home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ВЗРОСЛЫЕ ОЛЕНИ, КАК ПРАВИЛО, ПРОВОДЯТ ВРЕМЯ В ОДИНОЧЕСТВЕ

Чем старее, тем я становлюсь все замкнутее, все скучнее. Надо изобрести мне заменитель спирта. А то я так совсем разучусь с людьми общаться и разговаривать. Я с большим трудом нахожу слова для разговора с людьми, в основном отделываюсь междометиями, предлогами. Ничего и в то же время как бы многозначащими: «да-да», «ну-ну». Тут сотни случайных оттенков, интонаций, и получается, что я как бы и разговариваю с человеком, не обижаю его необщением. От отчаяния, от сознания бессилия своего перед листом бумаги, от физиологического ощущения своего ничтожества разделся я и лег в постель, зарывшись лицом в подушку и задернув голову одеялом. И что же я такой несчастный, и где же оставил я свой талант? Ведь правде надо, говорят, иногда смотреть прямо в глаза... Ведь то, что я в Венгрии с этими странными людьми, называющими себя актерами, артистами, творческими людьми, ведь то, что я в разгар съемочной страды с ними, говорит о том, что я банкрот, меня никуда не пригласили, ни в одну приличную компанию, а если бы пригласили — разве был бы я здесь?! Я освободил время для повести и отдыха? Допустим, это почти правда. Но тогда пиши... а ты уткнулся в подушку лицом и думаешь об Олеге Дале, Высоцком и Миронове, которые ушли 40-летними... Олегу не было и 40, Андрюше — 46. Какая тут, в сущности, разница?! И ты думаешь о своей красавице, а ведь все твое тщеславие от обладания молодой красавицей удовлетворится, когда ты ею похвастаешься в Доме кино, в театре, перед друзьями и недругами... Выставишь ее напоказ — вот какая девушка меня любит, а мне плевать. Ирбис, барс снежный, у моих ног и т. д. Эта девушка плечо мне зализывала, гады. Вот ведь какие мелочные подвиги тебя занимают. Ты до слез хочешь лечь в пыль, в мягкую пыль, в горячую, ласковую пыль своего детства, так видишь себя на Увале сидящим в ковыле и смотришь, как за рекой, за Обью, на той стороне, за бором, садится солнце, и ты поешь. «Воды арыка текут как живые» — это ты в лавке поешь, понимая, что свидание сегодня не состоится, ты не можешь удрать с покоса, а если и сможешь — как доберешься до села и рано утром обратно. Но самое страшное, что и Ирбис состарится, и ты не захочешь видеть, даже представить не захочешь ее лицо в морщинах. Но тут тебе пришла спасительная мысль, вычитанная тобой у о. Ельчанинова, что ведь и это — гордость, то же обращение внимания на себя, эгоцентризм, только под другим видом. Смиренному и простому не придут в голову ни мания величия, ни страдания от своего ничтожества. Видишь, как хорошо — смириться и стихнуть, смиренный и простой человек — хороший человек. Эта мысль успокоила меня, так как никакой другой не было, я поднялся, помолился, улыбнулся и побежал в бассейн. И нечего завидовать Тынянову — сказано о тебе «хвост кометы Шукшина», и удовлетворись.

«Арабский конь быстро мчится два перехода, и только. А верблюд тихо шествует день и ночь». Саади. «Гюлистан».

Он вдруг с такой очевидностью увидел себя за стойкой своей пельменной, а ее беременной (непременно беременной), принимающей заказ от англичан и других иностранцев. Ведь она прекрасно владеет английским и французским языками! Он был счастлив. Он победил в любовном поединке за Снежного барса 30-летнего югослава, хотя тот был трижды серб и дважды молод. Но беременна она была от владельца пельменной и беременна девочкой, непременно девочкой. В углу на фортепьяно бренчал Денис, странно покашивал глазами на живот молодой мачехи, второй на его веку, и чему-то улыбался. В самозабвенности игры, в самолюбовании и страсти любовного пиршества, в купании, нескончаемом купании красного коня — разве возможно заметить, что конь захромал, что жизнь одному из двух нацепила аркан, свитый из бытовых веревок — болезни жены, детей, страданий ближних от их счастливых объятий. Они не могли нацеловаться, он не мог надышаться ее чистотой. Чистота была не от парфюмерии, так пахла Ева, то есть не источала никакого знакомого или незнакомого аромата — она была чиста, как воздух после грозы, как вода, которую пьют лошади и новорожденные. Она, конечно же, вернет ему талант. Но что-то отберет взамен. И тут — страх.


2 августа 1988 г. Вторник

Молитва, масло в рот, зарядка. Мед, вода, лимон. Бассейн. Бритье. Кофе. Дневник. После купания вечернего хорошо спалось. Взрослые олени, как правило, проводят время в одиночестве — как это замечательно верно. Взрослый олень блаженствует, когда он один, это эгоизм высшего порядка. Он любит самого себя. Только. И удовлетворяется этим. Он созерцает себя и природу. Он только с ней в контакте — с травой, ягелем, водопадом и летом, солнцем и луной, стужей и редким теплом. Чем суровее обстоятельства, тем больше гордости во взгляде оленя.

Денису написал «Молитву» А. С. Пушкина, Тамаре — открытку и еще кой-кому, не скажу что, это секрет. А повесть или рассказ я напишу. Спасительный ход есть — прорезать повествование дневниковыми записями о Высоцком, но и еще можно подумать. Однако лучше единую его, Владимира, судьбу из дневников прорезать. Ход меня может спасти, он будет держать повествование на плаву. Даст свободу мозгам. Потом можно будет и отказаться от дневников, вынуть их механическим путем. А можно и так завязать, что хрен вынешь.

Сабельникова-то Женя, оказывается, в Америке давно, считай 7 лет?! Женю узнаю. И вовсе не бросил ее Худяков, а, наоборот, познакомил ее с американцем, он оказался миллионером, красивым, высоким и молодым. И Женю тайно узнаю — аркан накинула. Молодец, молодец! А я, дурачок, ничего-то не знал, и никто не сказал. А ведь как-то звонил же я ее сестренке Сашке. Она теперь и Сашку потянет в Штаты... Ну, баба... Дочку с собой, разумеется. Дай-то Бог ей счастья, думаю, не совсем ей там сладко — как же профессия и подруги, родители и Родина? Там должен развиться ее поэтический дар, у нее было замечательное чутье к слову, она словотворила... «Выраненок ты мой, да чей только подберенок станешь» — это ведь ее изобретение. Надо письма ее оставшиеся перечитать. Боже мой, Боже мой! Женя в Америке! Господи! Пошли ей покоя, счастья, здоровья и творческой радости. Надо ей написать. Как узнать ее адрес?

Яковлева <Яковлева Александра — киноактриса.> открывает ресторан «Александра», просит неделю у нее поработать. Попросила дневниковые записи о В. В., почитать дал. А что?

Шенгелая училась с Шукшиным на параллельных курсах, играла с ним в отрывках, вспомнить смогла, как у него желваки на лице ходили — так он ненавидел интеллигенцию: и как ему Ромм М. И. список литературы составил для прочтения и самообразования, да как ходил он в гимнастерке с ремешком.

Рассортировал, отобрал фотографии для Нины Ивановны. Написал ей короткую информацию о посещении могилы И. И. Зыбкина. Слова получились сухие, корявые, никаких эмоций, слез или нахлынувших чувств я не испытал при этом, как-то неловко. Может быть, огорчился изначально, когда не увидел тот памятник первый, трогательный... как будто обманули меня в чем-то. Конечно, все это моя «игра», «поза», но тем не менее... Ждешь от себя какого-то волнения, страдания, а его нет — так, формальное, деловое обрядовое посещение, для галочки в графу «благородство, чуткость, памятливость, совесть». И у коллег не вызвало это абсолютно ни малейшей заинтересованности — куда поехал Золотухин, на какую могилу, что он там написал про это? Горько. Разговоры только о шмотках, о магазинах.


6 августа 1988 г. Суббота

Яковлева Саша в восторге от дневников. «Так живешь, живешь и не знаешь... ты совсем открылся для меня по-другому. Зауважала... И о Высоцком я много поняла... Люська-то, Люська хороша... Я думала, знаешь, как и многие, что Марина — это шмотки, бабки, заграница, а она вона что... (А что?) Она (Люська) не поняла, кто с ней рядом, что за мужик, как с ним надо обращаться».

Бедная Саша совсем ни... не поняла.

«Возлегши локтем на Кавказ» — это Ломоносов, а «оттолкнувшись ногой от Урала» — это Высоцкий. Ну и что? Ломоносов точно не читал Высоцкого, но и что Высоцкий знал Ломоносова — вовсе не факт. А если факт — опровергаемый.

Розенбаум ведет атаку на авторитет Высоцкого. Поливает Окуджаву. «Вся молодежь моя... 24 000 — аншлаг» и пр.

Он доиграется. Найдется какой-нибудь очередной Рязанов и развернет любовь и гнев толпы в сторону Саши: ишь ты, на Высоцкого посягнул, тоже мне возомнил себя Сальери очередным. Рязанов ведь надсмеялся над всеми, меня он так в жертву толпе бросил, а поиздевался-то он над мнением народа. Ах, друг Высоцкого, я покажу, какой он друг, и толпа легковерная закричала в кромешной злобе: «Ату-у Золотухина!» О Розенбауме я слышу такое не первый раз. Зачем ему это? Или такой он дурак, или ему лавры Куняева покоя не дают.

Не дает покоя решение, мечта, идея — плюнуть в лицо или дать публично пощечину... В этом ничего нет хорошего, что я сиднем сижу в номере и не шатаюсь, к примеру, по Парижскому кварталу или там по Рыбацкому бастиону — я всем говорю, что я это все видел сто и больше раз, а сам ни черта не видал и видеть не имею желания. Отчего я не имею желания видеть в Будапеште Парижский квартал? Оттого, что я видел Париж?! В Париже я был, этого не отнимешь, но видел ли я Париж?! Нет, я просто ленивый и не любознательный. Мне больше доставляет удовольствия и радости прочесть страницу тыняновского романа или записать какую-нибудь приблудную мыслишку.

Ложись, Валерий Сергеевич! Спокойной тебе ночи, время ты провел хорошо в этой Мадьярии. Сформулировались какие-то идеи, теперь не отпускать от себя рукопись ни на день, что-то хоть по слову вносить в зеленую тетрадь, чтоб хоть на глазах она была, заглядывать в нее. Приеду — к ...матери стол пересортирую, все постороннее спрячу, оставлю зеленую тетрадь и необходимые дневники.

У меня осталась от отца только ложка складная. Я вспомнил его лоб, мертвое лицо, тело в пиджаке, покрытое простыней. Потом — на простынях волокли мы его, тяжелого, в другую комнату для положения в гроб. Колыхали и трясли его безжизненного — это все глазам было ново, таким отца я не видел никогда. Помню его в сапогах, галифе, могучего, в гимнастерке, туго по животу стянутого скрипучим офицерским ремнем, раздражавшего до бешенства мать тем, что часами держал перед лицом маленькое карманное зеркальце и вырывал из ноздрей волосы. «Все красивым хочет быть», — шипела мать. Теперь он год, как в земле. Мы ведь с отцом никогда не понимали друг друга. Мы были натянуты, как чужие... Его больше интересовали Брежнев или Хрущев, не говоря о Сталине, чем собственный сын. Потому мне, например, так трудно говорить с Денисом. Я не знаю, не умею с ним говорить, я только воспитываю, воспитывал, так сказать, да и то прописными истинами.

Павлов Виктор Влад. канистры вина везет: «Серый монах», «Токай» и пр. А девушкам моим только дай. Как я благодарен тебе, м-м-милая моя Ирбис, что ты мне запрет на спиртное наложила.

Я не похудел, может быть, чуть-чуть поправился из-за ночных ужинов. Единственно, кто может спасти от лишнего жира — Ирбис, снежный барс. Но я и его боюсь.

Теща продала ведро огурцов на 4 рубля, и купила за 3 безмен. Это первый и великий шаг возврата к капитализму, к частной собственности, к выполнению продовольственной программы! Одной ногой теща уже в кулацком болоте. Надо ехать к Комкову, директору, дарить ему авторучку с голой бабой с запахом и выбивать из него окна-блоки. И немедленно обкладывать дачу. Немедленно. А помидоры!!! Это же черт знает что?! Я не поверил глазам своим — огромные, ровные и красные, такие, что на рынке в разгар сезона по 6-8 рублей кг! И много! Ну не... твою мать?! А картошка — с двух кустов полведра по 13 крупных и по два мелких клубка. А облепиха!! Боже мой! Лето на редкость урожайное.

Звонил вчера в Междуреченск — мать на дачу уехала, это большое дело, значит, оклемалась окончательно Матрена Ф. Дай-то Бог.

Смоленская была вчера «Одигитрия».

Рубероид просят привезти, загородить ворота от зайцев. Они, черти, яблони у меня пожрали. В. К. их залечивал, обмазывая глиной и обматывая тряпкой. Весь участок обнесен сеткой, так они в ворота. Не пропустим зайца-врага на личный участок, пусть питается в колхозных полях, в бесхозяйственных угодьях.

И вот я еду в Волгоград. Меня провожала жена, которая вот уже 14 лет любит меня и удивляется этой неслыханности от себя.

— Четырнадцать лет назад мы встретились — я увидела тебя на лестнице гостиницы «Театральная».

— Я видел тебя раньше и заприметил.

— Да, я тебя тоже видела... я терпеть тебя не могла. Когда видела по телевизору, я думала: ну что за мерзкая рожа! И вот надо же... Ты вошел в мой номер и остался. Директор дал мне отдельный номер, поселил. Поэтому меня в группе все ненавидели. Но вот пришел другой мерзавец и закрыл за собой дверь на ключ... Ты хоть помнишь, как ты грубо свалил меня, снял с меня трусы, а я и не пробовала сопротивляться? А Маша учила меня, как вести себя с Г., а после вышла за него замуж. Маша — не растеряша...

У Чивилихина: «Горе от ума» не было напечатано и не увидело сцены при жизни автора, но было «опубликовано» 40 000 рукописных экземпляров.

«Напечатано» и «опубликовано» — тут вон как повернуто замечательно. Не синонимы, оказывается, эти слова. Действительно, как я не догадался раньше, — у Высоцкого не напечатано, но опубликовано в миллионах км магнитной пленки. Значит, и переписано на бумагу. Значит, осталось в веках, пока существует наверху интерес к нашим векам. Наверху, что у Бога. Пока существует интерес к Высоцкому, есть надежда, что будут помнить и о тех нас, кто в его свет попал так или иначе. Как бы мне хотелось поближе с Распутиным побыть. И вот уже мечтаю, как я лечу в Иркутск, нахожу его. Поселяюсь где-нибудь рядом и наблюдаю, говорю и дышу его воздухом. Так, глядишь, за чужой счет и проберемся в бессмертие. Взял с собой на изучение в Волгоград «Державина» В. Ходасевича.

Японцы, глядя на нашу жизнь: «Мы думали, что вы отстали от нас на 10 лет, а вы, оказывается, отстали навсегда».


13 августа 1988 г. Суббота. Поезд. Уфа

Я уже много шлялся по свету и много видел гор — от Магадана до Якутии — Бурятии — Алтая — Кавказа. Но впечатление от гор, скал, осознанное, четкое представление, материально воплощенное, возникает из рассказа Толстого «Кавказский пленник». Все горы оттуда — от Жилина и Костылина, все горы такие, какими прочитала мне о них моя мама.

Ох, как это все непросто!! Мы, конечно, уйдем из Венгрии, мы должны уйти, не вечно же нам стоять... но как быть с могилами нашими — 45-го и 56-го годов. Нам что, брать их оттуда, перезахоранивать в России, на Украине, в Израиле... Или сровнять с землей и забыть? Для нас это святое — память, а для старых венгров-немцев-чехов и пр. — напоминание, им эти обелиски колют глаза и души, тревожат, вносят дискомфорт, раздражают, да и место занимают. Как быть? Мы уйдем, и они тут же реставрируют капитализм! Зачем мы им мешаем? Мы ведь сами убедились, что социализм — это злодейство и нищета, нищета и кровопролитие. Так давайте уйдем! Уйдем, но сначала у себя вернем честные, конкурентные экономические отношения, а не соцсоревнование. На Алтае погибающее, брошенное село спасли созданием кооператива «Искра». Идея моя: с братьями организоваться, но осуществили другие. Предложить Алексухину в садово-товарищеском обществе «Актер» кооперативную ячейку создать. Для подвозки удобрений, вывозки мусора, очистки туалетов, обеспечения саженцами, химикатами, стройматериалами, керосином и пр. Сложиться и купить у Комкова грузовой автомобиль, арендовать транспорт. А сколько может каждый участок сдать картошки? По мешку, по два, вот за то и помогать. Мешок с каждого участка — 100 мешков. Про что я толкую, когда мне про «Родословную» думать надо. Нет, не избавиться мне от частнособственнических мечтаний.

В Царицыне я не буду ничего предпринимать самостоятельно — буду действовать затаенно, пусть действует Ирбис, я буду выжидать и беречь голос. Но сил на девочку жалеть не стану. Такая подлая хитрость у меня — угодить, ублажить женщину, а зрители — черт с ними. Они так легко дурятся, они не разглядели в действиях Р. колоссальнейший подвох. Он мою искренность сделал ключом к фильму-скандалу; я подсказал ему решение своим душеизлиянием.

Елена Ивановна Коковихина, моя учительница, мой корреспондент, историк, директор школы, воспитатель (пусть член партии, но это ведь не обязательно замена души партийным билетом или атеистической догмой) говорит:

— Что это такое! Отметили 1000-летие крещения... Широко, громко, на весь мира, да? А сколько денег ухлопали?!

Что с чем она меряет... Еще год назад о праздновании мало помышляли, все искали, под каким соусом, а теперь по поводу денег упрек у атеистов возникает. Речь о спасении, о возвращении нравственного климата — и деньги!

— Храм заложили. Во, дали! А квартиру моему Олегу до сих пор построить не можете.


Комдив, ты пережил столько ранений, столько пыток перенес, от инфаркта спасся — чего ты боишься? Сталина!! Портрет его так и висит у тебя на стене со времен войны. А ведь если серьезно — ты его именно боишься! Ведь это он посеял страх у людей. Ты одной ногой в могиле, все, что ты заслужил, все с тобой — а ты боишься рассказать мне о себе правду, ты говоришь придуманную о себе героику, привычную и расхожую, вычитанную или подслушанную.

Выдумать и написать тоже надо уметь, ты мне ведь не скажешь правду о евреях-связистах даже за порнографическую картинку, за ручку с голой девкой. А мне надо это знать! Также мне надо точно знать, как ты наказал того капитана, эсэсовца, что допрашивал тебя... Расскажешь? И как мне действовать — с магнитофоном или на память свою надеяться. Памятливость у меня еще есть. Есть. С «магом» ты будешь себя сдерживать, хотя все рассказы у тебя давно сработаны. И все же штришки, детальки, междометия и прочие мелочи подчас дают такую расшифровку, о которой не подозреваешь.

Великолепная характеристика Панина, данная Бортнику: был человек умный, умел быть смирным, когда надо, и дерзким, когда можно. Какая поразительная характеристика Ванькиного поведения!!! Но я, выходит, еще умнее: я умею быть смирным, когда надо и не надо, и не бываю дерзким, когда можно, потому что это-то самое противное и мерзкое — «когда можно», когда сойдет.

И кто этот «некто» из моего окружения, занимающий высокое положение? У меня нет ни окружения, ни тем более того, кто занимал бы высокое положение.

Не Горбачев же, который забыл про меня, забыл про «Мизантропа», забыл, как он хвалил меня Эфросу и вспоминал Алтай. Где мое звание, для присвоения которого так торопили меня с документами? После Горбачева из моего окружения самое высокое положение занимает Губенко.


Он искал компенсации за свою усредненную карьеру и нашел ее в беременности молодой красавицы. Путь Любимова?! А потом с этой красавицей уехать в Париж, доказав родство с Никитой Трушиным!! Роман, не имеющий завязки, почвы и развязки. А развязка должна быть кровавая, иначе — какой смысл начинать.


Любопытное животное человек: он всегда знает, как ему может хорошо житься, какой он участи избранной и судьбы высокой достоин. Он знает и верит в это. Он только в одно не хочет верить и думать — как ему могло бы сейчас быть плохо!! Что его десять раз могло бы уже не быть... что у него мог быть дебил ребенок, а жена эпилептик или алкоголичка, что сам он мог быть трижды сифилитиком, и не знает, не ведает, что, быть может, он болен СПИДом.


24 августа 1988 г. Среда, мой день

Теперь я, кажется, дошел. Ситуация взаимоотношений между Любимовым и Губенко-»Годуновым» была в 1982 г. резко другая. Тогда Любимов никак не мог его повернуть на человека, роль в смысле. Он его не устраивал во многом как исполнитель. А в этот его приезд я дивился, что он его так стал щадить, весь запал выпуская в меня...

День отлета Ирбиса и меня на Камчатку. Потихоньку собирается чемодан, дорожная кладь и пр. Укладываются рукописи — удастся ли сделать хотя бы то, что начато было в Венгрии.

Самолет. Я принял димедрол, но слышен запах пищи — на то был и расчет. Благодаря Ю. В. Яковлеву мы летим втроем, со Штоколовым. Яковлев замерз. Не простудиться бы на свежем воздухе в самолете. Проболтали с Ю. В. — до чего он приятный человек и собеседник. Хотел написать письмо, но не собрался с мыслями, да и темно было. Остался час, Яковлев читает сценарий. Рассказал, что Галя Пашкова сильно кололась последнее время.


— Мы камчадалы... Двадцать один год живем.

— Как вы там живете?!

— Прижились...

Хороший ответ, хорошее слово. А у моря не понравилось. Фурман и Анисимов летят спецрейсом, спецсамолетом. Почему-то их рейс считается основным. Как бы они не опоздали.


26 августа 1988 г. Пятница

Нет, это черт знает что! Деньги мы уже получили, и не маленькие. Но не станем обольщаться, надо эти 34 штуки отпахать качественно, но голос сохранить.

В прекрасной компании я оказался — Штоколов, Яковлев. Боже мой! Моя скромная персона теряется среди мастерства и любви народной к этим двум. В Волгограде, может, и пожалеет меня редактор, но центральная печать может ударить по мне с удовольствием: сторонники Любимова — за Эфроса, поклонники Эфроса — за триумф и белого коня Любимова. Но самому надо сидеть тихо-тихо и не принимать никаких решений. Не писать в газеты и не читать их.

— Будет непростительно, Юрий Васильевич, если мы не искупаемся в гейзерах, не сфотографируемся, не поднимемся к вулканам. Неужели мы только и будем говорить об икре, лососях и пр. Мы погибнем в этом меркантильном окружении!


Ну вот и второй день прошел, опять я набираю Москву, и опять она не ответила. Вплоть до того, что загадал: кто из них первой позвонит, с той и буду жить.


27 августа 1988 г. Суббота

Однако надо думать о прозе и помнить, что Распутину «очень жаль», что он видит ее редко.


28 августа 1988 г. Воскресенье

Елизово. Второй день по пять концертов. Вчера выдержал. Да поможет нам Бог! Ни писать, ни читать в закулисье невозможно. Все разговоры про икру и баб.

Алексей Мокроусов — замечательный 22-летний корреспондент. Долго мы с ним говорили, спросил, почему я вожу с собой Петрова-Водкина. Правду я ему не сказал. Дал дневниковые записи о Высоцком, это произвело на него ошеломляющее впечатление.

Ездили на Паратунку — термальные источники, три бассейна.


1 сентября 1988 г. Четверг. День знаний

Видел во сне Горбачева, в украинской косоворотке, с галстуком на голой шее. К чему бы это?

Икра очень пригодится Тамаре, если она соберется в Польшу. Да и просто банок пять Евгении подарить замечательно было бы, окажись она только здесь. Вот и получается, что 60 банок — это не так уж и много.

Написал Денису и Адамсону. Денису послал рассказ летописца о Борисе и Глебе. Написал: «Я хочу, чтобы у вас с Сережей была дружина сыновей и хор дочерей». Мысль же тайная была следующая. У Владимира были сыновья от трех жен. Ярослав изгнал Святополка, который погубил его братьев Бориса и Глеба, а последние были по матери Ярославу не кровные, мать у них была болгарка, а не Рогнеда. Так и Денис с Сережей — братья по отцу и защищать друг друга должны, и родства держаться, и крепить его. Такая тайная мысль об укреплении рода золотухинского. Не будет большим открытием сказать, что, если и от третьей матери родится сын, он будет принят в дружину. Эта информация для Тамары. От дневников ее теперь не оторвать все равно, пусть пытает себя, мучает моими фантазиями, коль такая любопытная и не смиренная.


2 сентября 1988 г. Пятница

В книжном магазине стоит огромный кирпич — «Дневники» Н. Д. Мордвинова. Перелистал, посмотрел. Кому это интересно? Кто его помнит? Кто знает? Зачем он это писал?! Для души, для работы, душа у него трудилась, это правда. Но вот стоит этот исповедальный «кирпич», и я думаю... И мой «кирпич» когда-нибудь вот так встанет на какой-нибудь полке, в далекой, заброшенной Богом дыре. И снова всплывает зацепка: в моем «кирпиче» нет-нет да и промелькнет имя Высоцкого, и уж ради этого «кирпич» мой какой-нибудь чудак купит для своей библиотеки. Будет искать дорогие имена.


5 сентября 1988 г. Понедельник. Самолет!

Ну мыслимое ли дело — шесть тысяч триста семьдесят пять рублей везу я чистыми. И еще икры 61 банка, 10 банок чавычи, 5 банок крабов и 5 упаковок замороженных крабов. Да, не попали мы в долину гейзеров, обидно. Никто нам не сумел помочь. Все вспоминают Брежнева.

— Вот в те времена это было очень просто. Полторы тысячи списали бы, и все, а сейчас — экономия топлива, отчетность...


8 сентября 1988 г. Четверг

Через час мы должны оказаться в Новосибирске. В моей Сибири уже будет вечер.


9 сентября 1988 г. Пятница. Новосибирск

Губенко — интервью... «А вот что касается нравственной атмосферы в театре, то она была действительно из ряда вон заболочена. Экология отношений была запятнана всеми теми болями, обидами, страстями, которые коллектив переживал последние пять-шесть лет. Сейчас, мне кажется, в этом смысле положение улучшается, и это единственное, на мой взгляд, что оправдывает мое присутствие здесь. Ведь дело в том, вы меня поймите правильно, что я влюблен в свою профессию кинематографиста, я знаю все ее слагаемые, я хочу заниматься этим. Мне не раз Любимов предлагал поставить что-нибудь самому, но у меня к этому не лежала душа... Так складывается наш следующий сезон, что пока реальной возможности для этого нет».

Комментарии, как говорится, излишни. Главного режиссера у нас по-прежнему нет.

Пресс-конференция в Новосибирске. Стыд-позор на всю Европу, и виноваты мы. Глупее и завиральнее редко бывает. Они спросили: «Почему вы не привезли „Бориса Годунова“, а мы ответили: „А у вас нет горячей воды, мы приехали работать, а не отдыхать, создайте нам условия“ и т. д. Но ведь у них в квартирах тоже нет горячей воды, чего мы на них-то нападаем. В ответах (Эфрос — Любимов — „Скрипка мастера“) столько лжи, что опять тоска и виселица. Да, мы виноваты, мы плохие, что не сняли Высоцкого в „Пугачеве“, в „Гамлете“, в „Преступлении“. Но теперь мы приобрели хорошую высококачественную технику и снимем наших живых актеров, оставим для потомков. Ну, бред! На х... потомкам мы?!

— Валерий! В прошлый приезд вы убедительно говорили, что вы и Высоцкий друзья. Как же случилось, что вы своему другу не уступили в его просьбе. Я имею в виду «Гамлета». Это как-то не вяжется со словом «дружба».

Господи Боже ты мой! И здесь меня настиг этот вопрос. Лучше бы его задать Любимову, который за два месяца до смерти В. В. заставлял меня в Польше играть «Гамлета». А потом я уступил просьбе Высоцкого и Гамлета не играл. Теперь жалею. Не знал, что такие страсти вспыхнут вокруг такого простого и для театра обычного дела, как второй состав. Он существует даже в космонавтике. Дублеры он называется. К сожалению моему и по своей слабости характера, я дублером Высоцкого не стал, о чем, повторяю, сейчас жалею, потому что уж лучше грешным быть, чем грешным слыть.

Филатов:

— Дай я отвечу... — И он что-то потом запальное в мою защиту говорил, но сбился на Пугачеву, на скандал в гостинице и смял свое выступление.

А потом мне пришла записка: «Валерий, не обращайте внимания на упреки в Ваш адрес по поводу „Гамлета“. Нас не волнуют внутритеатральные и личные отношения актеров. Мы Вас любим за Ваш талант. Не расстраивайтесь».

По выступлению с «Банькой» — зритель трудный, настороженный. Однако скандеж, аплодисмент плотный. Ленька читал свою сказку превосходно, но вот записка: «Вы почему считаете, что в Сибири не читают журнал „Юность“ и не смотрят телевизор? Зачем повторяться? Неужели больше нечего сказать?»

«Тов. Смехов! Удивлены... Не ожидали, что с таким театром произойдет такая примитивная встреча. Как мы ждали, волновались от предстоящей встречи с вами. Простите, но сегодня вы проявили неуважение к нам, зрителям. К таким встречам надо готовиться... Могли бы заменить встречу спектаклем, но, видимо, не захотели. Настроение испорчено. Потерявшие к вам веру зрители».

Коалиция (Петров, Смирнов, Кузнецова, Комаровская) обвиняет Дупака в чем попало, что он вор, мебель всю увез себе на дачу. Хотят выбрать директором Петрова. Что это? Ночью звонит Дупаку пьяная Кузнецова и говорит мерзости подсудные... До чего дожили? Вслед за ней — Гарик. Они что, доводят его до инфаркта? Кузнецова отказывалась лететь в Новосибирск. Славина на вопрос Дупака «что случилось?» заявила: кочерга не летит. Славина в самом деле залупилась из-за Греции и что Демидова в Италии с Губенко. Боже, Боже... В какой гадючник превратился весь театр. И Губенко еще что-то вякает о том, что экология взаимоотношений стала улучшаться? Да что ты, Коля?! В том-то и дело, что стало хуже. Ни Любимова нет, ни Эфроса — все позволительно, все шавки подняли голову.

И что это за гастрольный буклет — на первой странице замечательный отдельный Филатов? Что он представляет? Какой театр? Свою сказку, театр одного актера? При чем тут Таганка? Какие-то границы есть?


10 сентября 1988 г. Суббота

С матерью поговорил. Слышно замечательно, она одна. Ездили на новой машине, пока сухо, к отцу на могилу, цветы посадили, березу...

Раньше таганская униформа была дешевая — вигоневые свитера черные, потом — кожаные пиджаки, теперь — вареные костюмы, что подороже кожи будут. Может быть, невольное подражание иерусалимскому шефу?


11 сентября 1988 г. Воскресенье

Вчера вечер провел у них — Филатовых-Шацких. Ленька читал свои стихи, а потом рассказывал, цитируя, пьесу по М. Салтыкову-Щедрину. Показывал убийственно смешно. Я хохотал так, что позвонила горничная — нарушаю покой жильцов. Я люблю их, и Леньку, и Нинку. Мне с ними хорошо, хотя я абсолютно не согласен с Ленькой все по тем же злосчастным пунктам: Эфрос, Любимов и пр.


12 сентября 1988 г. Понедельник

Радость еще отчего главная — современная драматургия не подвела. Фраза Любимова запомнилась мне с великой радости первопрочтения совершенно правильно и с тем смыслом, который я хотел услышать, узнать. Вот она: «А что же мне делать, если мне кажется, что Золотухин играет лучше, чем Губенко? Я смею считать себя лучшим специалистом в режиссуре и в работе с актерами, чем вы». У Сережи умер попугай, которого он нашел на улице. Я им говорил: повесьте объявление и отдайте. Не послушались. Сережа из-за него чуть кота не прибил, но кот совершенно ни при чем был. И вот умерла птичка.

Вчера Петр Леонов занес альманах «Современная драматургия». Говорили о гастролях, «Годунове», Любимове, а Петя смотрел на портрет Эфроса, стоящий на моем столе вместе с иллюстрацией Петрова-Водкина и Денискиными фотографиями. Энтузиазм моей защиты Эфроса относится еще и к тому, что всегда хочется встать на защиту слабого. Почему-то так казалось мне всегда. Любимов не нуждался и не нуждается в этом, а Эфрос нуждался. Может быть, я тут ошибся. До меня только что дошло, что передо мной — Обь, что это та дорога, та вода, которая от моего дома течет, от Быстрого Истока, и по ней я могу на Родину уплыть. Это та вода, которая вчера еще омывала Быстроистокскую пристань, те берега, на которых мы родились, выросли и влюбились. Это странное такое чувство и состояние очень конкретное, материальное.

С матерью никогда так долго и хорошо при встрече не разговаривали. Она одна, и я один, и от трубки ее не отнять, не оторвать.

По городу идет шум: приезд прославленной «Таганки» — позорище. Что-то часто поминают Филатова с его телесказками, байками и невразумительными ответами. Что говорят про меня?

Иваненко:

— Две трети труппы разочаровались в Губенко. То, что к нему подходит «фашист», — это все знали. Но чтобы так расходились слова с делом! Он отшвырнул от себя верящих в него людей...

На что они рассчитывали, бедолаги!! Ведь ясно как Божий день — кто бы ни пришел, они играть уже не будут никогда!! Они думали, что Коля — спасение от Эфроса? Господи! До чего же наивные, если не сказать «дурные» люди.


15 сентября 1988 г. Четверг

Это что, Ирбис с дочерью атаку на мою кандидатуру начали:

— Тебе нравится твоя фамилия?

— Да, нравится.

— А Золотухин — эта фамилия тебе нравится?

Подумала.

— Нет.

— Почему?

— Это золото и шелуха.


Сегодня должен прилететь из Германии в Москву Губенко, а 17-го будет здесь. Не радует меня перспектива его приезда, однако он будет здесь один, вне окружения Филатова и Смехова, и я надеюсь о многом поговорить с ним, во всяком случае, прочистить его мозги в отношении моих воззрений и нравственных позиций в театре.

Быть может, дам ему дневники. Быть может. Меня обидело его отсутствие на моих концертах. Он обещал быть на 21 час и не пришел. Провожал Филатова. Они думают, что Филатов — звезда «Таганки». Он — звезда, но в другом созвездии. Но визит этого «немца» неприятен мне — уж очень он деловой и держится вдалеке. Да Бог с ним, что мне до него. Вон какая беда! Драган. Мифический серб, очевидно, в Союзе, и должен появиться в Москве. И Ирбис рвется к нему на свидание. Впервые всерьез я глянул на свое отражение в зеркале и понял, что серб, над которым я смеялся, — это, может быть, неодолимый, серьезный молот. Ах ты батюшки мои! Это же точный мой прогноз. И заметался Валерий Сергеевич, пойманный в ловушку ревности. Поневоле вспомнишь Тамару и посочувствуешь, и пожалеешь. Ах ты мать твою перемать! То-то писем нет, у нее не хватает сердечных ресурсов на двоих.


17 сентября 1988 г. Суббота. Число мое. Новосибирск

Клуб Высоцкого открывает сегодня улицу его имени, просят, чтоб я ввернул 4 шурупа.

Очень хорошая была последняя встреча в «Прогрессе».

В дождь завернул шурупы на доме, с которого начнется улица им. В. Высоцкого. Читал стихи, потом хорошо говорил Дупак. Почему-то не было Веньки, хотя он в городе. И закончились мои гастроли в Новосибирске. Отыграл нормально. Первую половину проиграл, вторую где-то выиграл, но и вправду «последний бой — он трудный самый».


29 сентября 1988 г. Четверг

Третий день в Бобруйске. На первом выступлении вызвала Москва. Я — народный артист РСФСР. Господи! А напугали: вызываем к телефону. Благодарю тебя, Господи! Кажется, отработаю без особых голосовых потерь. Завтра рано утром самолетом в Москву.


1 октября 1988 г. Суббота. Междуреченск

Мама хороша была. 80 лет через полгода, с утра до поздноты опять на ногах, опять сплошные готовки, от плиты не отходила, а мы пили то водку, то коньяк, перешли на брагу и курили. Полный набор убийственных средств. Но об этом мы вспоминать будем добром... Повидались с родней, и это хорошо. Были у отца на могилке, почистили ограду, мать себе место там уготовила, все идет по странному плану, не нами составленному. Черт бы их всех побрал! Зачем я с этой идеей завязал взаимоотношения: кооперативное дело мне не по зубам, я не делец и не руководитель. Тем более в звании «народного».


3 октября 1988 г. Понедельник

Кроме страшных перелетов, концертов и утех всяческого рода, неприкосновение долгое к дневнику объясняется еще и тем, что в него заглядывают и читают и он не принадлежит душе моей как исповедник, как тайный друг и попутчик во всех поворотах жизни. Подсматривают за мной в скважину, постоянно меня разоблачают. И мне тошно.

Почему до сих пор не зарегистрирован наш кооператив? Почему дело уперлось в гаранты? По закону можно без них обойтись. Хорошо, если они есть, а если их нет — не беда. Ал. Ефимович загонял Волину, а документы все вернулись ко мне на стол. Теперь для того, чтобы я стал кооператором, за меня, выходит, должны поручиться Ульянов, Губенко, Дупак. Чушь какая-то!

Любимова не будет в Греции, и это расхолаживает уже здесь, думаешь: а не выпить ли? Но слово данное держит. Хочется написать в дневник что-нибудь такое, чтобы заглянувший в него и прочитавший о себе утратил бы навек преступное любопытство.

500 рублей я матери оставил, чтоб она имела как бы полную независимость, уж до того счастлива она этим подарком была. И всем чего-то в дорогу раздаривала. Даже Куприяновичу досталась отцовская вышитая украинская косоворотка. Отец ее никогда не носил. Мать говорит: положено вещи, оставшиеся от умершего, живым раздаривать, память сохранять.


4 октября 1988 г. Вторник

Будет мой кооператив вступать в контакт с вновь организуемой фирмой ИНТЕР-ТЕАТР-КУВЕЙТ. Кажется, это спасение для «Контакт-культуры» и для всех. И не нужно мне к Ульянову обращаться.

Расул Гамзатов: «Присвоение вам высокого заслуженного звания является поводом выразить вам свою благодарность за радость, которую вы доставляете всем своим высоким искусством. Ваш Расул Гамзатов».

Утром думал: неужели Распутин и сибиряки не поздравят? Неужели не знают? Из Алтайского отдела культуры Ломакин прислал телеграмму и ждет на Шукшинских чтениях. Что же это такое? Звонков 15 из разных кооперативов — выступить, выступить, выехать и пр. Сколько же этих концертных кооперативов развелось?

Как сохранить «Мизантропа» с Яковлевой? Спектакль нельзя отдавать на сторону, этого ни с нравственной, ни с производственной стороны театру делать нельзя и не нужно. Но во многом Оля права, я на это почему-то смотрю более трезво и реально. Спектакли надо играть и тем доказывать верность мастеру и живучесть его искусства. Это и сам Эфрос говорил, это его слова, его факты и аргументы против ухода Шаповалова, Смехова и др. Кто явится арбитром в этой ситуации? А если гл. режиссеру не нравятся спектакли Эфроса? Просто не нравятся и все, по искусству не нравятся. И что ему делать с этим, коль он главный художественный арбитр и судья над продукцией, идущей на сцене? Мы его об этом просили и голосовали за него единогласно. А теперь, видите ли, Иваненко заявляет, что 2/3 труппы разочаровались в нем. Повода для разочарования Николай пока еще не дал. Этим поводом может послужить только его собственная продукция. Но в производство ее он вас вряд ли пригласит.


5 октября 1988 г. Среда, мой день

К Харченко иду сегодня в 16.30. А с утра к Дупаку. Какое единодушное неприятие моей подруги, как они ее называют, — Демидовой. Конечно, своими заявлениями, что ей не с кем играть, она расшевелила дерьмо, и тут надо было ей быть осторожнее, но ведь и ее довели. Одна Славина, за ней Кузнецова чего стоят... Другую бы на месте Демидовой давно кондрат хватил, или бы сбежала она куда глаза глядят, а она еще вкалывает и плюет на эти укусы. Но и сама жахнула из гаубицы. Ох, бабы, бабы...

Базар-вокзал у Жуковой. На мою затею смотрит смеясь, несерьезно. Просит открыть театральную школу, а не пельменную, не понимает...

Тоска от себя, от путаной своей ситуации. Культура неделима. И тот, кто хочет отделить меня или от меня Любимова или Эфроса, поделить на ваших и наших, делает глупость и ошибется, жестоко просчитается.

Крымова о Любимове после моего монолога о неделимости культуры:

— Мне ведь это непонятно. Казалось, что бы сделал другой человек? После двух-трех часов, как прилетел, позвонил мне. Ну мало ли что он там про Ан. Вас. наговорил, написал, но ведь нас долгие годы связывали узы взаимной выручки, взаимного внимания. Он знает, как я к нему относилась, как писала о театре, как меня выгоняли из журнала «Театр». Есть смерть, которая все расставляет и расставит, и есть прожитая жизнь. Что его так переменило?

Она ждала звонка от Любимова, который ее обвиняет в смерти А. В., потому что уверен — она средактировала идею прихода Эфроса на «Таганку». Это он мне сам сказал, как обычно, проходя верхнее старое фойе. И потом он наверняка опасался со стороны Наташи выпада: а не пошлет ли она его куда подальше или еще чего хуже?! Да мало ли!! Нет, звонить он не думал, вот если бы она захотела, она могла появиться в ВТО, случайная встреча могла кинуть их друг другу в объятия — горе мирит людей. Или плюнула бы в лицо — и тогда это на весь мир и на всю жизнь.

Любимов приезжает с Катей и Петей. Не хочет жить в гостинице, хочет жить в квартире. Вчера об этом Дупак говорил Жуковой.

— «Таганка»? От «Таганки» подальше. «Таганка» — место двусмысленное.

— Что это значит?

Любимов:

— Это место кровавое...

«От „Таганки“ подальше»... Хорошо. А зачем вы туда пошли и Эфроса пригласили, — сразу начинаю защищаться. Нет, все не просто. Сразу поднимаются со дна души вся боль и муть.

Крымова:

— Что это за художник, который панически боится режиссерского столика? Который ни разу за все время не сел за режиссерский столик?

Губенко она не любит. Я начинаю его потихоньку защищать. Он стоит того, за полгода, неправда... Он много раз сидел и сидит за режиссерским столиком. Да, он, кажется, многого не знал про Эфроса, его сбили его «мюраты». Но, кажется, он по-человечески начинает что-то соображать, умнеть. Крымова тут же иронизирует:

— Ну, если Губенко поумнел... ну, если он умнеет...


7 октября 1988 г. Пятница. День Конституции

Челентано чинит часы, Жан Маре сочиняет духи, Жан Габен разводил коров, -

@B-ABZ

и все это не мешало им быть превосходными актерами. Сапожников Сергей сочинил к басне С. Михалкова «Цепочка» музыку. Записали фонограмму. Позвонили Михалкову — и к нему, чтоб понравилось, чтоб похвалил. Принял нас в прихожей, дальше не пустил. Стояли мы и любовались его мятым пиджаком на вешалке со Звездой Героя и депутатским значком.

— Этот рок я ненавижу, считаю его вредительством, это распространилось как зараза, чума, СПИД... А Леонтьева я бы посадил в тюрьму... Ничего не понял, а где текст? Тут нет такого текста...

— Это ваш текст! Может быть, спеть?

— Под рояль... Да что-нибудь нежное, романс... Народ! Разве это теперь народ?!

Чем-то ему народ последний очень досадил, достал. С большим непочтением отозвался о народе лауреат, Герой Труда. Его народ давно расстрелян, убит, повешен, сгнил. А он живет. А вообще-то стыдно. Два пожилых человека стояли в прихожей, как два холуя, показывая свое сочинение, слова в котором разобрал он со второго раза. Что-то в этом было глупое, гадкое, чудовищно смешное. Хохотали мы потом безумно...


8 октября 1988 г. Суббота. Борт самолета

Беспокоит левая сторона горла. Мы отправляемся в Грецию через Болгарию.

Демидова:

— На тебя такую бочку Любимову накатили. Катя в тебя молнии метала. Не знаю, удалось ли мне ее в чем-то убедить...


11 октября 1988 г. Вторник

Как хороша была бы заграница, когда б не надо было думать, на что потратить драхмы! И не просто потратить, а с большим толком. Кошмарные заботы. Но об этом я уже писал и в Югославии, и в Париже, и в Варшаве, и в Милане, и в Мадриде. Теперь — Афины. Осознаю ли я то место на глобусе, где нахожусь, откуда пошла, где зародилась вся культура европейская? Эллада...

Мне нравится Николай. Определенно нравится, хотя мы до сих пор, кажется, ощупываем, ревнуя, друг друга. Он легок, весел, умен и в разговоре серьезном, и в трепе за столом. И это поднимает мое настроение, хотя сам я ужасно грустный.

«Театр — история одного поколения» — мысль, принадлежащая Товстоногову, и очень верная.

— Валерий, — говорит Николай, — сколько мы еще просуществуем?

— Год!

— Что так мало? Впрочем, надо еще и год прожить...

За «Кузькина» страшно. Страшно, как сложатся наши взаимоотношения с Любимовым. Вести от Демидовой не радуют меня и в душе червя поселяют. Не дай Бог появятся раздражительность и озлобление. Но победим мы это, как и всегда, смирением.

Нет, дорогой мой Коля, он хочет и настаивает, чтобы я играл в «Бесах». Уж кого он мне даст, это неважно, но поработать с ним необходимо душе и телу. Он — учитель, как ни крути-верти. Голос у него был хороший.

Губенко вчера был в посольстве.

— Лишил Ю. П. гражданства наш всеми уважаемый К. Черненко. А у Ю. П. сын. Он хочет обеспечить ему безбедное существование. Для того чтобы Ю. П. вернулся, ему нужно вернуть гражданство. А вернув себе гражданство и работая в стране, которую он не покидал, сможет ли он получить за свой труд столько, чтобы обеспечить сыну и жене в будущем безбедное существование — вот так теперь стоит вопрос.

Коля не свои же постулаты выкладывает. Безбедное существование сына!

Юрий Петрович меня любит. Я смотрю на фотографии, где он мне показывает, как играть, а я вижу через эту фотографическую эмульсию, что он любит меня. Он взял себе в жены работу. Он жестокий человек, но это его качество проявляется прежде всего в его отношении к себе самому и, уж естественно, оно не может не распространяться на других. Если человек жесток по отношению к собственной жизни и судьбе, как от него ждать снисхождения к другому!!! Он в жутком чемоданном режиме, если он не будет работать, он погибнет от тоски. Да простим ему его поиски и оставленных им близких его и друзей. «А он, мятежный, просит бури...»

А музыка у греков аж прямо душу вынимает, какая-то вся наша, православная, русская. Пение мелодичное, что называется, душещипательное, женское, как Россия.

А он ставит «Мастера и Маргариту» в театре у Бергмана. Как, интересно, примет его эта прославленная труппа, капризная и звездная. Она ведь, должно быть, воспитана на других принципах, на других ценностях, в другом психофизическом режиме. Оставляет ли Любимов после себя какие-либо записи, наблюдения, размышления? Как хочется заглянуть в его душу. Но он ее скрывает тщательно, он не забывается в игре и не приоткрывает маску.


Из письма О. Пащенко.

«Вейнингер покончил с собой, и в книге есть предчувствие этого страдного конца. Он любил Христа и христианство, но Христос для него был лишь религиозный гений, лишь великий основатель религии. Он видел в еврействе ту же злую силу, что и в женщине, а подвиг Христа видел в победе над еврейством, и ждал он нового религиозного гения, который опять победит „еврейство“, заразившее всю нашу культуру. Навстречу новому еврейству рвется к свету наше христианство. Человечеству снова приходится выбирать между еврейством и христианством, гешефтом и культурой, женщиной и мужчиной, родом и личностью, неценным и ценностью земной и высшей жизни, между Ничто и Богом».

Вот такой кусок я процитировал...


— Ты очень грустный, мрачный, угрюмый даже! Что случилось? — Губенко за завтраком.

«Дорогой Юрий Петрович!

Целый день хожу со слезами на глазах, и руки мои дрожат от волнения и счастья! Я счастлив, услышав от Вас, что надо работать и репетировать в «Бесах». Это значит — подан мне знак, что я не лишен Вашей милости, Вашего расположения ко мне как к профессионалу, принадлежащему Вашей команде. Так было всегда. Лучшее, что я сыграл, сделано с Вами, и я отдаю себе в этом полный и трезвый отчет.

Люди наговорили Вам про меня дурное. Не собираюсь ни оспаривать их, ни оправдываться. Время и история Театра на Таганке рассудит нас. Одно скажу: нельзя, недопустимо, прикрываясь Вашим именем, топтать другого. В этом я стоял и стою до конца, и эти разногласия не между Вами и мной, а между мной и некоторыми из моих коллег.

Их обвинения в моей беспринципности мне смешны. Любимов и Эфрос не те два стула, когда можно сидеть на одном, на другом или между. Это два явления одной культуры, которая, как известно, неделима. И ни Смехову, ни Золотухину, ни Генсеку Горбачеву не дано их судить и рассуждать в праздности и озлоблении, кто из них какое место занимает (не по чину, матушка), тем более желать во имя преданности одному физической смерти другому. Да-да, было, не удивляйтесь. Говорю Вам об этом первому. И если я согрешал против Вас словом, то в пылу полемики и раздражения, в силу обстоятельств. Простите меня. Позволю напомнить в связи с этим слова Иисуса, сына Сирахова, ст. 14: «Расспроси друга своего, может быть, не говорил он того, а если сказал, пусть не повторяет того».

Ст. 16: «Не всякому слову верь».

Ст. 17: «Иной погрешит словом, но не от души, и кто не погрешил языком своим».

Особенно важно последнее — кто не погрешил словом? Я считаю себя Вашим учеником, я пришел к Вам из Театра им. Моссовета, где проработал всего один сезон. И 20 лет работы с Вами — это и есть мои профессиональные университеты. И, что бы ни случилось, кровная эта связь измениться уже не может, это — данность. Я молюсь за Вас и семью Вашу. Кланяюсь Катерине, привет Петру Юрьевичу. Парень большой, уже и величать пора. Храни Вас Господь! 

С уважением и любовью В. Золотухин».

13 октября 1988 г. Четверг

Я никогда не любовался обнаженным женским телом, некогда было. И не скажу, чтоб не попадались тела красивые, но всегда был какой-то изъян (для меня), которого я стеснялся (за нее), и я старался глаза отвести, и мне хотелось, чтоб девушка чуть-чуть оделась. Или морщины, или дряблость, или вытянутость одной части и приплюснутость другой, или груди маленькие, или груди большие... Не хочу перечислять, вдаваться в эти детали и подробности, одно скажу: когда раздевается Ирбис — я обмираю. Хочется, чтоб она никогда не одевалась, хочется позвать людей и показать — смотрите, как это чудесно, замечательно сделано, смотрите, смотрите, это все настоящее, это все мое и... о Боже...

Читайте, читайте, все читайте и завидуйте.

Я хочу дописать этот любовный роман и изведать, испытать материал, потому что другого может не быть, а хочется успеть до какой-нибудь операции... по болезни и старости.


15 октября 1988 г. Суббота. Греция, Афины

Вечером ужин у посла. Владислав Семенович обогрел меня при партнерах и коллегах, говорит про мою роль:

— Грузины («Генрих IV») и вы в Самозванце — мировой уровень. У вас огромная энергия, я вас знаю, я экстрасенс. И то, что у вас сейчас спад — это закономерно. Огромный взрыв будет у вас, вы это себе еще не представляете. Вы не знаете себя. У вас все впереди. Кажется, что уже все есть, все произошло, все случилось. Нет, все впереди, верьте мне. В вас заложен потенциал невероятной силы. Вы сильный человек.

— Со слабостями к слабому полу.

— А что, это необходимо. Греки относятся к этому с пониманием. Они считают, что у мужчины должна быть для здоровья, для того, чтоб у него был стимул, чтобы он мог творить и работать, молодая пассия. Необходима. Жены относятся к этому с пониманием. Меня это очень привлекает в них. Для них мужчина — все, глава и пр. Посмотрите на президента, на его любовницу — 72 и 34. Как вам? По-моему, хорошо. Для политики, может, это плохо, но зато авторитет у низшего и среднего сословий. Наши жены относятся к этому без понятия и понимания.

Послиха меня поцеловала. Подарила нам по сумке с бутылкой. Я все-таки успел всучить ей «Земляков». «Владиславе — с любовью». Всегда, когда я надписываю, боюсь наделать ошибок в русском языке.


Сон. Будто бегу я в метро, в трусах... Гимнастика. И никто не обращает особенного внимания. Но вдруг прицепилась одна женщина — дескать, хулиган, нарушение этического спокойствия граждан. «Кто такой?» — Вытащила блокнот, стала записывать мои исходные данные, почему-то красными чернилами. «Пишите, — говорю, — народный артист, и не мешайте мне работать». Во сне назвался я народным артистом. Прошлой ночью видел Дениса и Володю В. во сне. Сексуальные сны не снятся мне. Это меня тревожит, какое-то нездоровье, действительно упадок.


О религии говорю, размышляю, хожу иногда в церковь, заглядываю в Евангелие, молюсь по утрам и перед выходом на сцену, но все это — и частое знамение крестное, и поминание Бога — делается только для того, чтобы хорошо сыграть (а значит, во благо себе, своему комфорту), хорошо спеть, ловко написать что-то. Посредством и с помощью Иисуса Христа, покровителя моего, выторговываю я себе земные удобства, но не помню поступка за собой, чтоб я отказался от чего-то во имя, чтоб я пострадал действительно во имя, чтоб я кому-то помог действительно во имя, а не для себя только набирал очки на чашу добра: вот-де, Господи, добро делаю, бескорыстно делаю. Короче, я не делал и не делаю никаких движений, угодных Богу, чтоб это хоть в малой толике нарушило мой комфорт. Так удобно, паразитически устроился я с Верой своей, страдать истинно я не хочу и не умею — избегаю. И в том, что я сейчас говорю, пишу об этом, есть опять гордыня — я ведь горжусь собой, какой я искренний, как я себя бичую. Вот корень зла, корень не-веры моей.

Как жалко, что я не путешественник по натуре. Ведь где я побывал: в Акрополе у Парфенона — Парфена — девственница — чистота — целка непорочная. Такая эта была Афина(они делают ударение на последнем слоге). Оливковое дерево, которое растет с тех времен, когда Афина ударила своим копьем и появилась олива, древо мира. Купил карту Акрополя, рядом с планом Иркутска это будет смотреться. Паломничество надо совершать с любимой. Совсем по-другому, в другой эмоциональной перспективе воспринималось бы это. Праздник души и тела, сознания и подсознания. Однако малообразованному сердцу и голове эти величественные камни кажутся мертвецами и не оживают при самом красноречивом комментарии — надо знать, надо изучать с детства

Эллада — Греция — Византия. Наш духовный, культурный прародитель. Как хочется затащить на эту священную гору мою Тамару, Сережу, Дениса. Надо основать род, клан, родить надо девку, она соединит моих парней любовью к сестре младшей, и назову я ее Ольгой.

Шаповалов гуляет по Греции, почти не просыхает. Зачем его Николай взял? Чтоб репетировать с ним? Глупость. Чтоб тот заменил его в случае потери голоса. Отговорка. Скорее, он покупает его, чтоб тот все-таки ввелся в «Годунова». Николаю это нужно, он еще несомненно поиграет и свалит, что называется. «Высоцкого», он уже заявил, будет раз в месяц играть. «Это не спектакль, это семейное, святое». Демагогия. Николай надеется, что, если повяжет Шопена <Шаповалов Виталий (в дружеском кругу — Шопен) — актер театра.> подарком, круизом в Грецию, отдыхом замечательным да еще и денежно-вещественным, у того совесть заговорит. «Мы специально тебя в Грецию взяли, а ты...» Но разбудить и Шопена не так-то просто.


17 октября 1988 г. Понедельник. Мы покидаем Афину<$Esize 8 {up 20 back 25 prime}>

Счастье заключается в том, чтобы кого-то осчастливить. На холме Акрополя я видел себя с Ирбис и Тамарой. Я понимаю Альцеста: «Чтоб я гордиться мог, как любовь моя вас дарит благами земного бытия». Я плачу. Да, я не общественный человек, я эгоист, одиночка норный. Я подозреваю, что верность очень близка к гордости. Ведь Эфрос, в сущности, был очень гордым человеком, он знал секрет, он им владел, этим секретом, он хотел открыть, отомкнуть Таганку. И он бы ее отомкнул, он бы развернул любовь к себе, но слишком сильна была привязанность, мистическая привязанность и вера труппы в отца, в хозяина, в Любимова.

Николай — человек действительно нежный и заботливый. В туалет ко мне пришел с анальгином, искал лекарства для моего живота. Сам же сказал: «Хватану виски!» Почему-то хочется ему удачи пожелать.

Гнетет меня еще очень сильно Курск и то, что будет перед Курском, — встреча с Тамарой. Она полгода почти не видела меня. Крым — Волгоград — Харьков — Камчатка — Новосибирск — Новокузнецк — Эллада — Курск — Бобруйск. Самое главное чуть не забыл. Мне жалко ее невероятно. Жена моя хорошая, несчастная моя и любимая.

Николай с видимым удовольствием похвастался, что был сегодня в церкви, 20 минут посидел, свечку поставил.

Ну и молодец.

Цитирование хороших отзывов о себе — вот уж действительно чем богаты мои дневники.


18 октября 1988 г. Вторник

Меня нельзя одного пускать ни в какую заграницу. Стыдно, стыдно, надо выучить хоть пять фраз на английском языке — и я в Европе свой человек.


19 октября 1988 г. Среда, мой день

А грех мой страшный как раз против 7-й заповеди — я люблю замужнюю женщину и сам женат. И дети — там и тут.

Губенко — температура 39<198>, расстройство желудка. Заставили его с Антиповым Шопена вытащить на сцену. Шопен как будто за взятку приехал, ни текста, ни мизансцен не знает, а через месяц играть.. Что же тут-то Кольку так подставлять! Эхе-хе-хе-хе...


22 октября 1988 г. Суббота

Написал письмо Пащенко, лягнул и Распутина невзначай. Ну, в самом деле, как в темной бане собрались они мракобесничать в Иркутске, перед миллионной страной глупости говорить.

Увидел вчера у Николая шрам аппендицитный и вспомнил, как мы с Шацкой приходили к нему в больницу, что рядом с театром. Помнит ли об этом Николай? И как он относился к нам, любопытно! Поговорить с ним сердечно, без задней мысли не удается. Хочу передать Жанне строчки — любопытно, что скажет Жанна, какое мнение обо мне возникнет у нее. Хотя, с другой стороны, к чему?


26 октября 1988 г. Среда, мой день

А в Москве дела гнусные — на волне былой славы Дмитрий Певцов, Мальчиш-Плохиш. Конечно, это все дело рук К. и Х. Многим не по шерсти, что Любимов на коне и «Годунов» признан лучшим спектаклем сезона. В «Советской культуре» укусы появились. Теперь нападают прямо на Губенко, что он не ставит спектакли, а восстанавливает, а Филатова и Смехова встречают аплодисментами после истории в «Современнике». Не тебе судить, сопляк, и мешать все в одну кучу. Сами разберемся. И про пьянство осветил сполна, и про саботаж главным исполнителем спектакля «На дне». Это Дима Ванечке припомнил речь его на паспортном контроле по прилете из Испании.


7 ноября 1988 г. Понедельник

Замечательный ответ Кости Щербакова Певцову в «МН». Просто и убедительно. Что бы я делал на месте Певцова? Кто его успокаивает?


8 ноября 1988 г. Вторник

Вчера на «Годунове» был Вайда. Зайдя в кабинет Губенко, я застал их за беседой о предполагаемом сотрудничестве, чтобы Вайда сделал постановку. Губенко сетовал на труппу, опасаясь, что окончательно распадется. Вайда о Европе: «В Европе работать в театре негде, можно наколоться на дилетантов, на самодеятельность». Оговаривали название.

«Терпи, нетерпеливое сердце!»

Разговоры с Хвостовым о Певцове, Смехове и Яковлевой, и все неприятные. Хвостов убежденно мне заявляет, что у Певцова вся правда и все возмущены! Истины в этом театре не добьешься. Надо замолчать, замолчать и писать.


31 октября 1988 г.

«Ну, здравствуй, друг мой. 11 утра, дорогой! Всю ночь сегодня в поезде Москва — Белгород писала я тебе мысленно это письмо. Сколько убедительных, на мой взгляд, слов сочинила! Да ведь все без толку. Ты ведь все равно ничему не внемлешь и внимать не будешь. И зелье это дороже тебе и меня, и детей. Как же я была счастлива и горда тобой, какой пьедестал ты себе этим воздвиг бы: „Сказала моя повелительница-распорядительница: „Не хочу, чтобы ты пил!“ Помолился, поклялся именем твоим Богу, что не прикоснусь губами к спиртному никогда, и все“. Не надолго же тебя хватило. А я верила тебе больше, чем себе, честное слово. Ты ведь и меня таким образом на свой пьедестал этот взгромоздил, и ох как больно сейчас с него падать!

Я ведь люблю тебя — я боготворю тебя и все твои грехи и достоинства».


13 ноября 1988 г. Воскресенье

650 000 — таков объявленный тираж книги Марины Влади с правом переиздания. Это значит, все издательства (Воронеж и пр.), как «Мастера и Маргариту», переиздадут эту книгу, наводнят ею страну, и наконец-то удовлетворится обывательское любопытство. Без единой купюры.

С утра сегодня обещал Косте Желдину пойти с ним на прием к Жуковой. Похлопотать по обмену квартиры, а заодно замолвить словечко о здании для пельменной.

Вечер. День был полезный. Жукова обещала помочь со зданием для пельменной, ну и, разумеется, обменять Косте квартиру.


16 ноября 1988 г. Среда, мой день

Прочитал «Роман летел к развязке» — Ивинская о Пастернаке. Судьба, жизнь, любовь. Жалко, ужасно обидно, что она не родила ему. Проклятое время, выкидыш... Боже, Боже мой! Все огромное, талантливое, кажется, в чем-то и с твоим романом жизни перекликается, и ищешь, тщетно, может быть, аналогии. Ах Боже, Боже мой! Полдня говорю «люблю» одной, полдня — другой. Вру напропалую, спасает Кузькин. Принесли билет и командировку в Норильск.


18 ноября 1988 г. Пятница

В «Юности» публикация о работе над спектаклем «В. Высоцкий». Какое-то неприятное ощущение, как от не очень чистой игры. И вот беда — тогда позволительно и Певцову говорить.

«Когда меня изгнали из СССР...» — вот эта самая противная для меня фраза в любимовском построении оправдательного слова. Он пытается внушить, и многим он мозги запудрил, что его якобы выдворили, выслали из России. Как ему хочется, чтоб было, как у Солженицына! Зачем? Меня тошнит от его интервью — «все не так, ребята...». И очень много слов говорится о высокой художественности спектакля «Живой». Ах ты, беда какая! Какие же векселя оплачивать скоро придется! Как мне противны эта шумиха, показуха. Неужели без них нельзя обойтись?!

Ведь куда правильнее и честнее было бы даже такое: «Стало невыносимо жить, работать, я покинул СССР под первым предлогом, лишь бы не видеть, не слышать, не участвовать». Ведь так оно и есть... чем глупостями добиваться лишения гражданства.

Валерий! Чего ты себя распаляешь?! Оставь ты этого старика в покое, пусть он играет как умеет. Важно что? Чтоб приехал, чтоб был здоров, чтоб был в форме и выпустил хороший спектакль. Время всех рассудит и все разложит по полкам.

Томление и грусть. Все собрались вокруг моего стола. Тамара читает письма Набокова, в который раз перечитывает «Дар». Я завидую. Сережа болтает, вычитал, как делать деготь.


21 ноября 1988 г. Понедельник. Аэропорт Норильска

Встретили меня там отменно — Дом Высоцкого в Норильске.


27 ноября 1988 г. Воскресенье

К/т «Высота». Кооператив «Кит».

Записка: «Какое отношение вы имеете к кооперативу „Кит“? Мы заплатили по 2 руб. 50 коп. Вам от этого что-нибудь перепадет?»

Перепадет обязательно. Особенно за рассказ о Ельцине, как он хотел помочь перестройке — завалить страну мясом, взяв 34 млн. долларов у США.

В «Советской культуре» подбор писем в защиту Любимова и «Годунова».

«Вести себя раскованно с дураком рискованно» — это мой случай с Рязановым. Одни мыслят, другие цитируют.

Шевелев Илья Нисонович, профессор из Алма-Аты, прислал мне свою книжку «Афоризмы». Есть и мне косвенный совет:

«Развод в 30 лет — неприятная реальность, в 40 лет — неблаговидный поступок, в 50 лет — подлость, в 60 лет — глупость». Где-то мои намерения к подлости склоняются. Сейчас попалась мне на глаза фотография Крицкой Ларисы — роман четвертого и пятого курса ГИТИСа, прерванный внезапной женитьбой на Шацкой. Чего жалко, так это того, что у нас с Шацкой не было романа. Роман обязательно должен быть. Быть может, он-то и есть то, что составляет основу, сердцевину, суть любовного дела, интриги. Так все быстро вспыхнуло, потом свадьба и хорошая жизнь 4 года, а потом... романы мои бесконечные довели Нинку до ручки и до Филатова. После фотографии Крицкой наткнулся я на письма Жени Сабельниковой и узнал по строчке поэтическую душу Жени. Замечательный был роман. Но роман, не закончившийся женитьбой.

«Московская правда» — «Троянский конь у ворот „Таганки“. Нина Велихова с дерьмом Певцова смешала. Бедный мальчик! Чем больше в его адрес серьезных слов, тем выше он в собственных глазах — расшевелил-де улей. Вот и так ведь багаж популярности наживается. Сочувствующих у него и тайных, и явных много — по разным причинам и поводам, я думаю. А уж вне стен театра и подавно. Думаю, если бы не грядущий приезд Любимова и не будущее распределение в „Бесах“ и у Губенко, число открытых голосов против нынешнего худ. руководства было бы куда больше. И никому тут ничего не докажешь, все аргументы не принимаются заранее — с момента назначения в главные Губенко нет самостоятельной работы. И что мне делать — архив свой хранить вне дома?! Лет 13 назад передо мной вставала та же проблема. И я хотел дневники свои сестре Тоне отвезти. Кому теперь?


Ей известны все мои тайны, которыми жива моя душа, еще не совсем лишенная мало-мальски поэтического воображения — Ирбис, красный конь, ладьевидная радость. Почему я разрешаю над этим смеяться? Ну, конечно, она оскорблена ужасно. И я подлец, очевидно. Да не очевидно, а подлец. Но что мне делать, если я влюбился.

Остановил меня вчера гаишник.

— Ваше удостоверение, Валерий Сергеевич... Ах, Валерка ты, Валерка...

— А что я сделал?

— Сейчас я тебе, Валерка, объясню, что ты сделал. Ты, Валерка, не с той полосы выехал. И когда ты, Валерка, перестанешь нарушать, а? С той полосы вправо поворачивать надо. А? Как же так, Валерка, когда же ты правила выучишь!! Что там у вас в театре интересненького идет? «Солдат и Маргаритка» идет? «Мастер и Маргаритка» и «Иван Грозный»... А, «Борис Годунов»! Я двадцать лет вас останавливаю всех, и Любимова останавливал, и вашего хрипатого наркомана, не люблю я его... не любил. Значит, ничего интересного у вас нет, а чего к вам тогда народ прет? От нечего делать?! Ах, Валерка ты, Валерка... Ну спой мне, Валерка, «Мороз, мороз» и езжай, да больше не нарушай, береги себя.


29 ноября 1988 г. Вторник

Сегодня после спектакля пресс-конференция. До чего же я не люблю это занятие!


3 декабря 1988 г. Суббота. Самолет

Марк Захаров. На вечере 23-го я спрашивал, получил ли он мое письмо.

— Нет, точно нет, у меня это как-то зафиксировалось бы.

— Письмо на вашу статью о Тихонове.

Так вот, Захаров открывал театральный фестиваль, говорил со сцены этого прославленного и многострадального театра. В словах могу быть не точен, но смысл следующий. Говорил, какая новая энергетика заложена в «Годунове». Любимова назвал не только великим режиссером, но и выдающимся общественным деятелем. Это было новое в характеристике Любимова. Марк — умный и хитрый. Характеристика художника как общественного деятеля имеет две стороны. Любимов, особенно последнее время, именует себя только художником и от политического театра открещивается. А Марк как бы напоминает: «Да нет, дорогой товарищ, популярность ваша лежит как раз в области возбудителя общественного спокойствия, именно как политического интригана». С другой стороны, Любимову должен весьма импонировать статус человека-борца, «сахаровость» бунтаря против партийного, коммунистического удушья. Все переплелось, как в ленте Мёбиуса.

А самолет летит. На пресс-конференции запустил я в массы мысль: «Почему от Губенко ждут какого-то театрального манифеста, от его первого спектакля? Все выдающиеся режиссеры начинали с неудачи. Ну и что, Тарковский — „Гамлет“, Панфилов — „Гамлет“? Не нужно ставить „Гамлета“. Все ждут: вот поставит спектакль Губенко — вот тут-то мы его и потерзаем. Он художественный руководитель, он вообще может не ставить спектакли. Ульянов ведь не ставит, он сам поставил такое условие, хотя мне говорили, что это труппа так поставила вопрос о худруке. Короче, я дал Губенко разрешение на провал и вообще отпускную от постановки. Это Николай четко оценил, заметил, во всяком случае. Велихова в своем письме говорит о беспрецедентной смелости и справедливости суждений Любимова о положении в стране и обществе периодов культа и застоя. Да разве это не может не взволновать самолюбие остальных театральных деятелей! Ведь он оказывается ОДИН и САМЫЙ-САМЫЙ. Как же, как же, а мы что, получали премии и награды, звания и ордена? Мы что, ничего не делали, не были смелыми? И ответ Смелкова про то же самое. Все смешалось, все перепуталось и с этим ударом по Эфросу. Театр дошел до такой жизни, что билеты на новые спектакли, поставленные уже не Любимовым, продавались в кассах метрополитена в нагрузку к другим, более интересующим зрителя. Да, я это слышал сам и был ранен. Но сам Эфрос на кассу театра смотрел иначе, вот в чем вопрос. И тут правых или виноватых нет. И в моей статье „В границах нежности“ об этом сказано. Но факты — вещь упрямая. Однако с этим ударом по мертвому Эфросу душа моя ни справиться, ни согласиться не может. Или не хочет? А-а-а, самого себя, кажется, изловил.


5 декабря 1988 г. Понедельник

До Швеции хорошо бы к Комдиву попасть и историю с евреями записать бы, да заодно про Сталина выспросить. Какая перестроечная беседа может быть за столом в день его семидесятилетия!! Какие тезисы, какие споры?!

Ивану дали звание. Слава Богу!


12 декабря 1988 г. Понедельник. Стокгольм

Встреча с Ю. П. Любимовым прошла спокойно, деловито. Шеф мало останавливал и был совершенно другой, чем в Мадриде и особенно в Москве. Предвещает ли это хороший спектакль?


13 декабря 1988 г. Утро вторника

Николай что-то задумал. Такое впечатление, что он закусывает удила, с труппой у него начинается внутренний конфликт в присутствии Любимова. Каким будет Любимов сегодня?! Вчера он был добреньким Дедом Морозом.


14 декабря 1988 г. Среда, ах ты, батюшки, мой день!

Писать, писать, все писать. А дело-то вот в чем. Английская опера «Ковент-Гарден» дала Любимову полную отставку. Его версия — как всегда. «Они надоели мне, я устал от них». Неделю назад он получил телекс о том, что его увольняют. 11 декабря вышли газеты на всех языках цивилизованного мира. Для западного деятеля это означало бы полное банкротство, крах профессиональный, безработица. К тому же позорная. Все это сообщила мне переводчица, которая работает с ним уже три года. Вы опять на первой полосе скандала, Ю. П. Контракт у него был на три постановки. Одну он сделал довольно успешно, а за вторую выплатили они ему гонорар, но от услуг его отказались. Он уволен, и формулировки для западного мира скандальные. Надеялся он на поддержку директора, но тот его не поддержал. Мы думали, что шведы, пока он здесь, не будут печатать эту информацию, но это не в правилах западной прессы.

В русскоязычной израильской газете накануне отъезда я прочитал беседу двух журналистов, Семена Чертка и N. Там вообще заронено одно поганое семя не только для Любимова, но для всей 20-летней «таганской» жизни. Разговор начинается с обмена мнениями о «Добром», которого он поставил — перенес на другую сцену, в другую страну, в страну с иной судьбой и другим народом, воспитанным совсем на других, свободных культуре, слове и пр. И, допустим, слова Брехта, обращенные в зал: «Если городом правят несправедливо — город должен восстать!» — в стране фашизма-сталинизма-большевизма звучали как призыв к восстанию, и публика понимала, о чем идет речь, и эмоционально взрывалась. Те же слова, с поколениями габимских <«Габима» — израильский театр, созданный в свое время Е. Б. Вахтанговым.> артистов, звучат просто... Театр подтекста, искусство подтекста, иллюзий — и рядом открытое искусство вечное — Солженицын, Максимов, Владимов, Шостакович, Ростропович. И когда наступила гласность, искусство подтекста потеряло смысл, а вечное осталось... Наше искусство, чем мы гордимся и чем были сильны, называется таким образом временным и не получает пропуск в вечность.

А спектакль вчерашний прошел хорошо. От шефа я услышал то, чего и хотел: говорят, я был в ударе, хотя «Фонтан» я уронил. Играл невнятно для себя, хотя шел упорно к серьезу и в этом, кажется, достиг определенного успеха. Хотя что-то случилось с дыханием, я все никак не мог вздохнуть нормально, желудок поднялся к горлу. «Время мастера ушло вместе с мастером» — фраза, вставленная Крымовой, имеет под собой определенную правоту. Шефу нужен успех, не скандал, а успех. «Евгений Онегин» — это был страшный провал. Русская опера — и натебе.


15 декабря 1988 г. Четверг

Что-то произошло со мной вчера — впервые за 25 лет работы я разозлился на своих партнеров и попер против своей актерской, профессиональной совести нервно болтать текст, выстреливать, выпуливать. В результате говорят, что я спас вчерашний спектакль. На все это мне наплевать, но Демидова, конечно, фрукт. Она кладет партнеров под себя разными методами, демагогией, какой-то актерской болтовней, выходя на свои сольные куски, абсолютно не слушая, не слыша партнера. И вот написал я ей сегодня с утра письмо. Отдам ли? Но, кажется, надо.


«Дорогая Алла Сергеевна!

Происходит весьма странная ситуация, мне уже неудобно и перед коллегами. Одна история с хвостом лисьим чего стоит! Любимов делает замечания Вам (это еще с тех времен) — Вы относите их ко мне. О своих недостатках я знаю больше, чем кто-либо, но... Любимов просит меня помочь Вам: «Заставь ты ее заговорить по-человечески, сдерни ты ее со странных ее интонаций, как это делал мой учитель Щукин со своими партнерами („Клянусь вам Богом и детьми!“ — „Нет, Шуйский, не клянись!“). На это я ему, естественно, говорю, что мне, дай Бог, со своими заботами справиться, зная, как болезненно реагируют артисты на поучения своих коллег. Вы же ко мне постоянно с претензиями: то это не так, то то по-другому. Твердите мне постоянно о ритме, в котором я, как мне кажется, тоже что-то соображаю. Но, как видно, под этим термином мы разное разумеем. Вы понуждаете меня (зачем?) идти супротив моей природы актерской (и человеческой, кстати), которая лежит в стихии игры сегодняшней (а думать надо было вчера), и я начинаю соображать: угодил ли я демидовскому ритму. Я не пребываю в эйфории от своего исполнения, но предпочитаю не говорить об этом. И потом, делать поучения партнерам можно, конечно, но достойнее все же обращать внимание прежде всего на самого себя и „ложиться“, в хорошем смысле, под партнера, а не наоборот. Тогда выигрыш будет обоюдный. Если мы разрушим наши человеческие взаимоотношения, нам будет тошно выходить на сцену, и тогда пиши все пропало. Я люблю Вас, поэтому пишу, а не выясняю отношения на сцене.

И не выливайте ледяную воду на мою потную башку, пожалейте — у меня впереди огромная дистанция. 

С приветом В. Золотухин».

Теперь мы разрешим важный вопрос: отдавать ли ей это письмо, поможет ли оно или разрушит оставшееся — играть она по-другому не может, не умеет, значит, опять залупится в защиту-нападение. И тогда проиграю я и оба. После Финляндии отдам.

Так, теперь вышли первые рецензии — «триумф», «сенсационный театр», «самое выдающееся событие минувшего театрального года». А Любимов не пришел на вчерашний спектакль. Думаю, что не отпустили Катя с Петей, он их тоже не видел два месяца. Здесь ничто не мешает ему часами с Петей по-русски общаться. Но наши решили — стыдно ему стало после вчерашней репетиции. «Маргаритки» — клише. А я думаю, и какая здесь, в сущности, кроется мысль: сколько в результате минувшего года сделал Николай для воскрешения имени Юрия Любимова как в Москве (главное), так и за рубежом (Мадрид, Афины, Стокгольм). И ведь это еще только начало. Когда время топит Любимова (не без его собственной помощи), Николай один, как Атлант, на плечах своих мощных держит этот гибнущий «Титаник» под псевдонимом «Таганка». В буквальном смысле для воскрешения и очищения имени, чем, собственно, и разозлил многих.

Вместо симпозиума я написал письмо Демидовой. Вместе с письмом Бондаренко, народного артиста из Ялты, где он пишет:

«С Демидовой я не знаком лично, но, посмотрев ее на сцене, мне стало все абсолютно ясно. С Высоцким я подружился в Ялте и очень хорошо знаю от него лично, что ему устраивала Демидова. Но это на ее совести. Я в это не вмешиваюсь. Характер у Высоцкого тоже... можно желать лучшего».

Вместе с вышеуказанным письмом это уже серьезное обвинение. Ну да Бог ей судья.

Несмотря на мою взнервленность и серчание на партнеров (Николай шумел в антракте на артистов, на всех без исключения: «Обтуристились!»), голос у меня звучал не хуже, чем в первом спектакле. Если сегодня не поврежу (может быть, уже вчера это случилось; скажется это только, когда пойду в «келью» сегодня вечером), то, может быть, Стокгольм я проскачу, а это уже победа. Четыре спектакля подряд — это скажу вам... Как Николай выдерживает?


15 декабря 1988 г. Четверг

Во какие слова! Это что же такое получается, что действительно «вины отцов не должно вспоминать»! Тогда вся эта идея с мемориалом жертвам террора — выдумка законников?! С ума сойти!! Нет, я думаю, не стоит Демидовой это письмо показывать, это вроде как я над ней становлюсь, я ее вроде как унизить хочу, смирить... А не лучше ли самому вспомнить о смирении и помолиться Богу за нее и за себя. Кого теперь исправишь в таком возрасте и при том, что она находится в конфликте со всеми.

А завтра, если что... Завтра закрытие, и наверняка будут Любимов, пресса и пр. И снова захочется отдохнуть. Но где вот сейчас девушки гуляют, смотрят Стокгольм? А я «от отроческих лет по келиям скитаюсь», по номерам и, запершись, пишу!..

Шацкая — странно! — не была ни на премьере, ни на репетиции «Мастера». Вообще не появляется на глаза. Я понимаю — друзья, путешествия, магазины. Но ведь есть и человечьи проявления. Странно, странно, и хоть я видел ее во сне и был счастлив за нее, что у них с Ленькой будет ребенок, я радуюсь, что разошелся с ней. Счастлив ли я с Тамарой? Был, конечно. Сейчас какой-то странный период. И не Ирбис, да простит она меня, виной тому. Я сам. А кто же еще? Я приучил Тамару к спиртному, еще когда она была замужем за одним из своих мужей. Из-за меня случались у нее припадки эпилепсии, из-за меня нажила она себе полипы и попала под нож Харченко... Все я! Это уже Годунов...

Нет, я не пытаюсь себя оправдать, но она же ничегошеньки не сделала, чтоб от чего-то избавиться, чтоб поправить здоровье свое и тем укрепить дом и постель. Нельзя же объяснить все несчастья одной только моей половой распущенностью, как это именуется в судебной медицине.


16 декабря 1988 г. Пятница

Я не отдал письмо, и вовремя пришедшая мысль о смирении спасла меня — мы с Аллой как ни в чем не бывало. Попросил я не лить на меня воду — она справилась о моем здоровье, нет ли у меня температуры, и все покатилось путем, и нет у меня к ней уже никакой обиды. Второй акт целиком смотрела вся семья Любимова. Игралось мне, как кажется, более-менее удачно, хотя не хватало голосовых мощностей. После спектакля шеф был в хорошем, деловом настроении, сделал пару предложений: мне — надеть парик, Алле — по существу сцены. Катя в очень хорошем расположении, ласкова и разговорчива со мной. Петя очень плохо или совсем не говорит по-русски, Николай общался с ним по-английски. Шеф доволен, что Катя добра и вежлива со всеми. Николай спросил, когда завтра забрать чемоданы у них, чтоб отправить с багажом театра, а потом со смехом:

— А когда будем переезжать из Иерусалима?

Катя:

— Ну, вы очень спешите!

В общем, взаимоотношения, как мне кажется, с семьей улажены. Катерина чувствует, что СССР ей не миновать, аренда дома в Иерусалиме закончилась 15 декабря (1000 долларов в месяц), им надо до Москвы где-то прокантоваться, ему еще лететь в Лондон закрывать свои дела — и в Москву, в Москву... Но Петя в Союз не хочет, не говоря о Кате.


18 декабря 1988 г. Воскресенье. Хельсинки

Провожая, дали нам шведы по бутерброду, бутылке пива и пластинку с песнями Высоцкого в их исполнении.

Вечер. Прилетел в 17.00 Любимов и, бросив чемоданы, понесся в театр. Записывали с 18.30 до 24.00 световую партитуру. Теперь видно, что у него гора с плеч свалилась. Рецензенты хвалят Мастера, а «артисты до уровня его требований не дотягивают».


20 декабря 1988 г. Вторник. После завтрака

Борис Глаголин:

— На Петровича я не могу смотреть. Каждое слово вызывает во мне злость, раздражение. Вчера включил лампу, дирижирует вами, потом увидел, что его не снимают, — сник и лампу выключил. Все играет, играет... И то, что он писал в КГБ, — для меня это сейчас абсолютно ясно. Если бы было что-то, меня, по моему положению парторга, вызвали бы и спросили. Меня за 20 лет никто ни разу ни о чем не спросил. Значит, они все знали от него самого, и ему было многое позволено, и все это была игра.

Вчера на пресс-конференции вопрос о «Ковент-Гардене» был ключевым, как рассказывают. До того шло обычное интервью, а как дошло дело до «Ковент-Гардена» — зажглись все лампы, заурчали все теле— и кинокамеры, защелкали все фотоаппараты. Про шведских артистов в «Мастере»: «Я не жалуюсь, как доктор на своих пациентов».

Куда он едет? А куда ему теперь ехать? Ему надо скорее цепляться за Москву. Ну, поедет он в Венгрию показывать Петю родне, восстановит и там что-нибудь, вроде очередного «Мастера» или «Обмена». Коротенький контракт, быть может, и возьмет.

Губенко:

— Начал читать то, что ты дал мне, с огромным интересом, но вчитываться не стал. Надо думать и некогда...

А раз начал — значит, прочитает. Этот материал притягивает.

Переписка Маяковского с Брик заставит меня, кажется, полюбить Маяковского и прочитать его. Он нежнейший мужчина. Вся его животно-звериная символика весьма по мне. И у меня ведь есть мой Ирбис.

Долго перелистывал я книжку у «русского» прилавка. Набокова нет. Много Высоцкого.

Приходил Николай, справлялся о моем горле. Так я его напугал, что он всю ночь повторял текст Самозванца, представляя в роли Бориса Шопена. Ничего, как-нибудь с Божьей, и только с Божьей, помощью доиграем мы эту игру.


21 декабря 1988 г. Среда, мой день

Шеф много суетится, энергично проводит все «пятиминутки», как будто хочет показать, что ему вовсе не 70 с лишним лет, и совсем не похож на того, каким мы увидели его в Швеции. Он соскучился по собственным замечаниям, когда он может говорить без переводчика, показывать.

Демидова:

— Я не могу зависеть от твоих импровизаций!

А позавчера — так плохо еще никогда не играли, и тут-то ее шеф и похвалил. Ужасно фальшивая дама. Говорит, распространяется, пишет книжки о партнерстве Высоцкого, а Бондаренко свидетельствует, как она его доводила в том же «Гамлете». В этом деле надо быть осторожными. Мы не знаем, что и как Володя говорил про нас другим, и тут мы можем наплести сеть из паутины. Потому что «монах трудолюбивый», он же время, сплетет и расплетет все до полочкам, и мы можем оказаться голыми королями. Володино суждение или частный разговор нельзя принимать как абсолютно, единственно верный взгляд...

Мне как-то обидно, жалко, что Жанна не приходит в театр на наши рауты, встречи... Или она болеет, или вправду они поссорились. Ее совершенно не видно, не слышно. В принципе это замечательно, что жена главного не мозолит глаза и уши. Но, с другой стороны, не комплекс ли это?!

Ю. П.:

— Играл ты прекрасно. Только не ори! Когда ты завопил «Тень Грозного!..» — я аж испугался.

— Это была проверка.

— Какая проверка?

— Проверка организма. Выдержит или не выдержит. Выдержал.

— Ну, сегодня выдержал. В общем, дело не в этом. Не пей так много. Ты уж немолодой мужик...

Это он мне на прощание, после того как израильские посол и послиха вознесли меня до небес Иерусалима. Я успел ввернуть, что мы мечтали побывать с гастролями в Израиле. Любимов: «Мы об этом много говорили и, кажется, договорились». Целовались мы и с Катей, похоже, она была счастлива.

Играли сегодня блестяще. С букетом цветов, раздетая Катя побежала посла провожать до улицы. Для нее посол Израиля важнее нашего посла в сорок раз. Пошли они все в дыру! Дело в том, что я сегодня счастлив, ведь сегодня последний, 7-й спектакль этой дикой дистанции. И я закончил его блестяще. Благодарю Тебя, Господи!

Тепло и грустно, по-моему, чуть дело до слез не дошло, попрощался с нами шеф.

— Жду с вами встречи в Москве. Много накопилось злобы, обстоятельства сложились у нас трагически. Во многом зависело не от нас с вами. Но эти два спектакля, «В. Высоцкий» и «Борис Годунов», произвели, на мой взгляд, очень важную для нас с вами работу... Они как-то объединили и дали надежду, что, может быть, еще что-то можно успеть сделать. С Рождеством, с наступающим Новым годом! Здоровья всем...

Губенко:

— Ну что, Валерий, мы можем друг друга поздравить, выдержали... Есть еще ресурсы в организме.

— Есть, Коля. Я третьего дня испугался не на шутку, но Бог спас меня.

Любимов (в прощальном слове):

— В свободные минуты, хотя у меня их почти не бывает... как говорил у нас Гамлет, я размышлял, что со мной и с нами произошло...

Все-таки размышлял, думал. Его отношение ко мне резко переменилось, во многом, конечно, благодаря смиренному, примиренческому моему письму, опущенному в почтовый ящик в Курске, а написанному в Афинах. Это Бог меня надоумил. Вообще в Афинах думалось благодарно.


22 декабря 1988 г. Четверг

Власова Г. Н.:

— Ты играл вчера ге-ни-аль-но! Это был лучший твой спектакль из всех. Любимов сказал мне: «Прекрасно играл».

Ну вот, а мы не сговаривались. Это потому, что я кое-что понимаю. Про Аллу я не могу этого сказать. Для имени Любимова мы тоже кое-что сделали.

А у меня два спектакля подряд в душе и сердце звучала фраза Ионеску: «Быть в ладу со своим ремеслом». Так вот вчера я особенно был в ладу со своим ремеслом.

Маяковский носил письма Лили Брик в «оттопыренном боку», я вожу письма Ирбис с собой в водонепроницаемом, пуленепробиваемом пакете.

Мы едем вместе с Дупаком в одном вагоне, в одном купе. Это замечательно. Будет возможность и пописать, и почитать. И с Николаем поговорить. Теперь успокоиться и начать думать о московских делах. Отправил письма любимым.

Хорошо сострил Смирнов: «Мы ездим, а он (Любимов) скитается».


23 декабря 1988 г. Пятница. Утро в Суоми

Любимов хотел купить в Швеции «Мерседес», а Коля должен был бы его перегнать, если Жанна разрешит.


25 декабря 1988 г. Вторник

Все и во всем привыкли обвинять, подозревать Дупака. Тележка с чемоданами привезла к другому вагону чужой чемодан — и в этом усмотрели вину Дупака. А он все оправдывается, все взывает:

— А тот (Любимов) мне два пальца подает, не может простить, видите ли, что я работал с Эфросом, ну надо же... Лучше бы мне не возвращаться с Бронной...

В театре в эти дни тоже звонко. Кулевская (дублерша Яковлевой) в больнице, Яковлева из театра ушла и не придет, «Мизантроп» заменен «Тартюфом», Кузнецова с Погорельцевым отказались играть, а Дупак все-таки спектакль назначил — в результате срыв спектакля. Не допустить к вечернему представлению — неправильное, горячее, поспешное указание. Пришлось увещевать и Галину, и Николая: «Это противоправное дело, пусть играют, а завтра разберемся». И это решение было правильное, хотя я и приехал в театр и подстраховал.

На Евгению Семеновну, жену Семена Владимировича Высоцкого, упала сосулька и убила.

Жена Марка Розовского погибла в автомобильной катастрофе.

21-летний сын Маши Лемешевой (девочка в розовом в ГИТИСе) упал с балкона и разбился насмерть.

Последние две смерти пересказала мне Наташа Тарнапольская, которой, к счастью, мы купили билеты в Париж на 1-е января. Всем этим занимался вчера, в день нашего приезда из Хельсинки.

Звонил Певцов — я не согласился играть 27-го Пепла. От него в «Живом» надо избавляться. Не надо, чтоб они с Любимовым встречались. Любимов читал всю прессу, и может разразиться, вспыхнуть такой скандал, что мои коллеги разорвут Диму в клочья. Сегодняшний срыв спектакля — удар по театру, сильный удар по Дупаку. Зря он связался с этими идиотами, которых, впрочем, и обвинить не вправе. У Погорельцева больна бабушка, Кузнецова в стрессе... и не в себе от злости, зависти и пьянства. Уход Яковлевой, скандал в «Московской правде» с «Троянским конем», неуправляемость ситуацией — все в вину Дупаку поставят. Да еще он накричал на Галину Н. А та: «Я вам не девочка, чтоб так со мной разговаривать!» — И бросила трубку.

А мне все хуже и хуже.


26 декабря 1988 г. Понедельник

Последняя трудовая неделя старого года начинается.

Страшная трагедия в Армении произошла. Такого землетрясения не было еще. Зарубежные страны помогают, вся страна отчисляет рубли пострадавшему народу. Мародерства, грабежи, убийства.

Алексеева:

— Показывают Филатова два часа, а Золотухина нет ни в жизни, ни на экране. Нет, я раньше к нему хорошо относилась, а тут... Он разоблачается, раскрывается полностью. Этот рационализм, напор, самоуверенность даже там, где он не прав. Таких сейчас много. А таких, как Золотухин мой, человек тонкой души... Они редки и всегда были в большой цене. Мы смотрели, несколько человек, и у всех сложилось такое мнение, такое впечатление.

Она, конечно, бальзам мне в душу влила, хотя я и смотрел передачу несколько мгновений, но в позитуре, якобы распеванности и свободе, дохнула на меня с экрана невыносимая для меня манера, неприемлемая форма существования, выявления, проявления. Черт его знает, может, и не прав, но, ей-богу, зависти нет ни капельки. И не хотел бы я таким быть. Смирение — вот чего нет и в помине, надо положить замок на уста свои. Что-то в этом есть ужасающе неприятное, наглое.


27 декабря 1988 г. Вторник

Большая, интересная, ужасно драматическая передача о Шифферсе. Я многое знал, но жил своей деловой и внешне счастливо-благополучной жизнью. Не углублялся, не вникал, функционировал на поверхности, добивался невольно званий, известности, печатал какие-то повестушки, рассказы. Жил значительной жизнью — пил вино, любил женщин, гулял, пел всякую ерунду и не совсем ерунду. А где-то в кресле сидел удивительный, гениальный человек и мыслил, и жил куда «живее», чем мы, барахтающиеся в этой тине, которая нам нравится. Мы эту тину часто принимали за нирвану. Вот такая чепуха и глупость.

Шифферс и Шнитке. Они очень похожи и лицами, и энергией излучения, и оба добрые, несмотря на жестко произносимые, оформленные в слова мысли свои, суждения. Нет, они не озлобились, они не проклинают время потопное, не смирились. Нет, они ему противостояли своим активным в себе житием. Аввакумовское мужество. Это люди не суетливые, «смертию смерть поправшие»...

Вчера — репетиция, разочарования и нахождение в коллегах (и, очевидно, в себе) признаков очередных и неотвратимых симптомов разложения, какой-то старческой капризности, брезгливости. И весьма малого достоинства при кажущейся защищенности и отстаивании своей крепости-мнения.

«Дети одного райка — Михалков, Филатов, Райкин-младший».

Губенко:

— Прочитал твои записи. Очень интересно, потрясающе. Сколько раз себе говорил: записывай каждый вечер. Но ведь ты рискнешь это опубликовать. Оставил Жанне, но страшно... Ужас какую жизнь прожили, жуть.

Я так понимаю, что это только часть, связанная с Володей.


28 декабря 1988 г. Среда, мой день

Губенко:

— Я мечтаю о том, когда я смогу с тобой выпить...

Это делает мне честь, пьяным он меня видел, значит, я не произвожу скучного или скотского впечатления в этаком виде. Я всем говорю комплименты и добрые слова.

Уходит год. Турник был сделан Макаровым для поддержания формы, снятия лишнего жира. Это была мера для подготовки формы к приезду Любимова, к Самозванцу. Можно сказать, что я выиграл это сражение. Когда я умру, я попрошу написать на камне такую эпитафию: «Он жил в ладу со своим ремеслом».

Как бы я хотел встретить Новый год, как Гоголь! Сижу я трезвый за письменным столом и пишу в «зеленую тетрадь», хорошо бы художественное сочинение. И у меня получается! Но тут по радио-теле кто-то из вождей начинает говорить про уходящий год, и меня зовут к столу.

— Выпей, Валерий Сергеевич, за уходящий год, за год «Годунова» и Ирбис, за то, что остались живы, за то, что здоровы дети наши! — И я выпиваю рюмку и, пока не брякнуло двенадцать, бегу дописывать неоконченную фразу, и дописываю ее удачно.

Но тут бьют куранты, и меня опять от письменного стола зовут к обеденному и говорят:

— Выпей, Валерий Сергеевич, за год приходящий, змеиный год, твой год гада, чтоб был он для нас не хуже прошедшего! — И я выпиваю и молю Бога, чтоб все было хорошо и чтоб простил Он мне мои прегрешения и пролил милость свою на семью мою.

Выпил бы я еще один бокал и всю ночь бы писал. И тогда можно было бы рассчитывать, что в 1989 г. я что-нибудь напишу-таки и закончу. Вот как я мечтаю встретить Новый год.

Как говорил И. Карамазов: «Если вздумаю в пропасть прыгать, то прыгну обязательно вверх тормашками, по-русски». Это мне советуют по поводу пельменной действовать с размахом.


29 декабря 1988 г. Четверг

День вчерашний был занят ожиданием аккумулятора и подготовкой к вечернему прослушиванию. Оно состоялось и, мне кажется, было полезным. Проходило оно в кабинете Любимова — помогали мне бюсты-шаржи Мейерхольда и Станиславского и моя кукла, Водонос. Три с лишним часа я кувыркался с большим для себя удовольствием: читал Рубцова, Пушкина.

— Если бы, — говорю, — не вы, стал бы я так выворачиваться перед этими старушками.

— Стал бы, может быть, хотя и не с такими энтузиазмом и вдохновением и не в таком объеме. Но ведь ты честный мастер, ты все делаешь на полную катушку. Кто-то написал за твоей спиной на стене: «Берегите Любимова, потому что он, слава Богу, сам себя не бережет». Так вот и вы, В. С., себя не экономите.

При выходе из кабинета девочки-секретарши встретили меня возгласами: «Нам сейчас позвонили и сказали, что по ТВ, по литературному видеоканалу, была большая передача о „Годунове“, и какой-то немецкий театральный критик сказал, что лучше всех в „Годунове“ играл Золотухин. Вы представляете — на всю страну!» Девочки «болеют» за разных артистов, они спорят, ругаются, интригуют.


31 декабря 1988 г. Суббота. 20.36

Интересно, год Змеи 1989-й, минус 12 — значит, 1977 год был тоже моим годом? Что же было в нем? Заглянем в дневники.

Это был год «Дребезгов», год скандалов с Шацкой, год выхода книги в «Молодой гвардии», год встречи с Распутиным, год сидения моего на даче в Корае, в Междуреченске, год выхода спектакля «Мастер», год гастролей театра в Париже, год разгара романа моего с Тамарой и, кажется, разгоравшегося романа Шацкой с Филатовым. При всей кажущейся неустроенности года много выпито, мало написано в дневники, что потом я отмечу в другом дневнике. При всем том год был продуктивный, нельзя жаловаться ни на «дракона», ни на «крысу», ни на «свинью». Сделано в нем, вернее, реализовано в нем то, что было задумано раньше. Мы выпили по три рюмки водки, закусили салатами, я вернулся к дневникам. И 1977 год был годом «Анны Снегиной», записи песен и текста, где я каждой строчкой звал Тамару.


«Стряпуха» Софронова и «Гамлет» Шекспира | На плахе Таганки | «НЕ БРОСАЙ ТАМАРУ, СЫНОК...» 1989