home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



МИЗАНТРОП 1987

У актеров на Таганке

Есть особенность осанки

И особенность судьбы:

Доказать Руси, Европе,

Что театр наш — не холопий

И актеры — не рабы.

Первые некрепостные

Из актеров Совроссии,

Вы — Любимова птенцы.

Был театр такого рода,

Как внутри тюрьмы — свобода.

Вы — таганская порода,

Бунтари и сорванцы.

На дощатой плахе-сцене

Рвал Высоцкий грудью цепи

И лучился заводной,

Легкий, звонкий, без натуги

Золотов, нет — Золотухин,

Золотистый, золотой...

Экспромт Е. Евтушенко

в зале театра

на 50-летие В. Золотухина.


25 июня 1991 г.


8 октября 1987 г. Четверг


По болезни Полицеймако <Полицеймако Мария — актриса Театра на Таганке.> отменено «Дно». Будем играть «Мизантропа». Господи! Спаси и помилуй. Еду в театр брать характеристику для Америки. Чушь.

Расстроил меня Глаголин <Глаголин Борис — режиссер и долгие годы секретарь партбюро театра.>, а Тамарка <Тамара — жена В. С. Золотухина.> очень и очень обрадовала — ей статья понравилась, она даже прослезилась, и больше об этом, про статью, писать я не буду. Тамарка уже получила загранпаспорт, заплатила пошлину, ждет визы... и в Париж. А я отвез в Госкино подтверждение на характеристику.

Баслина <Баслина — актриса театра.> опасается за меня в театре — резкое неприятие позиции Губенко <Губенко Николай — в то время главный режиссер театра.>, смелое чересчур выступление и пр., «так ты можешь стать в театре изгоем».


17 октября 1987 г. Суббота

Ой, как хочется, особенно прочитав карякинскую, просто шедевральную публицистику, записывать и нынешний художественный совет, и разговоры «бесовские» Филатова <Филатов Леонид — актер театра.> Леньки, которого сегодня срочно ввели в худсовет. Пойду-ка спать я... Лечиться надо мне. Но худсовет был смешной.

— Ты все норовишь насолить Леониду, — говорит мне Глаголин.

— Я ему уже насолил давно, но другим совершенно...

Фурсенко хотят отдать в мою пельменную; надо или заканчивать эту болтовню, или заняться всерьез. Кстати, Николай очень легко (или, чего хуже, равнодушно) принял мою статью. А я-то ожидал, всю ночь не спал сегодня, готовился к речам, ответам. Все вышло совсем не так и в результате — гаже, потому что для них всех это — не отвечать, делать вид, что ничего не случилось, не помнить, не выяснять отношений и пр. Скорее всем слиться и тем самым весь грех поделить на всех.

Филатову я сказал:

— Я пока не могу выходить с вами на сцену. Мне совесть, память перед А. В. <Анатолий Васильевич Эфрос — в 1984-1987 гг., во время пребывания Ю. П. Любимова за границей, главный режиссер Театра на Таганке.> не позволяет этого делать. Но все равно придется... шесть спектаклей... В спектаклях это как бы работа, а «Дилетанты» — это добровольное содружество хоббийных начал. Пусть пройдет 25 января, оно должно закончить этап консолидации и нашей «перестройки».


18 октября 1987 г. Воскресенье

Хотел съездить в церковь, хотел... хотел... но стал «молиться телу» (Солженицын).

Зачем я звонил вчера Крымовой <Крымова Наталья — театральный критик, вдова А. В. Эфроса.> по поводу статьи в «Комсомолке» с возмущением и обещанием, что немедленно буду действовать, и расшифрую имена, и смою пятно с театра, и пр. Теперь стих и не знаю, что делать, и совесть и душа болят. Эти объясняют просто — они теперь обвиняют во всем Любимова, обещал-де приехать, не приехал, обманул, а мы не сориентировались (главное тут «не сориентировались») и понаделали глупостей, готовя ему встречу подобными демаршами. И тут для них важнее, что сориентировались все, в том числе и те, кто остался. Демидова <Демидова Алла — актриса театра.> объясняет это так: «А куда бы мы могли уйти, какой бы театр взял нас?» Да, многие, конечно, не смогли бы устроиться никуда, поэтому вдвойне предательством было их бросать и думать только о себе, о своей пресловутой несовместимости с Эфросом. И уж никто их не понуждал на оскорбление и зарифмованную нецензурщину... А обстоятельства... Обстоятельства не извиняют — человек волен в выборе.


19 октября 1987 г. Понедельник

Да, вот так... Сегодня ответственнейший «Мизантроп» по фестивалю театра «Дружбы». Публика — по пригласительным. От Москвы три спектакля — «Так победим», «Собачье сердце» и «Мизантроп». Надо сегодня так сыграть, чтоб премию или диплом дали... Яковлевой <Яковлева Ольга — актриса театра.>.

Голоса нет. Губа верхняя поражена паршой какой-то, лихорадка у правого уса и т. д. Однако, господа заседатели, это не последний еще день Помпеи.

США откладываются, самое раннее — это 8 ноября, но поездка вообще под вопросом. Так, значит, еще раз я съездил в Америку.

Господи! Молю тебя, пусть как можно лучше пройдет сегодняшний спектакль во имя памяти Анатолия Васильевича Эфроса, царство ему небесное. Пусть Оля получит какую-нибудь премию за роль свою, пусть их души соединятся в этом спектакле. Мне не нужно ничего, клянусь в искренности своей детьми своими. И никакой тайной мысли.

Позвонил Иван <Бортник Иван — актер театра.>:

— Я тебя люблю! Играй, паскудина, в самых лучших традициях, играй! Играй! Играй!

Глаголин:

— Когда я вхожу в театр и вижу, что на одной сцене идет «Мизантроп», а на другой — «Зори», спектакли, поставленные совершенно противоположными, разными режиссерами, в разных манерах, меня охватывают безотчетная радость и гордость нашего существования.


20 октября 1987 г. Вторник

В результате спектакль, как говорит Хвостов <Хвостов Борис — режиссер театра.>, прошел замечательно и в том драматическом ключе, которого всего больше добивался режиссер. Ну и слава Богу! Не спалось после такого напряжения, а сегодня «Дом» возник, у Смехова <Смехов Вениамин — актер театра.> бюллетень. Когда у меня плохо, я звоню прежде всего партнеру, у него же поставлено по-другому: он сразу сообщает в дирекцию. «Я так живу» — называется.

Ладно. Самое страшное, вчерашнее, — позади. Что за профессия, не перестаю удивляться. Сначала страшно — потом хорошо.


21 октября 1987 г. Среда, мой день

С каким-то благоговением и чувством теплым выслушивал я вчера младшую опять же Кондакову, об издании в «Современнике» моего избранного, листов на 20. Сделать заявку и придумать такое же гениальное название, как «Печаль и смех моих крылечек». Вспомнил, как мы это придумывали с Тамарой, тепло...

И подумал, пока сдам рукопись, то ведь допишу же я свою злосчастную главу под условным названием «Родословная», но теперь, недавно, недели две назад, подумал: да хрена ли мне антимонию разводить, а не вместить ли в эту главу всю мою жизнь? И остальные рассказы комдива вкрапить в ткань главы, как бы в гостях в День Победы и пр. И будет у меня конкретное обязательство, и честное слово — напишу.

С Наташей мы поговорили. Такое ощущение, что она успокоилась и не надо мне будет шибко суетиться разоблачать преступников без конца. Они наказаны.

— Филатов говорит, что они зря полезли с этим «Современником», что это история некрасивая и пр.

— Кому это он говорит?

— Людям...

А мне он говорит другое — что-де там особенного. Не сориентировались. Это они не смоют никогда. Их спасти может публичное покаяние, как Раскольников на площади, но ведь они этого не сделают никогда. Потому что — трусы...

Господи, прости. Сколько можно нам за них отмываться! А с них как с гуся вода...

Теперь я собираюсь на крестины Андрея Краснопольского. У «Морозко» меня будет ждать кума с машиной. Вот ведь прах человек — больше всего в этом деле меня кума интересует, да еще с машиной. Прости, Господи!

«Дом на набережной» вчера так расстроил, как будто с кем-то в смятую постель пришлось ложиться. Штейнрайх <Штейнрайх Лев — актер театра.> очень смеялся точности моих выражений — «сдвинута мебель чуть-чуть, да?».

Кот Тимка наблюдает туман из окна.

В любом случае надо истребовать рукопись из Барнаула — и у меня полный, готовый объем.

Андрюшку мы окрестили каким-то ускоренным методом, орал он безумно, всего боится, особенно купели. Бабка-прислужница сказала, что это его бес не пускал и т. д.

Райисполком. Встретился я с Крикухиным и компанией. Жалоба Волиной <Волина Галина — общественный деятель, доверенное лицо В. Золотухина.> вернулась к ним из Моссовета, они ужалены — администратор несуществующего кафе... Документов наших в глаза не видел тов. Крикухин. Новостройку... вряд ли под пельменную... Запутали меня окончательно. Короче, после моего визита вызвали они Катюрину, она позвонила Волиной.

— Объяснять ничего не буду, документы все отпечатаны. Крикухин их видел. Как вы меня подвели своей жалобой, как после этого работать!

— Вы собираетесь уходить?

— Никуда я не уйду, а вы что, обрадовались? Все будет в порядке. Вас утвердят, и помещение вам это отдадут.

— Что это за Антонина такая?! Что она скрывает?!

— Валерию нужно доверенное лицо.

— Вот ты, Галя, и будешь доверенным лицом!

Ох, Галя, Галя!! Энтузиазм недюжинный и умение трагическое писать жалобы — это хорошо, но нахлебаешься с такими попутчиками.

Но пельменную я открою!

Никак не можем с Полокой <Полока Геннадий — кинорежиссер, постановщик к/ф «Интервенция», где играли В. Высоцкий и В. Золотухин.> договориться на продолжение вокального фильма. То отпустит, то притянет.

История. На «Гамлета» пришел Михалков-старший и с ним солидная «бобровая» пара. Она в роскошной валютной шубе. Любимов посоветовал шутя: разденьтесь у меня в кабинете, а то еще сопрут. Когда пришли одеваться после спектакля, шубы не оказалось, сперли-таки шубу. Переполох, позор, конфуз!

— Ну, теперь-то вы понимаете, что «Гамлет» — это трагедия?

Замечательно!

Тамара несколько дней в каком-то хорошем духе. В руках у нее я подолгу видел книгу о. Дудко «О нашем уповании». Она, говорит, читала ее даже Сереже. Беседы замечательные. Господи, как хорошо, что есть такие на Руси подвижники, мученики и просветители.

О чем я думаю?

1) о пельменной;

2) о главе «Родословная, или Моя жизнь», которая должна вылиться, быть может, в повесть-исповедь. И заключить собой — комдивские рассказы и серединную жизнь, жизнь на сегодняшний день;

3) о музыкальном продолжении, т. е. о фильме-монографии на 6 частей;

4) о том, что дачу надо или обложить, или обить внутри;

5) что-то застучало в машине... ехать к Демидову;

6) Сережа получил за контрольную по русскому «4», завтра контрольная по математике;

7) Денис <Денис — старший сын автора.> наконец-то сдал гармонию;

8) отправить в Париж Тамару;

9) похудеть — по-моему, уже начал...


24 октября 1987 г. Суббота

— Шок, понимаете... Вот не было литературы, и вдруг появился «Один день Ивана Денисовича». И здесь: не было театра — и вот театр! — Это Зиновий Гердт о спектакле Додина в Малом драматическом театре «Звезды на утреннем небосводе» по пьесе Галина. Спектакль великолепный! Я всячески старался, уговаривал себя, чтоб он мне не понравился, нет — победил театр, актерская самоотверженность, сверхотдача при природных талантах актрис. Четыре блистательных актрисы сразу, вместе, в одном наборе. Все это завидно. И сразу вопрос: могу ли я так, есть ли у нас в театре такой потенциал?

Смотрели вчера помещение — оно «замечательное», как раз под наше дело, затопляется раза два-три в год по колено канализационными водами вот уже 8 лет подряд. И что с этим делать — никто не знает. Что же нам, продукты, муку, мясо и пр., поднимать на метр на стеллажи? А гниль, запахи, сырость и пр.? Морозильные камеры там удивительно просторные и мощные. Переделки, по-моему, минимальные, ставить печи, котлы и мойку-стол. И запускать производство.

На час отключили свет — обед остался недоваренным, копченая курица в духовке недоразогретой, пишу дневник при колеблющемся пламени свечи. Тамара пошла за Сережей. Вся электроника, часы, магнитофон, приемник — все мертво. И тишина. Я люблю или полюбил снова эти сидения дома, оказывается, бури магнитные были в эти дни, страшнейшие туманы — вот почему хотелось пораньше лечь спать и вообще ничего не делать. Как это я заставил себя вчера оторвать задницу от дивана и поехать в театр? Калягин с Глушенко, Смоктуновский, Гердт, Юрский, Демидова, Арбатов, Менглет. Почему грустно?! Почему тоскливо?! Почему-то мечтается, что в пельменной у меня будет отдельный кабинет, с пианино, с разными портретами, с фотографиями Чуйского тракта, Сростков, Иркутска и пр. Неужели я стану опять театралом и забуду про пельменную?

Я не против Израиля, пусть Ю. П. живет в этой обетованной земле. Но вот что странно. Он так любопытно срежиссировал свой побег, что все ему сочувствуют, все так или иначе на его стороне, до того все «патриоты». Поступил человек неординарно, и уже его поступок вызывает уважение, кроме как у меня. Мне это глубоко несимпатично.


25 октября 1987 г. Воскресенье

Господи! Прости и сохрани! Был в церкви. Помолился за Тамару и Сережу. Дениса вспомнил и себя не забыл. Причастился, хотя и не исповедывался. Ну да Господь про нас и так все знает. Просил Бога, чтоб вернул мне талант, чтоб сподобил меня на написание «Родословной» моей, а то ушел от меня талант и не возвращается. И вернул чтоб смирение мне! Вот и сегодня — сыграю я Находку <Находка — персонаж из спектакля «Мать» по М. Горькому.> беспрекословно, оттанцую и отпою.


26 октября 1987 г. Понедельник

Молился-то молился, но поехал в Некрасовку, взял два номера «ТЖ» <«ТЖ» — журнал «Театральная жизнь».> взамен на два своих буклета. Такой день вчера бездарный, только что в церкви был... Нет, еще репетировал с Леной.

Потом повезли меня с поэтом Левитанским Юрием Давыдовичем на спектакль студии «Пять вечеров». Боже, какое убожество, а разговоры у них... Про какие-то исследования, вот там, дескать, просто спектакль, а у нас вроде того что исследование и этим вроде того что никто, кроме них, не занимается. Действительно, искусством можно либо заниматься, либо о нем разговаривать. Ривкин Семен Аркадьевич! Ладно.


27 октября 1987 г. Вторник

Тамара возражает устраивать киносъемку у нас в квартире.

— Вот когда про тебя будут снимать, еще можно подумать, а здесь еще и вранье — видеомагнитофона у нас нет, и что это за дешевые показы...

О Высоцком надо очень строго снимать, не вдаваясь в лирические воспоминания, сопли, слезы и пр. Покойник этого не любил. А Сатуновский хочет еще, чтоб сын Высоцкого, Никита, читал письма его, записи дневниковые о нем... Я против. Сколько вообще у коллег амбиций. Говорухин <Говорухин Станислав — кинорежиссер, друг В. Высоцкого.> тянет, водит за нос, истинных причин своего отказа (произнести свои же слова, что написал) не объясняет и в кадр не торопится. Туров <Туров Виктор — кинорежиссер, постановщик многих фильмов, где снимался и для которых писал песни В. Высоцкий.> после дня рождения вообще заявил:

— Я первый его открыл, мне все обязаны, а теперь — все друзья его (Высоцкого), кроме меня! — Мат-перемат. — Пусть приезжают в Минск, я им там устрою съемку!..

Каждый из них, я думаю, хочет сделать фильм о Высоцком сам и по-своему. Ради Бога! Каждый думает и уверен, что только он имеет монопольное право на Владимира Семеновича и пр. Конкуренция у гроба закончится не скоро.

Крикухин замотает меня, и в конце концов я откажусь от кооперативной идеи — так он рассчитывает. Райисполкомы обязывают — вот в чем дело! — заниматься нами, частниками, нэпманами. И они занимаются так, что всякая охота и энтузиазм пропадают.

«Пера я не сложу из-за бытовых пустяков...» О. Мандельштам.

Нобелевская премия присуждена Иосифу Бродскому. Надо составить для Сережи библиотеку современных писателей с автографами. Виктор Некрасов передал мне книжку — автографа нет и писателя уж нет, веселого, выпивающего человека.

Взять автограф у Бакланова Григория Яковлевича. «Сибиряки» мои — Сергеев, Буйлов и др. — отличились в «Книжном обозрении», Карлсона в тунеядцы записали, Чебурашку космополитом обозвали. Высоцкий, по Сергееву, оказывается, не состоялся ни как актер, ни как певец, ни как поэт, а из Пастернака не надо делать суперзвезду. Черт знает что... Вот гласность до чего моих земляков довела, всю глупость обнаружила, да это даже и не глупость, это что-то нечто за гранью обычной грамотности, а они похваляются романами... «вы, дескать, помните, в первой книге моего романа...», и все высказались в этом духе. Хороши, нечего сказать.

28 октября 1987 г. Среда — мой день

Спокойствие, только спокойствие, дело житейское. Ну и что, что Госкино уговаривает слетать в Корею на 10 дней с фильмом «Чичерин». Ким Ир Сен просит очень. «Ну и что, что с 22 ноября — Америка и с вами по нашей линии все в порядке. После Кореи полетите в США...» И вот я думаю: не помешает ли Америка Корее? Бортник смеется надо мной.

С горлом плохо. Кондакова говорит, что после статьи в «Московской правде» об издательствах «Советский писатель» и «Современник», где директоров ловят за руку, что они издают друг друга, идти пока никуда не следует, пусть поутихнут страсти, тем более что Фролов в Индии и т. д. Съемки сегодня у Сатуновского нет, и день свободный. Тамара спросила, почему я роман не пишу. Вчерашний фильм — «Поезд в Голливуд» — я про это все знаю, и давно. Жалко, что еще не написал. А вообще вся жизнь моя, да и человеческая, — это поезд в Голливуд, мечта, надежда... ожидание чуда — хороший фильм. И актриса — явление, выдающаяся девка... Мы разъедемся с Тамарой — я в Корею, она в Париж... здесь будут хозяйничать теща и кот Тимка-Тимофей. Ну и Сергей. Он остался вчера один, безропотно и без слов лег и уснул. Пришли — тихо, спокойно, на полке-вешалке Тимофей дежурит. Во сне сегодня я с Игорем Петровичем все выяснял, кто толще, жирнее из нас. Сантиметром талии друг другу измеряли, и у него оказалось в талии меньше... Очень я был расстроен, проснувшись, обнаружил, что не так я в самом деле уж и толст, а уж по сравнению с Петровым просто тростинка.

Утром Тамара спросила:

— Ты почему не пишешь роман?

Я ничего ей не смог ответить. «Не пишется» — это ведь не ответ.

Завтра премьера «Матери». Дай-то Бог. Сережа получил три четверки. «Я ревел. Правда, я в себя ревел. Без слез». Что же Леонову дать на выставку В.С.В.?


29 октября 1987 г. Четверг, вечер

И вот настал этот день — премьера «Матери». Хочется, чтоб все прошло удачно, чтоб голос звучал, и у партнеров тоже. И назавтра чтоб осталось что-то.

Коснулась ли меня перестройка? Нет, никаким образом, мне перестраиваться не в чем...

Париж, звонил Никита <Трушин Никита — эмигрант, диссидент.>. Марина <Влади Марина — вдова В. Высоцкого.> выпустила книгу — полно обо всем, стриптиз. И про пьянку, и про наркотики и пр. Он удивляется, почему она про ребенка от Иваненко <Иваненко Татьяна — в то время актриса театра.> не упомянула. Если уж следовать избранной ею логике, надо было идти до конца... «Нет, что ты, это совсем другое дело. Володя ребенка не признавал, делал вид, что его не существует и на словах это подтверждал... Раз нет и нет... чего ей-то, Марине, лезть в это дело? Мало ли кто от кого нарожал...»

Как должен чувствовать себя человек, про которого говорят и он слышит это — «побочный сын Шаляпина», «прижитый от Сталина мальчик». Лучше, конечно, звучит «внебрачный сын Горького» — «внебрачный» лучше, чем «побочный». А ведь Иваненко может и написать, и ей помогут, и ничего в том сенсационного не будет. Наркотики? Подумаешь! Эдит Пиаф и пр. У Марины сын чуть было не увлекся. К чему я пишу это перед премьерой? Да так, чтоб отвлечься.

Звонил вчера Тамаре ее первый муж Дима Воробьев. Три дочери у него — Палаша, Маша, Анна.

Господи, благослови. Прости и помилуй!

А «Мать» прошла хорошо. Но грустно мне необыкновенно. Никак не начну я писать, а надо бы снова по три страницы назначить... Что меня отвлекло? Дневники мои, в них я погряз и застрял, чтение их меня затормозило — я и дневники не читаю, и роман не пишу.



30 октября 1987 г. Пятница

К 13.00 в «Московский рабочий». Нина Семеновна Буденная взяла для альманаха «Чистые пруды» «Нину Ивановну», предлагают заключить договор на книжку, не на сборник, а на книжку. Могу написать про кино, только про кино.

«Юность». Машинистке Ире в перепечатку два рассказа. Но самое главное дело дня — в русском сувенире. Купили с Тамарой 3 шкатулки за 128 рублей для реализации в Париже.



1 ноября 1987 г. Воскресенье

Ничто не должно помешать в воскресенье пойти в церковь, разве что болезнь. Слава Богу, я не поддался лени и в храм заехал — просил Матерь Божью, чтоб она перед Сыном слово замолвила за меня и вернула мне его расположение. Раньше в писаниях моих был Бог, потом он меня покинул, и его место в душе заняли суета, бабы, пьянки и пр. Надо вымолить у Господа прощение и упросить, чтоб вернулся ко мне и не покидал меня.

Вышла в «Огоньке» моя книжечка «Земляки». Славная книжечка, и уже вчера я занимался приятным делом — надписывал и дарил, в основном участникам «Мизантропа». Землячка С. вчера крепко, видать, выпивши была, текст едва выговаривала, внешне, конечно, было мало заметно, но дух шел отменный. Жалко девку, дарование у нее есть, данные богатые. Что-то сломало ее. Вот и зауважаем потом девок экстремистских, вроде Андрейченко Натальи, что рвет и мечет... Зачем так распускаться, так не следить за собой, за своей душой, за телом своим.


2 ноября 1987 г. Понедельник

«Уважаемый Леонид Анатольевич! <Фролов Леонид — директор издательства „Современник“.> Третьего дня принес мне мальчик-пожарник книжку мою для автографа — „Печаль и смех моих крылечек“. Где взял, спрашиваю. В валютном магазине на Кропоткинской, стоит 1 рубль 20 коп. — в валюте около двух долларов. Я в магазин. „Книжки поступили полгода назад, торопитесь брать, осталось совсем немного“. — „Ну да, — говорю, — надо сперва валюту купить, а потом уж свою книжку“. К чему я это? Нельзя ли повторить тираж. Сколько я ездил по стране — везде спрашивают: „Где купить вашу книжку?“ Тираж ведь был смехотворный, хотя заявок было, я знаю, очень и очень. Да и урезана книжка была в связи с именами Любимова и Высоцкого. Время расставило многих по странам и кладбищам. Мне жалко эту мою книжку, я хотел бы вернуться к ней. Помогите. 

С уважением В. Золотухин».

Вчера выступление в ДК МИСИ с поэтами, издававшимися в «Современнике». Какое убожество воинствующее! Приехал домой поздно. Подсунула Тамара журнал «Наш современник» со статьей Элизы Дубровиной. Господи! Надергано цитат и подведена черносотенная дремучая, бескультурная, но кроваво-топорная черта.

Демидова: «Меня просили тебя уговорить... я тебя понимаю, тебе не хочется со Смеховым, с Филатовым выходить, но ведь надо когда-то соединяться... объединяться...»

Жатва комплиментов за книжку.


3 ноября 1987 г. Вторник

Я хочу в Корею, чтоб отдохнуть и пописать там, о чем думаю. И это понятно — Гоголь в Риме «Мертвые души» писал. Вдали от дома — думается о нем и пишется. Я в Милане довольно много и симпатично в результате размышлял об А. В. Эфросе и обо всех нас.


7 ноября 1987 г. Суббота

Губенко истерически кричал, что я отлыниваю от решений вопросов театра, келейно пишу о театре, издаю книжки и т. д. и т. п.

Как жить в Корее и в самолете — выпивать или не выпивать? Как получится, говорит Витька Семенов <Семенов Виктор — актер театра.>, но с собой коньячку надо взять, а как в номере случайно выйдет вечер...


14 ноября 1987 г. Суббота. Пхеньян

Поздно вчера вернулись из Джунжина. Ехали целый день в скверном поезде, пятнадцать часов. Там ночевали и выступали в консульстве, дарил книжки огоньковские. Много было вопросов ко мне, и я отвечал, как думал, про Любимова. Я преклоняюсь перед генералами, которые не предают своих маршалов, — так вот, я не могу знать всех причин и потому не могу судить... Деньги, кажется, я все пропил, да и нечего тут покупать. Чем аукнется мне эта поездка — черт его знает, сильно хорошо выпили в баре до самолета и в самолете. Я купил чеплажку водки за три доллара из 11 мне причитающихся и тем гордился, что вот, мол, вам, крохоборы, глядите, как надо жить и пр. Купец дурацкий.


21 ноября 1987 г. Суббота

«Энергичные люди» Шукшина, предлагают Аристарха. И уговаривают. Боже мой! А компания-то какая — Гафт, Невинный, Кочетков, Сатановский. Какое же мастерство мне надо будет проявить. А время... а сроки...


22 ноября, 1987 г. Воскресенье

Приехал в час ночи, напился лекарств. Встал поздно, ловлю себя на том, что все время думаю о моей парижской жене. Как она там, моя королева. В Пхеньяне много было разговоров о Шацкой и Тамаре. Шацкая — красавица, а Тамара — королева и т. д. Арнис обижался, что я его прибалтом называю.

— Я — латыш.

— Ну да, ты — латыш. Но ведь и прибалт...

Шугаев — вот кто мне нужен для поступления в Союз. Надо выйти на него. Поговорить, выяснить обстановку и просто объяснить ему.

Написал Шугаеву, послал ему заказным и книжечку. Что ответит, интересно, и ответит ли?!


23 ноября 1987 г. Понедельник

Миленький мой! Ты велела не звонить, и я не звоню, не потому что это дорого, а потому что боюсь тебя не застать, и когда ты узнаешь, ты очень расстроишься. Я так уж по тебе соскучился, так хочется обнять тебя, я очень тебя люблю и хочу, чтоб все у нас благополучно закончилось, я имею в виду жизнь. Занимаюсь тем, что надписываю свои книжечки, вкладываю их в конверты, заклеиваю и отправляю. Сегодня был дома у Володи Захарова, режиссера, на репетиции «Энергичных людей». Среди слонов Кочетков, Сатуновский, Иванов и я, моська, даже жена у меня слониха — Люся Кудрявцева из Художественного театра доронинской половины. Кстати, был я сегодня у Натансона, и он мне понравился. Если Доронина утвердит мою кандидатуру, то я, наверное, буду сниматься у них.


24 ноября 1987 г. Вторник

Родненький! Видишь, как мы слышим друг друга! Ты не выдержала и позвонила. Я уже спал, у нас был уже второй час ночи, но я понял, что это звонок от тебя, что это звонит Париж. К Наташке пришли гости, тебе стало нестерпимо скучно и тоскливо, ты спустилась вниз и зашла в автомат. Скучно тебе там, скучно... Только с Никитой Трушиным тебе и хорошо, это самый лучший человек, с которым ты познакомилась в Париже. Он любит Олю Яковлеву, только о ней и говорит.

Я никогда никого не любил так, как тебя, моя Тамара, и никогда никого так не ждал, ни по кому не тосковал, как по тебе, моя несчастная жена, а может, счастливая? Не всякий муж жену в Париж провожает.

Теперь я повторил текст и молю Бога, чтоб послал нам всем удачи в сегодняшнем спектакле — спектакль будут снимать для Союза театральных деятелей. Принято такое решение: снимать для вечности спектакли выдающихся режиссеров. Начали с «Мизантропа». Ну, дай-то Бог. Как-то не надо бы думать об этом, чтоб коленки не дрожали, голоса почти нет, но, может, это к лучшему — не будет обычных моих белых, крикливых, наглых нот. Прочитал новеллу Кайюа «Понтий Пилат» — забавный выверт, мучения Пилата. Эпилог. В эпилоге — Христос не был распят, христианство не состоялось как религия, и история рода человеческого пошла совсем иным путем. Совсем не тем, что пересказал Пилату друг провидец Мардук-иудей, что в видении своем и Рафаэля с Бодлером, и монголов, стоящих у стен Киева и Вены-Дунайской, обозрел, и многое другое, но ничего этого не было, потому что Христос был помилован Пилатом и не распят.


3 декабря 1987 г. Четверг

Весь мир постыл. Не надо же все неурядицы переносить на Тамару. Однако почему она так мало занимается сыном и он растет очередным обалдуем. Тот с меня тахту требует, в снятую комнату, на ту кровать он не умещается, видите ли. «Я люблю с комфортом»! Хоть справку наконец-то в ГАИ вчера взял. «Энергичных людей» потерял, Натансона потерял... Зато жену встретил по-человечески: читал дневник ей, как ждал я ее и плакал... Господи! Доведет же змей проклятый! А встретить бы да не напиться, а? Слабо?! Наглость — сестра гражданственности. Особенно у женщин.

Я столько отправил заказных писем с «Земляками» и ни от кого звонка не получил.


4 декабря 1987 г. Пятница

Звонил несколько раз Полока. Когда обсуждали сценарий Сапожникова <Сапожников Сергей — композитор, музыкальный критик.>, я был настроен на правду-матку. Как уж Полока подвел разговор, но я ему так же резко сказал, что Володя никакого отношения к написанию письма Брежневу не имел. Он мог наверняка принимать участие в разговорах, обсуждении плана и т. д., но к самому тексту он не прикасался, и я не могу ничего процитировать «от Высоцкого» из письма... Но он его подписывал и под каждым моим словом того времени он подписаться мог, не читая. Значит, это и его слова и, если вам нужно это для чего-то, то, конечно, цитируйте от имени В. Высоцкого.

Полока испрашивал у меня как бы разрешение, благословение на эту акцию. Факт, что Высоцкий обращается: «Дорогой Леонид Ильич! Мы гордимся результатами Вашего труда» и т. д., Полоке прежде всего нужен сейчас для престижа «Интервенции», для защиты ее. Миллионы почитателей В. Высоцкого, безоговорочно верящие и любящие его, преданнейшие и благодарные ему за каждую его песню, поверят и цитате из письма и поймут — как В. Высоцкий относился к «Интервенции». Из Одессы слух пополз вонючий, что Высоцкий в результате был недоволен картиной или собой в картине. Второе возможно, и это я помню, но к картине в целом он относился хорошо. Вот такие пироги.

Бортника в черном свете Марина в книге выставила как одного из тех, кто способствовал вольно или невольно ускорению приближения кончины В. В. А Крымова записала его в убийцы Эфроса. Не много ли жертв у Ванечки? Или сам он жертва людских наветов?


5 декабря 1987 г. Суббота

Что может быть большим счастьем для настоящего художника? Прижизненная слава или память потомков? И того и другого Лемешеву не стать занимать. Слушайте голос Лемешева, и вы обретете очищение и покой, душевный восторг, желание и силу делать дела добрые. И благословение на дела и желания добрые.

Что же мне делать после всех этих рецензий алтайских? Бросить, что ли, совсем писать. Горшенин рассказ «Иван, поляк и карьера» назвал замечательным. «По-моему, вообще очень хороший, точный, прямо-таки в шукшинских традициях рассказ». Шукшинские традиции никому не дают покоя из живущих за Уральским хребтом. А я хочу писать не как Шукшин, а как Битов! Тогда что?!


6 декабря 1987 г. Воскресенье

Какая-то не на шутку война разыгрывается вокруг Кузькина. Можаев <Можаев Борис — писатель, автор повести «Живой» с главным героем Кузькиным, которого в спектакле на Таганке играл В. Золотухин.> прет на Губенко, и главный аргумент — «Золотухин рвется, готов за полторы недели восстановить, а ты упираешься! Чего ты упираешься?» Теперь Губенко меня в угол загоняет и берет за глотку: «Восстановите до 1 января. Пожалуйста, меня все равно не будет до этого времени в театре. Ты гениально играл. Партитура у тебя вся в голове». Не видел, но покупает.

Какая партитура? Я же все время на сцене! Какая партитура у главного исполнителя, кроме своих забот, еще может быть! Я же не видел себя со стороны, последние репетиции были в 1976 г. А закрутил интригу Борька и хочет всех сшибить лбами. Возникла у Боровского <Боровский Давид — главный художник театра.> идея пригласить Любимова на восстановление спектакля.

Это же неприлично ни тому ни другому. Какова наглость, да нет, каково бесстыдство, да нет, да это не укладывается в нормальные рамки... А какие панегирики пропел Филатов в коротенькой сопроводиловке к портрету Губенко!

«Лидер». Неужели эта лесть Николаю как-то может понравиться? Что ни слово, то стыд... А ведь «ТЖ» мне предлагала написать, и опять я Леньке насолил. Все можно! Я — гений, ты — гений. Судя по некоторым высказываниям, артистам это пришлось не по душе. А уж что он Владимира приплел в таком свете! Ну, Леня! Ну, Леня! Каково? Каковы порядки? Актер о главном режиссере, еще ничего не сделавшем... Боже мой! В какую дыру он его-то толкает, Николая? Ну что это такое? Помилуйте, это что — всерьез?


7 декабря 1987 г. Понедельник

Вечер. Чуть было не отправил грамотному читателю из Иркутска и опять редактору С. М. письма. Да одно письмо другое зачеркнуло. Больше всего во всей беседе В. Конкина <Конкин Владимир — киноактер.> задело, как и многих других, что я Высоцкого великим поэтом назвал. А, пусть думают что хотят, все, начиная с Распутина. Высоцкий — великий поэт, и время уже сказало свое слово.


8 декабря 1987 г. Вторник

Горбачев с Рейганом подписали договор, и день этот войдет в учебники по истории. Факт грандиозный и счастливый. Были с Волиной у Перова Стан. Ивановича. Дал нам несколько адресов Севастопольского района. Смотрели помещение пустого магазина. Огромное, сухое, там театр можно организовать. Спецы говорят — дорого обойдется.

Губенко поставил вопрос ребром: поскольку «Мать» едет в Испанию, то едет тот состав, который восстанавливал спектакль, что означало — ни Бортник, ни Шаповалов в сборную не попадают. Ванька взвился. Ему тем более обидно, что только накануне мы, обсуждая эту проблему, как-то единодушно решили, что Коля не посмеет и заикнуться, а Коля посмел. Потом его Глаголин уломал, и он сказал: «Тогда пусть играют и в Москве».


10 декабря 1987 г. Четверг

Что мне делать с моим кооперативом? Да по такой жизни разве можно что-нибудь сообразить?

Сегодня «Мизантроп», и придет Натансон. Как-то умудриться бы хорошо сыграть и понравиться ему на предмет Феди. Бог поможет мне. Главное — сыграть.

Кефир с сухариками — весь мой завтрак. Хочется похудеть, но энергию не терять. Удержаться бы сегодня от выпивания в машине, которое сулят мне продавщицы после спектакля, к дому подъехав. Удержаться бы и до Нового года сухим остаться.

Швейцер <Швейцер Михаил — кинорежиссер. В его т/ф «Маленькие трагедии» по А. С. Пушкину В. Золотухин сыграл Моцарта.>. Я ничего не записал о его вечере 5-го декабря в к/т «Родина». Были Смоктуновский, Юрский, Семина, Калягин, Трофимов и я. Я рассказывал о пробах на Моцарта и как меня встретил Иннокентий и сказал:

— Видел... отвратительно. Так нельзя... он гений. Как вы да я... Да-да, я — эпоха, и я всегда говорю правду, а вы не обижайтесь...

Все смеялись, и он тоже. Потом сказал:

— Вы замечательно говорили, Валерий.

Вообще вечера Швейцера проходят ужасно ординарно, не изобретательно и скучно. Никто не может ему их сочинить, сфантазировать. Все нужно делать самому — две-три зажигательные идеи, и весь вечер засверкал бы. И я, и другой, и третий, все должны делать свое сами — вечера, статьи, рекламу и пр.

Доронина. Как в жизни пересекаются неудобно пути. Натансон предложил роль. Роль не моя, но интересно тем более. Все зависит от Тани Дорониной. И вот на вчерашнее собрание приходит начальник из нашего профсоюза и приносит анонимную телегу, писанную на нее в ЦК, в Комитет партийного контроля, и подписанную... мной, Абдуловым и Багиняном. Никто из нас троих бумаги этой в глаза не видел. Письмо о возмутительной бесхозяйственности в нашем садоводческом кооперативе. Собираются деньги. Столбы на электричество завозили два года, три года они валялись. Сгнили, теперь их стали вкапывать и будто бы неправильно — провода ведут к источнику, который не может вырабатывать или передавать электроэнергию. И во всем этом, вплоть до «куда же деньги ушли?», обвиняется коммунист Доронина. И я должен коротко изложить свое мнение. Мне очень хотелось бы, чтоб на даче скорее было электричество, — это и свет, и телевизор, и тепло. Но еще больше мне хочется сыграть Федю... то есть не портить с Таней отношений. Когда-то она очень тепло отзывалась о моей прозе и чем черт не шутит — не придется ли мне проситься к ней на работу в ее МХАТ. Я написал все, что соответствует истине: «Письмо не читал, не писал, не подписывал. Сам факт подделки подписей — криминал». И подпись. И все-таки, если бы не Федя, я бы сделал добавление, что электричества, дорог и воды до безобразия долго нет. А уж кто там виноват? Психологический этюд перед «Мизантропом».

Сбылась моя мечта и надежда — я получил от В. Распутина замечательное письмо, писанное им, видимо, в хорошем расположении. Книжечку мою он перечитал в первый же вечер на даче. Мал золотник, да дорог. Сетует, что мне мало удается писать. Вот, говорит, Евтушенко — тоже актер, а пишет, и много. И про мою пельменную он знает. Написал В. Распутину. Волина с жутким сожалением говорит, что Валентин включается в компанию Бондарева, Белова, что у него, чьи безупречные талант и совесть были примером чистоты и гармонии, стали все чаще звучать нотки антисемитизма, великодержавно-шовинистический настрой; откровенное неприятие нынешней молодежи, ее увлечений, ее музыки переходит всякие этические нормы, а ведь молодежь, хотите вы или не хотите, — наше завтра! Надо с ней работать, но не презирать и не отталкивать. Бондарев и Белов, который просто свихнулся на своем антисемитизме, тянут Распутина как знамя, и он, как ей кажется, подписал статью в «Правде» не читая... иначе он нашел бы какие-то иные слова и мысли о молодежи и пр.

16 декабря 1987 г. Среда, мой день

Позорные дни — с понедельника и по сей день. Похороны Серенко <Серенко Анатолий — актер театра.> окончились в кафе грязной руганью с Филатовым. Стыдно. Написал извинительную записку Леониду, теперь жду время, чтоб с «Юностью» в Загорск поехать.

Позвонил Филатову, и легче стало.

25 декабря 1987 г. Пятница

Два подарка — два письма-отклика — Распутина и Шифферса <Шифферс Евгений — режиссер, литературовед, богослов.>.

Шифферс: «Посему, еще раз, по „Землякам“ не только порхал, но прочел от и до, и считаю хорошей прозой, и советую так вот и писать дальше, хотя, конечно же, смерть любимых не будет уж слишком часто кормить нас, грешных, для творчества, а?»

26 декабря 1987 г. Суббота

Зависти были полные штаны у меня. Хотя за все, что говорили лауреаты, за все те пустые мысли и слова, медали бы у них надо было отобрать «взад». Янковский, в бабочке, в дымчатых очках, подпрыгивал и показывал кулак, как это делает Марадона, когда забивает гол. Показывал он знак победы своим, а нам — как бы хрен в нос. «Нам» — это присутствующим артистам Таганки. И опять я вспомнил Кузькина и Любимова.

Я видел весь материал «Нехорошей квартиры». И мне это пришлось по душе, трогательно. И судьба, мое прикосновение к Булгакову, и вполне скромное и вполне достойное дело — защита музея, созданного горожанами. Этот подъезд мне стал родным не только надписями, рисунками и тем, что здесь ходил когда-то гениальный интеллигент, но еще и потому, что меня согревали там самогоном и человеческим теплом, которого не хватает ни дома, ни в театре, ни в автомобиле. Все это я пишу, торопясь, на «Матери».


27 декабря 1987 г.

А книжка «Четыре четверти пути», по-моему, хорошая. Хорошая, что говорить. Будут лучше, но эта хорошая, в ней я его живого кое-где нахожу и слышу. У Говорухина, по-моему, хорошо.

И сам составленный из концертных разговоров текст Владимира совсем не плох, толково соединены разрозненные, разновременные куски.


30 декабря 1987 г. Среда, мой день

Отправил в Дом инвалидов Хильме в Воронеж посылочку: чай «Бодрость», шпроты, сгущенное молоко, печенье, тушенку и пр. мелочь вместе с журналами. Бедная моя землячка по санаторному детству.

«10 дней» идет. С Тамарой помирились и стали жить.


31 декабря 1987 г. Четверг

Заканчивается год. Год потерь. Начался он со смерти А. В. Эфроса. В июле умер отец. На сердце грусть и печаль светлая. Опять и снова хочется плакать: одиноко, хотя мои родные дома и стряпают.

В 1987 г. мы были с Тамарой в Париже... хотя и врозь. Был я в Италии, в Милане и Венеции. Напечатал «Похоронен в селе». И вышла книжечка в библиотечке «Огонька». После 20-летнего заключения вышла на свободу «Интервенция». Господи! Главное живы, здоровы и в хорошей форме сейчас.

Скоро мы ее начнем портить.


ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА | На плахе Таганки | ИРБИС — ЗНАЧИТ СНЕЖНЫЙ БАРС 1988