнение… курс на глубокие реформы, связанный с именем Горбачёва. ЦК ВЛКСМ обратился к молодёжи, и прежде всего к солдатам, с призывом не поддаваться на провокации.

Академик ВАСХНИЛ Тихонов обратился к кооператорам и предпринимателям с призывом бойкотировать действия должностных лиц, выполняющих решения ГКЧП…

Институт США и Канады с 20 августа объявил забастовку…

Союз журналистов СССР выразил в своём заявлении 20 августа решительный протест…


Страна проснулась. Ещё вчера большинство обсуждало новости негромко. Сегодня свой протест ГКЧП начинают объявлять гласно, открыто и письменно многие и многие: и комсомол, и профсоюзы, и академики, и институты, и творческие союзы, и трудовые коллективы, и биржи…

Вся эта информация сразу поступала на стол к председателю КГБ.

Упущенный для решительных действий день, во время которого они определялись, выясняли отношения, пытались найти достойный «имидж», перевести события в русло конституционности, как и предупреждали Бакланов, Варенников и другие, породил новые, гораздо более тяжкие проблемы.

Теперь надо подавлять не только сопротивление отчаянной, с каждым часом прибывающей массы людей у Белого дома, не только иметь дело с чёткой позицией мирового сообщества, не только проливать реки крови, но и…

…Но и вводить гораздо более жёсткий, чем планировалось раньше, режим управления. Практически — режим военной диктатуры. Все, кто заявляет сегодня протест, завтра должны понести жестокое наказание — по крайней мере, должны быть арестованы. Это ж сколько народу надо пересажать! А остальные? Как они-то будут реагировать? Массовые аресты, пришлось бы начинать с редакторов газет, членов Совета безопасности, знаменитых артистов, учёных и писателей — такое страна знала только при Сталине.


Одним из немногих руководителей политических партий, поддержавших путч, был Владимир Жириновский. Он сделал это на одном из митингов ещё 19 августа. Он был последователен: либерал-демократы всегда выступали за российскую империю, за железные границы СССР, за наведение порядка военными методами. Значит — ура!

Пользуясь поводом, хочу — забегая далеко-далеко вперёд, вообще за рамки этой книги — сказать следующее: на выборах 1993 года Жириновский откроет нам такие социально-психологические, нравственные болячки нашего общества, о которых мы и не подозревали. И одна из них — отсутствие у многих россиян иммунитета к фашизму.


Военные, подталкиваемые членами ГКЧП, все-таки были вынуждены определить время штурма, собрать совещание, на котором ими был выработан план ближайших действий.

Операция, назначенная вначале на вечер двадцатого августа, а затем перенесённая на два часа ночи, из-за «недостатка сил» и необходимости ввода новых, свежих соединений, ещё не подвергшихся агитации со стороны москвичей, включала в себя согласованные действия армии, КГБ, МВД.

Вот как выглядел этот план на бумаге.

Десантники под руководством генерала Александра Лебедя, взаимодействуя с мотострелковой дивизией особого назначения Министерства внутренних дел (ОМСДОН), блокируют здание Верховного Совета со стороны посольства США и Краснопресненской набережной, взяв Белый дом в кольцо и перекрыв тем самым к нему доступ.

ОМОН (отряд милиции особого назначения) и десантники вклиниваются в массу защитников, оставляя за собой проход, по которому к Белому дому продвигается «Альфа», за ней — группа «Б», а потом — «Волна», подразделение КГБ Москвы и Московской области, в которое входят наиболее физически подготовленные сотрудники.

«Альфа» гранатомётами вышибает двери, пробивается на пятый этаж и захватывает Президента России Ельцина.

Группа «Б» подавляет очаги сопротивления.

«Волна», разбитая на «десятки», совместно с другими силами управления УКГБ по Москве и Московской области осуществляет «фильтрацию»: выяснение личности и задержание подлежащих аресту, в числе которых — все руководство России.

Включённые в «десятки» фотографы запечатлевают ответный огонь защищающихся, чтобы можно потом сказать, будто те начали стрельбу первыми.

Спецназ КГБ блокирует все выходы из здания.

Проход в баррикадах проделывают специальные машины. Три танковые роты оглушают защитников пальбой из пушек.

С воздуха атаку поддерживает эскадрилья боевых вертолётов…


Операция «Посольство»


Примерно в два тридцать ночи я посмотрел на часы, закрыл глаза и мгновенно отключился. Когда снова началась стрельба, меня растолкали помощники. Повели вниз, прямо в гараже надели бронежилет, усадили на заднее сиденье машины, сказали: «Поехали!»

Когда двигатель «ЗИЛа» заработал, я окончательно проснулся и спросил: «Куда?» Первая, ещё полусонная моя реакция — все, начался штурм.

Белый дом — огромное здание, одно его крыло выходит на одну улицу, второе — на другую. И в том числе на тот переулок, где американцы выстроили незадолго перед этим новое жилое здание для своего посольства. Добраться туда — пятнадцать секунд. Среди вариантов моей эвакуации этот был основным. Связались с посольством, американцы сразу согласились нас принять в экстренном случае. И затем сами звонили, даже приходили, предлагая свою помощь.

Были предусмотрены и другие способы эвакуации. Ни об одном из вариантов мне не докладывали.

Вот ещё один заготовленный секретный план. По подземным коммуникациям можно было выйти примерно в район гостиницы «Украина». Меня предполагалось переодеть, загримировать и затем попытаться машиной подхватить где-то в городе. Были и другие планы.

Но вариант с американцами, повторяю, был самым простым и надёжным. Поэтому его и начали осуществлять, когда раздались первые выстрелы.

Узнав, куда мы собираемся ехать, я категорически отказался покидать Белый дом. С точки зрения безопасности этот вариант, конечно, был стопроцентно правильным. А с точки зрения политики — стопроцентно провальным. И, слава Богу, я это сразу сообразил. Реакция людей, если бы они узнали, что я прячусь в американском посольстве, была бы однозначна. Это фактически эмиграция в миниатюре. Значит, сам перебрался в безопасное место, а нас всех поставил под пули. Кроме того, я знал, что при всем уважении к американцам, у нас не любят, когда иностранцы принимают слишком активное участие в наших делах.


Все источники информации говорили о том, что ГКЧП к исходу второго дня принял решение идти на штурм Белого дома. В Москву начали перебрасывать новые военные силы.

Поэтому было решено спускаться в бункер.

Это современное бомбоубежище, не просто подвал, а очень грамотное с военной точки зрения сооружение — порядочная глубина, прочность. Охрана долго разбиралась со специальными, герметически закрывающимися, огромными дверями. Выходов из бункера несколько. Один прямо в метро, в тоннель. Правда, по высокой железной лестнице, там метров пятьдесят. Её на всякий случай заминировали. Второй — маленькая незаметная дверь около бюро пропусков, через которую сразу попадаешь на улицу. Есть и другие выходы через подземные коллекторы.

Внутри несколько комнат, двухэтажные нары для сна. Нам принесли стулья. Здесь мы и провели несколько томительных ночных часов. Интересно, что нас не покинули женщины — секретарши, машинистки, буфетчицы: почему-то никто не ушёл, хотя уже был к тому времени приказ покинуть Белый дом.

Самый тяжёлый момент наступил примерно в три утра. Снова началась стрельба. Было ясно, что попытка выйти сейчас незаметно из бункера едва ли возможна, а там, наверху, быть может, уже гибнут люди…

Больше не было сил сидеть. И я решил подняться наверх.

Постепенно в Белом доме на нашем этаже все пришло в движение, в комнатах зажёгся свет, начались звонки.

Мне доложили, что есть убитые, три человека.

Позвонил домой. Еле смог выговорить: есть жертвы.


В ночные часы. Отец


Пожелтевшая, почти истлевшая папиросная бумага. Канцелярский картон. Фиолетовые стойкие чернила. Передо мной «Дело № 5644», по которому в 1934 году проходила группа бывших крестьян, работавших на стройке в Казани. Среди них — мой отец. Ельцин Николай Игнатьевич.

Было ему в ту пору двадцать восемь лет. По делу он проходил вместе со своим младшим братом Андрианом. Брату было и того меньше — двадцать два.

Перед этим семью нашу «раскулачили». Сейчас все мы начинаем забывать, что это такое. А все было, как говорится, проще пареной репы. Семья Ельциных, как написано в характеристике, которую прислал чекистам в Казань наш сельсовет, арендовала землю в количестве пяти гектаров. «До революции хозяйство отца его было кулацкое, имел водяную мельницу и ветряную, имел молотильную машину, имел постоянных батраков, посева имел до 12 га, имел жатку-самовязку, имел лошадей до пяти штук, коров до четырех штук…»

Имел, имел, имел… Тем и был виноват — много работал, много брал на себя. А советская власть любила скромных, незаметных, невысовывающихся. Сильных, умных, ярких людей она не любила и не щадила.

В тридцатом году семью «выселили». Деда лишили гражданских прав. Обложили индивидуальным сельхозналогом. Словом, приставили штык к горлу, как умели это делать. И дед «ушёл в бега». А подросшие братья поняли, что жизни в деревне им не будет. Ушли в город на стройку. Было крепкое хозяйство, был большой деревенский дом, был укоренённый на земле крестьянский род. И вот — ничего не стало.

Ну а дальше сценарий тоже типичный. Два года работали братья на строительстве Казмашстроя, плотничали в одной бригаде, вкалывали на благо сталинской индустриализации. Старший брат, мой отец, уже обзавёлся семьёй, к тому времени у него родился сын — то есть я… А в апреле тридцать четвёртого и эта новая жизнь пошла прахом.

На одной из страниц «Дела» вдруг появляется слово — «односельчане». Так сами гэпэушники, сами следователи назвали обвиняемых в этом процессе, шесть бывших крестьян — братьев Ельциных, отца и сына Гавриловых, Вахрушева, Соколова. Да какой там «процесс»! Просто села «особая тройка» и во «внесудебном порядке» присудила по статье 58-10 кому пять лет, а моему отцу и дяде — по три года лагерей.

Но «подельники» не были односельчанами. Гавриловы и Ельцины приехали из разных районов Уралобласти, так она тогда называлась, Вахрушев вовсе был из Удмуртии, встретились они на стройке. И все-таки это слово — «односельчане» — было со смыслом. Чекистская подоплёка этого названия и всего дела была такова: в одном бараке встретились обломки крепких крестьянских семей, раскулаченные, обиженные советской властью.

…Я все листал это «Дело», старался понять — кто же главный доносчик, с кого началось? И пришёл к такому выводу — дело было плановое. Примерно в то же время и в Казани конструировались грандиозные «заговоры», «вредительские» и «диверсионные» группы, чтобы можно было привлечь сразу десятки людей. Шестеро рабочих были для «особой тройки» лёгким орешком. Но и это дело было необходимо, чтобы отчитаться. В самом заурядном рабочем бараке номер восемь среди простых, честных работяг надо было углядеть «врагов народа». Ну, а кто-то из начальников, или из «партейных», или из штатных осведомителей показал оперработникам пальцем — вот они, бывшие кулаки.

Важная деталь — ни отец, ни его брат ни в чем не признались, вины на себя не взяли. В другие времена им такая несговорчивость дорого бы обошлась — взялись бы за них как следует, вышибли бы дух… Но повсеместно пытки на допросах, причём вполне официально, разрешили несколько позже. В тот год следователи торопились, им главное — заполнить бумажки, сделать все точно по правилам социалистической законности — протоколы, свидетельские показания, очные ставки, компромат, присланный из родных мест, и т. д. Все это надо собрать, подписать, аккуратно заполнить и сшить. Работа заняла меньше месяца.

Что же вменялось в вину «вредительской группе»? Вот вылили из котла прямо на землю протухший суп и двадцатидвухлетний Андриан Ельцин в сердцах восклицает: да что же они хотят, чтобы все рабочие со стройки разбежались? Или вот «заём» организовывали на стройке, то есть когда отбирали зарплату и вместо неё выдавали заёмные бумажки. На третьей странице «Дела» читаю: «Во время подписки на заём Соколов Иван говорил: „Я не буду подписываться на заём, что вы с нас рвёте, ещё старый заём не получили, а тут выпустили новый“ (показания свидетеля Кудринского от 7.5.34 г.).

Выпили на Пасху. Тоже настучали на мужиков, вина немалая. Кстати, никаких особо острых высказываний отца в «Деле» нет. Говорили в основном брат и другие «подельники». Зато был отец в этой «кулацкой» бригаде бригадиром! И, видимо, бригадиром неплохим. Этого оказалось достаточно…

Вот показания Красильникова. одного из свидетелей, проходящих по делу. Его показания записывал следователь Денисов, а свидетель Красильников в конце протокола написал: «С моих слов записано верно». И подпись. Я специально сохраняю удивительную орфографию следователя. «Вся эта группа имела между собой тесную связь, которая выражалась на работе, а также и не в рабочее время. Сабирались у Ельцина на квартире все эти таварищи. Являлись кулаками, но они всегда старались это скрыть. Вся эта бригада стем, штоб замазать своё социальное праисхождение, они давали хорошие показатели вработи. Но ни смотря на эту хорошую работу, они вместе систематически собирались друг к другу на квартиру у Ельцина для абсуждения какихто вопросов, о которых я ничего сказать не могу, так как мне у них в часных сборищ участвовать не пришлось».

Случайные, бессвязные показания свидетелей, которые «полностью изобличают». И, наконец, появляется «Обвинительное заключение». Шесть фамилий. Ельцин Николай Игнатьевич стоит в списке под номером три

Итак, обвиняются:

«…в том, что, поступив на работу в Казмашстрой, будучи враждебно настроенными против Советской власти, под руководством кулака Соколова, проводили систематически антисоветскую агитацию среди рабочих, ставя своей целью разложение рабочего класса и внедрение недовольства существующим правопорядком. Используя имеющиеся трудности в питании и снабжении, пытались создать нездоровые настроения, распространяя при этом провокационные слухи о войне и скорой гибели Советской власти. Вели агитацию против займа, активно выступали против помощи австрийским рабочим — т.е. совершили деяние, предусмотренное статьёй 58-10 УК».

И наконец, последний листочек, маленький, в треть обычной странички. «Выписка из протокола № 12 заседания Судебной Тройки ГПУ Татарской АССР от 23 мая 1934 года. Слушали: Дело № 5644-34 по обвинению Ельцина Николая Игнатьевича 1906 г.р., происх. Уральской области, дер. Басманово, раскулаченного кулака, работал плотником на Казмашстрое. По статье 58-10 УК. Постановили: Ельцина Николая Игнатьевича заключить в ИТЛ сроком на три года». На обратной стороне этого листочка: «Читал 25.5.34». Подпись — Н. Ельцин.

Тяжёлое, давящее чувство от этой папки. От этого «Дела». Все листаю, листаю, хочу понять… Должна же быть здесь какая-то логика? Неужели без всякого смысла пожирала людей чекистская машина?

Отец никогда об этом не говорил со мной. Он вычеркнул из своей памяти этот кусок жизни, как будто его не было. Разговор на эту тему у нас в семье был запрещён.

Мне было всего три года, но я до сих пор помню тот ужас и страх. Ночь, в барачную комнату входят люди, крик мамы, она плачет. Я просыпаюсь. И тоже плачу. Я плачу не оттого, что уходит отец, я маленький, ещё не понимаю, в чем дело. Я вижу, как плачет мама и как ей страшно. Её страх и её плач передаются мне. Отца уводят, мама бросается ко мне, обнимает, я успокаиваюсь и засыпаю.

Через три года отец вернулся из лагерей.

…Если мы проклянём прошлое, вычеркнем его из памяти, как когда-то мой отец, — лучше не будет. Наша история — и великая, и проклятая одновременно. Как и история любого государства, любого народа. Просто в России это так спрессовано, так сплетены эти драмы, эти исторические пласты, что до сих пор знобит при виде этой жёлтой папки. «Дело № 5644».


Агония


Напряжение вокруг Белого дома возрастало с каждым часом. Женщин и детей просили покинуть территорию риска. Подразделение десантников вырубило передатчик радиостанции «Эхо Москвы», люди на площади остались без информации. Но к вечеру усилиями депутатов, буквально обложивших министра связи, «Эхо» вновь вышло в эфир, и над площадью поминутно звучали сводки о перемещениях войск.

В такой обстановке красивый план, наспех разработанный генералами под давлением Варенникова, был уже невыполним. Для его осуществления надо было как минимум руководить операцией лично, лично поднимать подразделения в атаку, идти с автоматом на безоружных людей, намертво сцепивших руки в три, четыре, пять живых колец вокруг здания, проходить сквозь стариков и женщин, сквозь целый километр живых человеческих тел.

Надо было в упор расстреливать гордость и надежду России — её самых знаменитых людей, её политический символ — парламент и правительство.

На такое армия, конечно, не могла пойти. Все время отставая на шаг, все время догоняя события, пытаясь успеть за непоследовательными и истеричными действиями ГКЧП, боевые части теперь с мучительным стыдом отходили на свои базы, выключали радиопередатчики, «сбивались с курса», застывали в ночной темноте, на окраинных улицах.


Во всех интервью и воспоминаниях военных почему-то упорно называют перемещение колонн бронемашин по Садовому кольцу, от улицы Чайковского к Смоленской площади, «патрулированием» московских улиц. Но это было не просто патрулирование, а последняя, отчаянная попытка какими-то перемещениями техники напугать, расшатать, разбросать толпу у Белого дома. Так или иначе, но в подземном тоннеле на одну из машин набросили брезент, человек прыгнул на броню, раздались предупредительные выстрелы из люка — парень упал. Броневик рванул назад, волоча за собой по асфальту беспомощное тело. Ещё двое, бросившиеся на помощь упавшему, были застрелены.

Долго-долго оставалась кровь на асфальте. Ушли из жизни трое молодых ребят: Дмитрий Комарь, Илья Кричевский и Владимир Усов.

Вечная им память.

Случилось то, чего в ту ночь, кажется, не хотел никто — ни военные, ни мы. Случилось то, чего могло и не быть, раздайся в шлемофонах командиров боевых машин только один приказ: стоять, не двигаться. Случилось то, чего можно было ожидать, когда люди много часов подряд находятся в страшном напряжении, в постоянном ожидании самого страшного.

И все-таки это были жертвы, которые отрезвили всех. Уже наутро под давлением своих заместителей маршал Язов отдаёт приказ о выводе войск из Москвы.

Гэкачеписты, ещё вчера чувствовавшие себя уверенно под защитой стольких стволов, теперь оказались лицом к лицу со своей судьбой. Они в шоке.

Их последнее сбивчивое совещание сопровождает бесконечная истерика, которую нагляднее всего демонстрируют слова Юрия Прокофьева, первого секретаря Московского горкома партии: «Лучше дайте пистолет, я застрелюсь».

Кстати, теперь Прокофьев — преуспевающий бизнесмен.


На утро 21 августа страна проснулась в страхе и оцепенении — неужели и дальше кровь? Неужели это ещё не конец? По радио и телевидению продолжали передавать указы ГКЧП, и, хотя обстановка переломилась, риск, что ГКЧП, смертельно испугавшись ответственности за содеянное, нанесёт отчаянный удар, был ещё очень велик.

Однако маршал Язов уже принял решение — техника начала понемногу уходить из Москвы.

Открылась сессия Верховного Совета России.


Хроника событий

21 августа 1991 года


В 14.15 принадлежащий Президенту СССР самолёт, на борту которого были Крючков, Язов, Бакланов, Тизяков, взял курс на Форос. На другом самолёте вылетели Лукьянов и Ивашко.

16.52. Из «Внуково-2» вылетел в Форос Ту-134. На борту Силаев, Бакатин, Руцкой, Примаков и 10 народных депутатов РСФСР.

19.25. Самолёт с путчистами приземлился на аэродроме «Бельбек».


Горбачёв отказался разговаривать с путчистами, ограничившись строгой моральной сентенцией. Им не о чем говорить. Перед бывшим генеральным секретарём стояла команда самоубийц — таких разных, таких непохожих и все-таки одинаковых в одном: все они стали уже бывшими. ГКЧП стал последней страницей их политической биографии.

Увидев вооружённого Руцкого с автоматчиками, Раиса Максимовна испуганно спросила: «Вы что, нас арестовывать прилетели?» «Почему? — удивился Руцкой. — Освобождать!» Она разрыдалась.


Эпилог


Поздно ночью во «Внуково-2» с трапа самолёта спустился Горбачёв, как кто-то написал, с «перевёрнутым» лицом, сошли с борта самолёта его родные. Я смотрел эти кадры по телевизору и думал: хотя Горбачёв был и остаётся моим политическим оппонентом, замечательно, когда у такой страшной истории такой хороший конец.

Но впереди был тяжелейший день манифестаций и похорон — невероятная толпа людей, протянувшаяся от Белого дома до Ваганькова, тяжёлая, давящая атмосфера и невыносимое чувство стыда за всех нас. Горбачёв не выдержал, ушёл, а я остался с почерневшими от горя матерями, я не мог уйти.

Кто знал, что эти похороны будут не последними…

Много раз меня упрекали в том, что на сессии Верховного Совета, открывшейся сразу после путча, я демонстративно подписал указ о приостановлении деятельности компартии. Да, демонстративно. Но не назло. Никто не мог спорить с тем, что главное событие, произошедшее в эти три дня — полное и окончательное падение коммунистической власти в нашей стране. Осталась партия, осталась идея — но как государственная, воинствующая идеология коммунизм ушёл в прошлое.


Просто удивительно, как события тех трех дней совпадают с деталями «обороны» Белого дома — в октябре девяносто третьего года. Это как бы зеркальное их отображение.

Не хочется смотреть в это «зеркало». Но надо.

И женщины в Белом доме во время октябрьского мятежа тоже были, не уходили. И вся эта самодеятельная «защита»: баррикады из мебели, круглосуточные посты, гражданские люди с автоматами, попытки склонить на свою сторону армию, планы использования подземных коммуникаций.

Руцкой отчаянно пытался связаться с посольствами, чтобы мировое сообщество взяло его под свою защиту. Я же в американское посольство ехать отказался, хотя мне такую защиту предоставляли, а лидеры западных стран связывались со мною сами.

Но если смотреть шире, без предвзятости, то это упование на помощь со стороны — тоже общее и для той и для другой ситуации.

Мы в октябре 93-го всеми силами пытались избежать силового столкновения. Для этого пошли на шаг, как я теперь понимаю, смертельно опасный — разоружили всю милицию, силы внутренних войск, задействованные в операции. Против толпы, вооружённой камнями, железными трубами и бутылками с зажигательной смесью, стояли люди, которых прикрывали лишь пластиковые щиты.

И результат этой перестраховки не замедлил сказаться: когда появились трупы и полилась кровь, московская милиция покинула свои посты. Бессмысленно терять безоружных офицеров и солдат она не хотела. Так без охраны оказались важнейшие правительственные объекты. Пусть ненадолго. Но без охраны…

Нет, «зеркало» все-таки врёт: в августе 91-го Москва была переполнена войсками, улицы забиты танками, бронетехникой.

В октябре не было войск. Не было до четырех часов ночи четвёртого октября. Помня горькие уроки августа, когда армию выставили пугалом огородным, военные очень боялись оказаться в той же ситуации — а вдруг и впрямь люди поднялись против антинародного режима, как писали в своих революционных воззваниях Руцкой с Хасбулатовым? (А в том, что эти воззвания очень быстро попали в казармы, можно было не сомневаться.) Вдруг это и впрямь народная революция?

В октябре пытались не стрелять до самого последнего момента. В августе — стрелять принуждали, но тщетно.

Комплекс августа 91-го года владел всеми нами, участниками этих событий и с той и с другой стороны. Подсознательно в нас сидел опыт тех страшных часов и дней, опыт зависания над пропастью, когда ситуация может измениться каждую минуту, когда сила обстоятельств возносит политиков до небес и опускает на самое дно.

В октябре люди в Белом доме всеми силами пытались воспроизвести тот, двухлетней давности сценарий, были уверены в его повторном успехе. И раскручивали мятеж без всякой оглядки на здравый смысл.

Люди в Кремле, и я в том числе. боялись оказаться в роли гэкачепистов. Отсюда та страшная неловкость, нерешительность в наших действиях, которая и привела почти к самому краю пропасти… И стоила большой крови.

В России, как мне кажется, существует очень своеобразный комплекс власти.

Власть всегда воспринималась как образ какой-то невероятной, тотальной силы, настолько устрашающей и несокрушимой, что даже сама мысль о попытках переворота, путча, мятежа казалась достаточно абсурдной.

Власть может рухнуть только сама собой. Как это произошло в 1917 году, в октябре.

Как это произошло в 1991 году. И как чуть не произошло в октябре 1993-го — благодаря все тому же неумению эту власть не только укрепить, но и охранять её, как сердце государственной безопасности, как ключ пульта управления страной.

Власть — с её конкретными коридорами, кабинетами, этажами.

Мятежники заняли Белый дом. Взяли мэрию. Захватили два этажа телецентра «Останкино». Захватили крупнейшее информационное агентство страны — ИТАР-ТАСС. Захватили таможенный комитет (откуда поступила команда блокировать все аэропорты, железнодорожные вокзалы и не выпускать из Москвы членов правительства, демократических журналистов и общественных деятелей). Захватили Дом звукозаписи и радиовещания на улице Качалова. Пытались захватить штаб Объединённых Вооружённых Сил СНГ.

Захват зданий шёл по подробному, разработанному плану.

Да, пожалуй, это действительно «зеркало». И отражение в нем — зеркальное. Все вроде бы точно такое же — и все прямо противоположное. Ведь зеркальное отражение — обратное.

Наше пассивное, практически безоружное сопротивление чрезвычайному положению в августе закончилось выводом войск.

«Оборона» Белого дома в сентябре — октябре, когда сотням людей выдавали оружие, когда счёт стволам шёл на тысячи, когда проламывали черепа милиционерам, когда стреляли из гранатомёта при штурме «Останкина», когда народ целенаправленно вели на штурм, когда шёл захват государственных объектов, — закончилась поражением мятежа.

Абсолютно мирные люди, многотысячной толпой охранявшие Белый дом, спасли страну от кровопролития огромного, спасли от возвращения тоталитаризма. Это август.

Оголтелые, распалённые ненавистью демонстранты, бросившиеся на безоружную милицию, спровоцировали страшное побоище. Это октябрь.

Армия, которую сразу — и в громадном количестве — ввели в Москву, отказалась идти на штурм Белого дома, потому что видела, как встают перед танками тысячи людей. Не выполнила приказ. Август.

Армия, которую долго, очень долго, до самого последнего момента не вводили в Москву, все-таки дождалась приказа, открыла огонь по мятежникам, потому что ощущала полную поддержку тех же москвичей, которые призвали солдат к решительности. И солдаты понимали, каково значение, каков смысл отданного им приказа. Октябрь.

Спецподразделение КГБ «Альфа» отказалось идти на штурм Белого дома. Август.

Оно же, преодолев все тот же «комплекс Белого дома», висевший над всеми нами, потеряв одного бойца, который был убит выстрелом в спину, выполнило свою боевую задачу, заняло Белый дом. Октябрь.

Как в абсурдном фильме — ту же плёнку прокрутили ещё раз, только в обратном направлении. Зачем?

Что ж, это было ещё одно испытание воли, испытание нашей новой государственной власти.

Его можно было бы избежать — если бы политики вели себя умнее. Если бы не пытались сыграть уже однажды сыгранную роль.

Ну а простые люди, москвичи, вышедшие и в августовскую, и в октябрьскую ночь защищать демократию, и журналисты, и врачи, и молоденькие солдаты — все они проявили себя твёрдо.

Они точно знали — ради чего и чем они рискуют.


Я вспоминаю ещё один довольно мрачный эпизод августовского путча. Как я звонил Янаеву.

Я сказал ему, что их заявление о здоровье Горбачёва — ложь. Потребовал медицинского заключения или заявления президента. «Будет заключение», — хрипло ответил он.

Мне стало страшно.

Только потом я понял: на такой жестокий цинизм они не способны. Не хватит решимости. Это ведь все же обычные, заурядные советские люди, хоть и большие начальники. Нет, не нашлось среди них «гения злодейства»: ведь главный «взрыватель» путча находился все-таки в Форосе. Очень многое зависело от поведения Горбачёва и от реакции путчистов на поведение Горбачёва. Сломай они его, прибегни к насилию — и цепная реакция докатилась бы до Москвы. А оттуда — по всему Союзу.

Понимать ценность человеческой жизни, испытывать страх перед преступлением — это уже немало. Циничные заговорщики августа 1991 года не смогли переступить этот барьер.

Я думаю, что-то произошло и с народом за эти семьдесят лет после Великой Октябрьской революции, как её всегда величали.

Не может взорваться эта мина. Потому что мы, русские, россияне, стали нормальнее, культурнее, если хотите — добрее. А может быть, просвещеннее.

Убивать другого за то, что он богаче? Расстреливать целую семью, потому что она «чужой крови»? Воевать, умирать, стрелять друг в друга — за Ельцина, Хасбулатова, конституцию или коммунизм? Нет, не верю я в это.


Итоги


…Вот уже который год тянется суд над членами ГКЧП. Утомительный, скандальный и неясный процесс — судебная машина никак не может прожевать это огромное дело, которое сначала затягивалось по политическим мотивам (надеялись, что власть президента Ельцина рухнет), потом по процессуальным, потом по медицинским — стали болеть гэкачеписты.

Теперь они все на свободе, пишут стихи, участвуют в демонстрациях, некоторые из них выбраны в Государственную Думу. Вот так.

Их место в тюрьме заняли другие люди, подтверждая тем самым, что власть демократии, увы, нестабильна.

Борясь за демократию, за свободу — люди в том августе боролись, между прочим, за родину. Это было для них важнее, чем собственная жизнь. Святое желание простых людей умереть за что-то высокое — оказалось моральным уроком, наследством, которое нам оставила, как ни странно, советская власть, с её воспитанием, её укладом жизни.

Сегодня я часто над этим думаю. Ушёл в прошлое тоталитаризм. Но не ушли ли в прошлое и эти моральные запреты, без которых нет нравственности, и эти идеалы, без которых нет гражданского общества?

Началась другая эпоха. Эпоха смутная и неясная, заставляющая ломать голову и искать выход в тупиковых, патовых ситуациях. Эпоха, которая не раз ещё заставит вспомнить о том прозрачном времени чётких задач и ясных идей, которое кончилось 21 августа 1991 года.


Ещё раз включаю диктофонную запись.

Таня. …Был один момент страшный, когда нам передали, что в Белом доме произошёл взрыв. У мамы подогнулись колени, и она села. Я говорю: «Не может быть!» Побежала звонить, и Лев Евгеньевич мне сказал: «Нет, Таня, у нас все нормально, мы работаем. Это дезинформация».

Лёша. Мы слушали «Эхо Москвы», услышали стрельбу на Калининском, и тут же диктор сообщил, что там горит танк, было столкновение…

Лена. Я после этого, наверное, в течение месяца, как едут грузовые машины, так кидалась смотреть — не танки ли? Понимаю, что быть этого не может, а все равно дёргаюсь.

А 21 августа был мой день рождения. Вечером решили мы все-таки как-то его отметить, но пришли только женщины. Мужья у всех были там, в Белом доме. И папы не было, ведь опасность ещё не исчезла совсем. И в ночь с 21-го на 22-е у Белого дома люди по-прежнему дежурили. И все это время, пока мы были дома, ребята из охраны дежурили на лестничной клетке. И они подарили мне на день рождения патрон.

И папа опять позвонил в 5 утра. Поздравил меня с днём рождения. И говорит: «Извини, в этот раз не подарил тебе никакого подарка». А я ему говорю: «Папа, ты же сделал мне самый лучший подарок. Ты защитил демократию!»


…И эта книжная фраза, честное слово, не показалась мне слишком выспренной.


Россия. День за днём. 1991 год

Сентябрь


В интервью американской телекомпании Си-эн-эн и советскому телевидению 1 сентября Горбачёв заявил, что Союз должен быть сохранён.


ВС Узбекистана и Кыргызстана провозгласили государственную независимость этих республик.


С заявлением Президента СССР и высших руководителей союзных республик на внеочередном съезде народных депутатов выступил Н.Назарбаев. В заявлении сказано, что на переходный период до принятия новой конституции и проведения на её основе выборов новых органов власти руководители республик согласились с необходимостью — подписать всеми желающими республиками Договор о Союзе суверенных государств, в котором каждая из республик сможет самостоятельно определить формы своего участия в Союзе, обратиться ко всем республикам с просьбой безотлагательно подписать договор об экономическом сотрудничестве и т.д. Авторы обращения таким образом отказались от идеи федерации. Предложен союз по типу конфедерации.


На совместной сессии Нагорно-Карабахского областного и Шаумяновского районного Советов с участием народных депутатов всех уровней провозглашена Нагорно-Карабахская республика.


Декларация о государственном суверенитете Крыма была принята на внеочередной сессии ВС этой автономной республики.


Бывшему Председателю ВС СССР Лукьянову официально предъявлено обвинение.


10 сентября Коллегия МИД СССР объявила о самороспуске.


Согласованного решения о выдаче Бонну Москвой бывшего лидера Восточной Германии Хонеккера достичь пока не удалось, заявил 11 сентября министр иностранных дел Германии Г.-Д.Геншер.


Председатель исполкома союза «Щит» Уражцев заявил: «Российская национальная гвардия будет состоять из 40 тысяч человек. Они пройдут жёсткий отбор, при котором будут учитываться и их политические взгляды».


Парламент Армении объявил республику независимым демократическим государством вне состава СССР.


28 сентября Силаев подал в отставку с поста Председателя Совмина РСФСР.


Октябрь


Только две республики — Литва и Эстония — не прислали свои делегации в Алма-Ату на задуманный Президентом Казахстана Н.Назарбаевым форум 15 независимых государств.


«Россия — единственная республика, которая могла бы и должна стать правопреемником Союза и всех его структур», — заявил 2 октября на встрече с российскими парламентариями государственный секретарь РСФСР Бурбулис.


На заседании Совета республики ВС РСФСР в связи с отставкой председателя палаты Исакова на этот пост избран народный депутат РСФСР Рябов.


Руцкой на встрече с делегацией НАТО 3 октября предложил принять СССР в НАТО.

Президент СССР Горбачёв дал поручение двум прокуратурам — СССР и РСФСР — провести служебное расследование и выяснить, как произошла утечка информации о работе следственных органов по делу ГКЧП. Распоряжение связано с публикацией немецким еженедельником «Шпигель» текстов допросов Язова, Крючкова и Павлова.


10 октября приступил к работе Президент РСФСР Ельцин, находившийся на отдыхе в Сочи.


Комитет конституционного надзора СССР принял заключение, в котором акты правительства СССР о разрешительном порядке прописки признаны противоречащими Конституции, Декларации о правах и свободах человека и международным нормам. Установлено, что эти акты утрачивают силу с 1 января 1992 года.


Комментируя итоги состоявшегося 15 октября заседания Госсовета, Ельцин заявил, что, прежде чем приступать к реформам, он собирается «доразрушить» центр. «Через месяц мы закрываем счета всех союзных министерств, услугами которых не пользуемся», — сообщил он.


Парламент России отказал Ельцину в его просьбе перенести дату выборов глав местной администрации, намеченных ранее на 8 декабря.


КГБ СССР упразднён постановлением Госсовета СССР. На базе КГБ СССР будут созданы Центральная служба разведки СССР, Межреспубликанская служба безопасности, Комитет по охране Государственной границы СССР с объединённым командованием пограничных войск.


28 октября Хасбулатов выдвинут кандидатом на пост Председателя ВС РСФСР от фракций «Демократическая Россия», «Коммунисты за демократию», «Рабочий союз», «Беспартийные». В этот же день Хасбулатов был избран на этот пост.


Следствие по делу ГКЧП должно быть закончено к концу ноября. Об этом 29 октября заявил генпрокурор РСФСР Степанков.


Коллегия Главной военной прокуратуры полностью расформирована, деятельность её прекращена.


Ноябрь


С 1 ноября Россия прекращает финансирование тех союзных министерств, которые не упомянуты в Договоре об экономическом сообществе.


Съезд народных депутатов РСФСР утвердил новый (старый) Государственный флаг России — трехцветный.


В числе других поправок к Конституции съезд принял и новую редакцию статьи, определяющую полномочия президента. Теперь он вправе приостанавливать действия актов главы исполнительной власти, если они противоречат Конституции РСФСР и законам РСФСР.


Завершая съезд, Председатель ВС РСФСР Хасбулатов назвал его историческим. Однако Хасбулатову так и не удалось подвести съезд к решению, которое можно было бы считать одним из главных: снять 10-летний мораторий на куплю-продажу земельных участков. Съезд слушал доводы «за» и упорно голосовал «против».


4 ноября состоялось заседание Госсовета СССР. Итоги его таковы: МИД СССР пока остаётся, но подвергается серьёзной реформе и сокращается не менее чем на треть, МВД СССР сохраняется, Минобороны и единая армия — тоже.


Возбуждено уголовное дело о вывозе валютных средств ЦК КПСС. Как сообщили, уже арестованы средства КПСС на счетах некоторых банков, а также деньги, вложенные в различные СП, МП, АО. Пока набралось свыше 5, 5 миллиарда рублей, а в разных местах изъято более 14 миллионов долларов наличными.


Указом Президента Ельцина 6 ноября деятельность КПСС и Компартии РСФСР на территории России прекращена, а их организационные структуры будут распущены.


Президент СССР назначил Бакатина руководителем Межреспубликанской службы безопасности, Примакова — директором Центральной службы разведки СССР и

Калиниченко — председателем Комитета по охране Государственной границы СССР — главнокомандующим погранвойсками СССР.


9 ноября Президент Ельцин ввёл чрезвычайное положение в Чечено-Ингушетии.


Указ о национализации территории Грузии имущества внутренних войск СССР подписал Президент республики Гамсахурдиа. Под имуществом подразумевается оружие, боеприпасы, военная техника и т.д.


Реализуя свои новые полномочия, президент Ельцин, возглавляющий теперь правительство России, назначил двух вице-премьеров, которые будут отвечать за реформу и за экономическую политику в целом. Это тридцатипятилетний Егор Гайдар, руководивший подготовкой новой экономической концепции российской реформы, и copoкалетний Александр Шохин, также активно участвовавший в этой работе.


12 ноября пресс-секретарь Президента РСФСР распространил заявление, из которого следует, что президент согласен с решением парламента, не утвердившего указ о введении чрезвычайного положения в Чечено-Ингушетии.


12 ноября в пресс-центре МИД СССР состоялась презентация книги, написанной Президентом СССР Горбачёвым, — «Августовский путч. Причины и следствия».


ВС Литвы принял Закон «Об изъятии имущества КПЛ (КПСС) и бывших коммунистических организаций»


Правительство РСФСР объявило о начале приёма заявок от ряда компаний западных стран на заключение контрактов с целью освоения месторождений нефти и газа на территории России.


На встрече с журналистами в Белом доме Руцкой заявил: «Сегодня нет гарантий стабилизации обстановки в Чечено-Ингушетии. Отменив, по сути, указ Президента РСФСР о введении чрезвычайного положения, мы продемонстрировали безвластие, порождающее беззаконие».


14 ноября в Ново-Огарёве прошло заседание Госсовета по вопросу о дальнейшей судьбе СССР. Семь суверенных республик, участвовавших в заседании, высказались за создание нового политического союза. Это будет конфедеративное государство, выполняющее делегированные с государствами — участниками договора функции. Название — ССГ (Союз суверенных государств). Конституцию ССГ заменит сам Договор о ССГ. У ССГ будет президент. Проект Договора предстоит рассмотреть ВС республик.


Министр обороны СССР Шапошников 19 ноября сделал официальное заявление для советских журналистов в связи с претензиями некоторых республик на боевую технику и вооружения Советской Армии и ВМФ, в котором сообщил о готовности Минобороны выполнять решения съезда народных депутатов СССР и Госсовета о единстве Советских Вооружённых Сил.


19 ноября Горбачёв подписал указ о назначении Шеварднадзе министром внешних сношений Союза.


Наметились новые признаки кризиса между ВС и правительством РСФСР. На этот раз в связи с демонстративным отказом парламента утвердить проект указа президента «О финансово-кредитном обеспечении экономической реформы и реорганизации банковской системы РСФСР».


25 ноября вместо ожидаемой процедуры парафирования членами Госсовета проекта Договора о ССГ участники заседания приняли постановление Госсовета СССР: разработанный проект Договора направляется ВС суверенных государств и ВС СССР. Представители республик-участниц и Президент СССР просят его рассмотреть, имея в виду подготовить документ для подписания в текущем году.


27 ноября внеочередная сессия ВС Азербайджана единогласно приняла решение о ликвидации статуса Нагорно-Карабахской автономной области, а также закон о внесении соответствующих изменений и дополнений в Конституцию Азербайджанской Республики. Степанакерту возвращено исконное название — Ханкенди.


Со 2 декабря в Москве начинается массовая бесплатная передача жилья в собственность гражданам.


Объявленное сокращение операций советского Внешэкономбанка усилило в деловых кругах Запада недоверие к способности Советского Союза платить текущие внешние долги.


Декабрь


Состоялись выборы Президента Казахстана. Им стал Н. Назарбаев. Результаты голосования он назвал «мандатом общенародного доверия» (98, 8%).


Прошёл референдум на Украине — быть ли ей независимой. 90% граждан Украины проголосовали за независимость.


Л. Кравчук избран Президентом Украины.


Ельцин попросил парламент республики перенести срок введения в действие Закона РСФСР «О повышении минимального размера оплаты труда» с 1 декабря нынешнего года на 1 января 1992-го.


4 декабря правительство столицы, обсуждая положение с продуктами питания, пришло к выводу: тяжелейший продовольственный кризис грозит разразиться в 10 — 15 дней.


Российское правительство заявило о признании независимости Украины.


8 декабря в Беларуси руководители Республики Беларусь, РФ и Украины подписали соглашение о создании Содружества Независимых Государств.


Группа народных депутатов СССР, «озабоченная сложившейся ситуацией», выступила с инициативой созыва шестого чрезвычайного съезда народных депутатов СССР, на котором должны быть приняты решения «по восстановлению конституционного порядка на всей территории СССР».


«Судьба многонационального государства не может быть определена волей руководителей трех республик», — заявил Горбачёв.


Хонеккеру объявлено решение правительства России о том, что он обязан покинуть пределы республики.


В беседе с журналистами Горбачёв сказал по поводу Беловежского соглашения, что он, конечно, готов участвовать в процессе, но сомневается, что такой путь не приведёт к развалу страны.


«Скоропалительность, с которой было заключено соглашение о содружестве, недопустима», — считает Руцкой.


Норвегия признала независимость России и заявила о намерении установить с ней дипломатические отношения.


Хасбулатов отклонил утверждение некоторых СМИ о существовании противоречий между парламентом и правительством. «Все мы — и правительство, и законодатели — в одной лодке», — сказал он.


Горбачёв считает, что его позиции по основным вопросам совпадают с позициями Ельцина, хотя внешне так не кажется.


Президент СССР продолжает исполнять свои обязанности: «…До тех пор, пока не принято конституционное решение об образовании Содружества бывшими членами прежнего Союза, до тех пор существует СССР, и все его органы продолжают существовать».


Представитель пресс-службы Президента СССР опроверг сообщение о том, что Горбачёв уже подписал указ о своей отставке с открытой датой.


Финляндия и Румыния признали независимость России.


Горбачёв направил письмо участникам алма-атинской встречи. В нем он, в частности, предложил новое название для содружества — СЕАГ (Содружество Европейских и Азиатских Государств).


Итоги заседания правительства РСФСР, которое состоялось 18 декабря под председательством Ельцина, прокомментировал Бурбулис. Он сказал, что на сегодняшний

день о своём намерении войти в состав Содружества объявили республики Средней Азии, Казахстан и Армения.


В Тбилиси идёт война. Вооружённая оппозиция штурмует Дом правительства. Количество убитых и раненых уточняется.


Скорее всего, Горбачёв после ухода в отставку возглавит организацию, известную как Фонд Горбачёва (создан в августе 1991 года указом Горбачёва после возвращения из Фороса).

Отвечая в Алма-Ате на вопрос о государственной границе, Ельцин сказал, что будет создан специальный комитет, в задачи которого войдёт охрана государственной границы стран Содружества. Границы между государствами СНГ должны быть свободными, считает Ельцин.


24 декабря 1991 года в 17 часов Советский Союз перестал быть членом ООН. Его место заняла Российская Федерация.


С 25 декабря Россия перестала быть советской и социалистической. Отныне её официальное название — Российская Федерация (Россия).


Председатель Госбанка СССР Геращенко попросил освободить его от занимаемой должности. Причина — подписание соглашения о создании СНГ, а также упразднение Госбанка СССР.


Правительством России разработаны бюджетные проектировки на 1992 год. Впервые за долгое время свёрстан бездефицитный бюджет на первый квартал нового года. Документ передан на утверждение в ВС РСФСР.


26 декабря в здании Кремля, над которым уже не развевается флаг СССР, Верхняя палата союзного парламента приняла декларацию, в которой объявила о прекращении существования СССР. Председатель палаты Алимжанов сказал, что они выполнили «свой депутатский и гражданский долг».


В последние месяцы доверие к российскому руководству возросло у 12% населения, уменьшилось — у 34%.


На заседании правительственных делегаций СНГ в Москве возросли трения по финансово-экономическим вопросам между Украиной и Россией.


25 декабря Горбачёв подписал Указ о сложении с себя полномочий Верховного главнокомандующего Советских Вооружённых Сил и передал право на применение ядерного оружия Президенту России Ельцину.


30 декабря состоялась встреча глав государств Содружества. На ней необходимо было закрепить юридически достигнутые ранее договорённости. Как стало известно поздно вечером, все документы, представленные на рассмотрение подписаны.


Глава 2. Независимость | Записки президента | Глава 4. После путча