home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть 1

Тайна Опеки (год 1986)

Есть в Комитете один отдел, которого нет. Это парадоксальное утверждение объясняется следующим образом: если верить бумаге, на которой зафиксирована организационно-штатная структура Комитета, то отдел, о котором пойдет речь ниже, не существует. Просто-напросто нет там такой клеточки, которая бы называлась «отдел нуль», «нулевка», «три нуля» и просто – «Опека» (уже потом я узнал, что официальное наименование было – «Особый отдел Опеки», ООО сокращенно; из-за этого сокращения в девяностые годы отдельные злые языки называли нас «обществом с ограниченной ответственностью»).

Тем не менее, такая штатная единица имеется, и укомплектована она соответствующими кадрами (количество которых, правда, никто, кроме начальника отдела, не ведает), и выделяются на ее деятельность финансовые средства (опять же, объем годовой сметы известен лишь тому руководству, которое недосягаемо для рядовых сотрудников и начальников, но если бы даже эта цифра стала известна, то она наверняка превзошла бы ту сумму, которая отпускается ежегодно из госбюджета на деятельность всего Комитета), и выполняет она реальные задачи (хотя и строго засекреченные), и, возможно, кто-то из комитетчиков даже что-то такое об этом слышал, но… Все прочее, как принято изъясняться в бульварной литературе, «покрыто мраком ужасной тайны».

По сравнению с другими подразделениями Комитета у этого отдела, есть одно преимущество: его сотрудники не обязаны являться на службу в одно и то же, раз и навсегда определенное место. Разумеется, это вовсе не означает, что у них нет своей штаб-квартиры. Однако шеф их, который известен не только вне, но и внутри отдела под кличкой «Генон», обычно встречается со своими подчиненными в самых разных точках города, тем более, что помещений, оборудованных под явки, у отдела Опеки – хоть пруд пруди. В одной только Москве их больше тысячи.

Именно так, в духе киношно-литературной конспирации, и произошла моя первая встреча с таинственным Геноном, в распоряжение которого меня направили после того, как я вернулся из загранкомандировки по делам Комитета.

(Это было мое первое задание, и нетрудно представить, как я был по-щенячьи горд и доволен собой, полагая, что неплохо справился со своей задачей. Стрелять, правда, в ходе выполнения этой миссии, против моих ожиданий, мне не пришлось вовсе. Драться – тоже. Единственным приключением, скрасившим долгое и унылое копание в местной периодической печати многолетней давности, явилась езда на машине с отказавшими тормозами на горном серпантине, над краем двухсотметровой пропасти.)

Вернувшись и доложив непосредственному начальству о выполнении задания, я надеялся получить орден или хотя бы положенный календарный отпуск. Вместо этого мне сообщили, что со мной хочет побеседовать полковник Генон.

– А кто это такой? – поинтересовался я.

– Начальник одного из отделов Комитета, – вежливо сказало мне Непосредственное Начальство.

– Нельзя ли поподробнее?

– Пока нет.

Даже желторотый новичок в нашем ведомстве знал, что в подобных случаях «пока» может означать, как минимум, полвека.

– Куда я должен явиться?

– Он сам тебя найдет, – загадочно сказали мне. – Единственное, что от тебя требуется, – это чтобы ты завтра весь день гулял по городу. Маршрут изберешь себе сам…

– Ладно. Как его имя-отчество?

– Оно тебе не нужно. Обращайся к нему просто – Генон. И не называй его полковником, у него идиосинкразия к обращению по воинским званиям…

Признаться, идея игры «в шпионы» не где-нибудь за рубежом, а дома вызвала у меня смешанное чувство недоумения и тошноты.

Когда на следующий день, в разгар часа пик, будучи вне себя от бессмысленных кружений по городу, я направлялся к выходу станции метро «Медведково», меня остановил милиционер из числа тех, что неизменно торчат в стороне от эскалатора с дубинкой в руке, безучастно разглядывая прохожих.

– У вас с собой документы, гражданин? – поинтересовался он и, когда я утвердительно кивнул, добавил: – Тогда не откажите в любезности выступить в роли понятого.

Я пожал плечами и последовал за ним в так называемую «комнату милиции», вход в которую был в углу вестибюля.

Пройдя по узкому и затхлому коридорчику, мы оказались в маленькой комнатушке, где имелся письменный стол и две деревянные скамьи, испещренные странными темными пятнами – видимо, на них частенько кого-нибудь били.

На одной из скамеек вальяжно развалился пожилой человек, на вид, ни дать ни взять, – рабочий какого-нибудь «Серпа и Молота». На нем был промасленный, лоснившийся от грязи пиджак, клетчатая рубашка с ветхим воротником и мятые брюки неопределенного цвета. Человек находился в так называемом «красноречивом состоянии», поскольку то и дело порывался что-то объяснить непослушным языком сидевшему за столом мордастому лейтенанту, который, не слушая пьяного, привычно заполнял протокол задержания.

Присев на самый краешек второй скамьи, на пьяного испуганно косилась дама бальзаковского возраста. Судя по ее взглядам, выступать в роли понятой при задержании алкоголиков ей приходилось нечасто.

Лейтенант объяснил нам с дамой, что требуется освидетельствовать результаты личного обыска задержанного. Услышав про обыск, пьяница впал в нездоровое оживление и принялся втолковывать милиционерам, в каком именно месте своего тела он их видал и каким образом он, потомственный пролетарий, трижды висевший на заводской доске Почета, будет препятствовать тому, чтобы какие-то «ментовские рожи» обшаривали его карманы. Волосы его окончательно растрепались и упали сальными прядями на раскрасневшееся лицо, перегаром от него разило, как принято выражаться, «на три метра против ветра», хотя до окончательного помутнения рассудка он, по-моему, еще не дошел.

– Приступайте, сержант, – невозмутимо приказал лейтенант своему подчиненному, а сам невозмутимо принялся переписывать паспортные данные – меня и дамы.

Сержант схватил «потомственного пролетария» за шиворот, тот в исступлении заверещал, но сержант неожиданно ловко ткнул ему под дых и закрутил одну руку за спину, лишив задержанного какого бы то ни было шанса сопротивляться. Действовал он не церемонясь, и я не сомневался, что после того, как мы с дамой покинем помещение, темных пятен на скамейке может существенно прибавиться. Если, конечно, задержанный не угомонится добровольно…

Второй рукой сержант стал выворачивать карманы «трижды висевшего на Доске Почета», и на пол посыпались какие-то жалкие медяки, грязный мятый носовой платок, расплющенные, но частично уцелевшие папиросы «Беломор» и расческа с несколькими брешами в ряду зубьев.

Лейтенант тщательно пересчитал мелочь, скрупулезно переписал все предметы в протокол и дал его нам с дамой для подписи. Разумеется, женщина подписала бумагу не глядя – по-моему, ее уже начинало тошнить от мощных ароматов, скопившихся в дежурной части, потому что, швырнув ручку на стол, она, с разрешения лейтенанта, пулей выскочила из комнаты, очевидно, торопясь домой к интеллигентному мужу, визгливой болонке и обязательному фильму после программы «Время».

Когда стук ее «шпилек» стих в коридоре, я потянулся к ручке, но лейтенант неожиданно лукаво улыбнулся и, порвав протокол одним движением пополам, швырнул его в мусорную корзину.

– Что-то не так? – осведомился я. В голову мою полезли многочисленные примеры нарушения прав человека в нашей стране, о которых было известно каждому, но которых официально не было и быть не могло в принципе в условиях предельно развитого социализма.

– Спасибо за содействие, лейтенант, а теперь оставьте нас наедине с этим гражданином, – послышался незнакомый начальственный голос.

Я взглянул на соседнюю скамью. Человек, сидевший на ней, так разительно преобразился, что теперь за пролетария, и уж тем более – за пьяного пролетария, его мог бы принять только очень близорукий человек.

– Меня зовут Генон, – сказал он, когда милиционеры вышли из комнаты. – Извините за спектакль, который пришлось разыграть перед вами, но поверьте, что это было необходимо… Нашего отдела официально не существует в природе, и вовсе не хочется, чтобы в один прекрасный день нас открыл кто-нибудь – пусть даже человек, не имеющий никакого отношения к нашей специфической деятельности.

Я думал, что человек, скрывающийся под странной кличкой, первым делом попросит меня рассказать о себе, но он небрежно сказал:

– Ну что ж, мой хороший, биография ваша меня не интересует, поскольку я знаю ее не хуже, а может, даже и лучше вас… Не будем терять время и перейдем непосредственно к делу. Разумеется, я мог бы разговаривать с вами сейчас очень жестко, без всяких «если» и «не хотите ли?»… Я мог бы сослаться на присягу, которую вы принимали, поступая в Комитет, и одним из пунктов которой является безоговорочное подчинение приказам руководства. Но я ничего не собираюсь диктовать вам. Работники из-под палки мне не нужны. Поэтому можете начинать обдумывать официальное предложение о переходе в наш отдел… Если вы согласны поступить под мое начало, то ровно год вы будете выполнять задание исключительной важности и конфиденциальности. Имейте в виду, что эта работа может занимать у вас двадцать четыре часа в сутки. Если все будет нормально, то через год вы получаете солидное денежное вознаграждение, квартиру улучшенной планировки, полгода отпуска и возможность выбора своего дальнейшего будущего.

Если вы так захотите, то сможете вернуться на прежнее место службы…

Генон сделал паузу, и я воспользовался ею, чтобы спросить:

– Что я должен буду делать?

– Вы должны будете осуществлять постоянную опеку одного человека.

– Кого именно?

– К сожалению, этого я пока не могу вам сказать.

Все ясно, подумал я. Речь, наверное, идет о какой-нибудь крупной политической фигуре. Судя по секретности – как минимум, члена Политбюро.

– Но меня не готовили для выполнения функций телохранителя, – заметил я.

– Я знаю. Но я не сказал, что вы должны стать чьим-то телохранителем, – возразил Генон. – Я сказал – «опека». А эта миссия намного шире и сложнее, чем просто оберегать кого-то от покушений. Ваша задача, мой хороший, будет заключаться в том, чтобы уберечь опекаемого от всевозможных неприятностей, которые могут с ним случиться.

– То есть?

Генон встал и прошелся по комнатушке. Было видно, что в жизни ему пришлось отмерить своими ногами немало километров в клетушках служебных кабинетов.

– Представьте себе такой тротуар, – наконец, сказал он, – на котором то тут, то там разбросаны шкурки от бананов, настежь открыты крышки канализационных люков… кое-где разлита краска… с крыш домов на тротуар периодически валятся кирпичи…

– Да это не тротуар получается, а армейская полоса препятствий, – с иронией сказал я.

– Вот-вот, – с серьезным видом подтвердил Генон. – И такова вся наша жизнь – сплошная полоса препятствий. Одни умудряются преодолевать ее с переменным успехом, и таких в обществе больше всего… Правда, есть счастливчики, которым удается ни разу не поскользнуться на кожуре банана и вовремя избежать холодного душа из лужи с проезжей части от несущихся мимо автомобилей. Но есть и так называемые неудачники…

– Почему это – так называемые? – грубо спросил я. Сказать по правде, меня к тому моменту уже стали раздражать примитивные философско-лирические метафоры моего собеседника. Так же, как и его явное стремление к вычурности – об этом свидетельствовало хотя бы его обращение ко мне «мой хороший», которое более подходило почтенной матроне, нежели полковнику Комитета. (Впоследствии я убедился, что Генон употреблял подобное обращение даже к малознакомым людям. В начале своей карьеры он практиковал тактику выведения собеседника из психологического равновесия, чтобы получить доминирующую позицию в общении с ним. В более зрелом возрасте эти слова вошли у него в привычку – как у других людей входит в привычку носить часы на левой руке и уходя смотреться в зеркало.)

– Потому что, как правило, в своем невезении человек склонен винить кого угодно, только не себя самого, – усмехнулся Генон. – А ведь яму себе каждый роет себе сам, и в колодец плюет, не заботясь о последствиях… Впрочем, мы отвлеклись.

Так вот, образно говоря, ваша задача будет заключаться в том, чтобы уберечь одного из прохожих, бредущего по нашему воображаемому тротуару, от физических и моральных травм. От моральных даже больше, чем от физических, и, по большому счету, мы вам предлагаем роль не телохранителя, а как бы душехранителя этого человека…

Внутренне я похолодел. Едва ли Комитет стал бы так опекать даже кого-то из состава Политбюро. Только один человек в стране мог бы стать объектом подобной опеки, и я вовсе не горел желанием оказаться в числе людей, ответственных за его благополучие… Но почему тогда меня пытаются купить? Разве не было бы достаточно приказа, чтобы зачислить меня в свиту лакеев, обслуживающих того, кто в нашей стране лишь формально не называется королем или президентом? И какую сумму Генон имел в виду, говоря о «солидном вознаграждении»?

Именно этот вопрос я и задал своему таинственному нанимателю – впрочем, скорее, для проформы: сотрудники Комитета привыкли работать за жалкую зарплату, а премиальные если и были, то не намного превосходили те суммы окладов, за которые приходилось расписываться в ведомости…

Но когда Генон склонился к моему уху и шепотом назвал цифру, я подумал, что либо я ослышался, либо мой собеседник оговорился. Но он кивком подтвердил, что никакой ошибки здесь нет. Видно, тот человек, которого нужно «опекать», является толстосумом, подумал я. Каким-нибудь подпольным миллионером… В Комитете с давних пор ходили слухи о том, что иногда наши шефы берутся за исполнение приватных поручений частных лиц, чтобы хоть как-то компенсировать скудность бюджетных ассигнований. Видимо, это был как раз такой случай, и именно этим объяснялась столь строгая секретность вокруг работы, явно не соответствующей профилю нашей деятельности.

– И второе, – продолжал Генон. – Если вы не беретесь за это дело, то мы с вами сегодня не виделись. И еще… Никаких неприятных последствий отказ вам не принесет, уверяю вас. Вы продолжите свою работу в прежнем подразделении как ни в чем не бывало.

– Я должен дать ответ сразу? – спросил я.

– Увы, но это так, – признал мой собеседник.

Я хотел сказать, что, конечно же, надо быть чокнутым, чтобы, выучившись на оперативника-профессионала, согласиться стать нянькой для взрослого человека, но с огромным удивлением услышал, как мой язык произносит:

– Я согласен.

(Уже позднее, улучив момент, когда Генон разоткровенничался, я спросил его, почему из тысяч сотрудников Комитета он выбрал именно меня. «Просто я знал, что из тебя выйдет превосходный „опекун“, – самодовольно заявил мой начальник, а когда я вопросительно уставился на него, добавил: – Поверь на слово доктору психологических наук, мой хороший!». «И чем это таким особенным я выдал свою потенциальную профпригодность?», не преминул полюбопытствовать я. «В разговоре со мной ты не кивал ежесекундно, как бы поддакивая, как это делают некоторые карьеристы», полушутя ответил Генон. «А если бы я все-таки отказался?», спросил я. «Если бы да кабы на носу б росли грибы!», сердито прошипел сквозь зубы шеф.)

Так я стал участвовать в этой дурацкой операции под не менее дурацким кодовым наименованием «Опека».

Самым скверным оказалось то, что ни Генон, ни его приближенные не спешили посвящать меня в подоплеку Опеки. Естественно, что при первом же знакомстве с досье нашего подопечного, состоявшем из десятка пухлых папок, похожих на тома судебных дел, у меня возникла масса вопросов, хотя и не имеющих непосредственного отношения к выполнению отведенных мне в операции функций, но тем не менее достаточно важных для того, чтобы, как я считал, не быть тупоголовой пешкой в этой игре.

Вопрос первый. Что представляет из себя на самом деле человек, которого мы обязаны опекать? (Конечно же, тех сведений, которые содержались в весьма подробном досье, мне было мало, да и, по правде говоря, не очень-то я им доверял, полагая, что за строчками анкет, автобиографий и прочих документов скрывается некий подтекст. Кстати говоря, в деле ничто не указывало на какую-либо исключительность опекаемого. Это был обычный человек, проживающий в коммунальной квартире и получающий инженерскую зарплату в сто тридцать рублей.

Звали его… Впрочем, это не так важно – и имя, и фамилия у него были самыми обычными, поэтому в дальнейшем я буду именовать этого человека по давней привычке так, как его называли в «отделе три нуля»: Подопечный.)

Вопрос второй. Когда Комитет приступил к Опеке и с чего вся эта история началась? В том досье, которое мне довелось изучить в тишине одного из читальных залов «Ленинки» (еще одна дань требованиям строжайшей конспирации, выглядевшая тогда, по моему мнению, как безусловная блажь людей Генона, спятивших от отсутствия реальных врагов; хотя действовала такая мера безукоризненно: кому могло прийти в голову, что оперативные документы Комитета можно запросить для ознакомления во Всесоюзной государственной библиотеке – правда, только после предъявления многоступенчатого пароля и только у одной сотрудницы читального зала, коей являлась лейтенант N.?), имелось много всяких бумажек и фотографий, но все они были посвящены объекту, а не ходу операции. Не было в этом деле ни шифрованных донесений, ни категорических распоряжений начальства на полях секретных докладных, ни даже каких-нибудь чисто хозяйственных отчетов о перерасходовании средств, отпущенных на операцию, – одним словом, в папке отсутствовала какая бы то ни было оперативная документация, хотя она неизбежно наличествует при проведении даже самых мелких оперативных мероприятий…

Вопрос третий – и для меня сразу ставший самым главным. Почему Комитет опекает рядового советского инженера, да еще и делает из этого государственную тайну номер один? Здесь поле для самых различных предположений открывалось весьма широкое – от фантастических гипотез относительно инопланетного происхождения объекта Опеки до тривиальных версий о том, что он является резидентом иностранной разведки, коварно покусившимся на тайны нашей «оборонки».

Разумеется, ни одно из возможных объяснений при более тщательном рассмотрении не давало удовлетворительного ответа на все вопросы.

Были и другие, более мелкие вопросы, каждый из которых каким-нибудь образом был связан невидимой цепочкой с одним из главных.Я досконально изучил все десять томов дела моего подопечного, но так и не нашел ни малейшей зацепки. (Уже потом, когда со мной проводился так называемый «технический инструктаж на местности», Генон частенько проверял, насколько я усвоил данные, содержавшиеся в том добросовестно составленном досье. «А ну-ка, скажи, мой хороший, – с хитрецой усмехаясь, мог молвить он, обращаясь ко мне и кивая на экран монитора „наружки“, на котором наш человек стоял в очереди к киоску с надписью „Мороженое“, – что он сейчас возьмет: „стаканчик“, эскимо или пломбир?»… Несмотря на то, что столичные хладокомбинаты в те годы, как и многие другие отрасли отечественной экономики, трудились в состоянии перманентной агонии, на витрине киоска наличествовало сортов пять-шесть мороженого. «Готов поспорить, шеф, что это будет „лакомка“ за двадцать восемь копеек», не поддавался я на провокацию, и Генон довольно хмыкал, когда мой прогноз сбывался.)

Даже тогда, когда я приступил к непосредственному исполнению своей задачи в рамках Опеки, мне мало что было известно о данной операции. По существу, я не знал о ней ничего. На косвенные вопросы об Опеке Генон и инструкторы, проводившие со мной «вводный курс», уклонялись с ловкостью цирковых эквилибристов, а когда однажды я попытался напрямую потребовать, чтобы меня посвятили в суть дела, то Генон рявкнул в том смысле, что, мол, любопытных на войне убивают в первую очередь… Оставалось лишь надеяться, что когда-нибудь мне станут доверять больше, чем сейчас.

На первых порах мне доверили одно из черновых занятий в системе Опеки. Я должен был ежедневно, в течение двенадцати часов, неотступно следовать за Подопечным при его перемещениях по городу с задачей обеспечить его физическую безопасность.

При этом я мог применять любые средства, которые считал необходимыми в той или иной обстановке. При мне всегда имелось оружие (впрочем, и без него после спецкурса по программе «Боевая машина» я способен был наделать много всяких пакостей тем, кто попытался бы встать у меня на пути), и если бы я решил, что мне надо изрешетить пулями кого-нибудь из посторонних людей, я имел право сделать это без особых для себя последствий. Однако основной задаче сопутствовала обязанность сохранения своей «невидимости» для Подопечного. С этой целью, помимо различных, даже самых изощренных, способов наружного наблюдения неоднократно приходилось использовать косметику, переодевание и другие средства изменения внешности. Мы, «опекуны», не имели права дать Подопечному повод для подозрений в том, что его сопровождают. Мы должны были уподобляться ангелам-хранителям, чтобы ежесекундно быть рядом с Подопечным, но так, чтобы он нас не замечал, как человек не замечает того воздуха, который вдыхает…

Да, это была низшая ступень Опеки. (Позднее, когда в нашей стране компьютеры, а вместе с ними – и компьютерные игры, стали более доступными массам, я поразился сходству схемы операции «Опека» с какой-нибудь аркадной игрушкой типа «Принца» или «Голден Экс». И там, и тут суть была одна: герой продвигается к цели, последовательно переходя от низших уровней к высшим.) Такой вывод можно было сделать хотя бы на основе тех ограничений, которые налагались на мою оперативную деятельность – как во временном, так и в пространственном плане. Мне был выделен определенный сектор в городе, в пределах которого я обязан был действовать. Это был небольшой квартал, состоявший из десятка жилых домов, пары магазинов и прочих объектов обслуживания населения… Да и сам интервал времени, который мне отводился, – от нуля до двенадцати часов – оказался не таким уж насыщенным событиями в жизни Подопечного. Ночью-то нормальные люди, к каковым относился и Подопечный, имеют обыкновение спать, а не шататься по улицам, а ведь большую часть «моего времени» занимала ночь. Далее. В мою «сферу интересов» входила лишь забота о физической неприкосновенности Подопечного, а, как я сам потом убедился, Генон был прав: телохранителем быть намного проще, чем душехранителем. Ну и, наконец, поначалу меня явно подстраховывали мои более опытные коллеги…

Разумеется, я не собирался лезть в бутылку и доказывать с пеной у рта Генону, что способен на большее, чем таскаться тенью за Подопечным и следить, чтобы он, зазевавшись, не угодил ненароком под троллейбус да чтобы ему не обидели пьяные хулиганы, если он будет возвращаться домой после полуночи.

К тому же, забот поначалу мне и так было достаточно. График работы был организован так, что времени на свои личные дела почти не хватало. Помимо тех двенадцати часов, когда я должен был находиться в «повышенной боевой готовности», не исключалась возможность того, что в любой другой момент меня поднимет по тревоге либо сам Генон, исполнявший в операции роль главного координатора, либо оперативный дежурный по Опеке – была у нас и такая функциональная обязанность, которую поочередно исполняли самые приближенные к Генону лица. Кроме этого, чтобы постоянно быть в курсе обстановки, следовало несколько раз в «личное время» запрашивать у дежурного сводку новостей Опеки (при «лавинообразных изменениях ситуации» я должен был перейти на постоянный прием сообщений с помощью крошечного радиотранслятора – позднее с этой целью стали использоваться пейджеры и сотовая связь).

Первое время, отдежурив свой срок и добравшись в однокомнатную квартирку, которую мне любезно выделил «отдел нуль» на время выполнения задания, я валился с ног от усталости. Хотя, если разобраться, ничего особенного делать мне не приходилось. Да, пару раз в течение первого месяца мне пришлось прийти на помощь Подопечному, но в обоих случаях вмешательство мое носило чисто профилактический характер и, по большому счету, не было вызвано какими-то экстремальными обстоятельствами. Мне даже и таскаться-то за Подопечным особо не приходилось, если не считать провожания его утром на работу. Все остальное время я слонялся в окрестностях НИИ, где он работал. Тем не менее, я уставал… Может быть, сказывалось напряжение, вызванное всей этой дурацкой атмосферой таинственности вокруг Подопечного, когда не знаешь, чту может произойти. Ведь страшнее всего человеку тогда, когда он не понимает окружающего мира и не может прогнозировать, что его ожидает через час, завтра, на следующей неделе… А может быть, дело было в другом. Не знаю…

Однако, несмотря на усталость, проклятые вопросы продолжали сверлить мой утомленный мозг. И дело было не в праздном любопытстве с моей стороны, вернее, не в нем одном. С одной стороны, я понимал, что всей этой возне, затеянной Комитетом вокруг скромного инженеришки, кем-то наверху, видимо, придается такое важное значение, что даже рядовых исполнителей решено не посвящать в замысел операции, и не обижался: в конце концов, командир роты, поднимающий бойцов в атаку, чтобы овладеть невзрачной высоткой, не обязан знать, какая роль отводится этой точке на карте в стратегических планах главнокомандующего. Так уж наш мир устроен, что люди имеют равные права только теоретически, практически же кесарю – кесарево, в том числе и в отношении обладания информацией… Но с другой стороны, мной в то время овладел нездоровый азарт. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы уяснить: от меня скрывали нечто важное, а это дразнило мой исследовательский инстинкт – каждому человеку он присущ в той или иной степени, ведь именно поэтому люди так обожают транжирить время на решение кроссвордов, головоломок и прочую чепуху, от которой, как известно, хлеба насущного не прибавляется. Поэтому тайна, которой была окутана Опека, все больше становилась как бы перчаткой вызова, брошенной моим умственным способностям…

Вернувшись в свою холостяцкую каморку после очередного раунда дежурства и наскоро перекусив, я ложился, не раздеваясь, на тахту, прикрывал глаза и начинал мысленно перебирать страницы личного дела Подопечного заново – одну за другой, не спеша, то и дело останавливаясь, чтобы обсосать какие-нибудь факты наподобие рыбьих косточек…

Вскоре я почувствовал, что картина начинает понемногу проясняться. Не сказать, что в результате своих размышлений я получал стопроцентную уверенность, но кое за что мне удавалось зацепиться.

Я составил для себя перечень тех событий в жизни Подопечного, которые, на мой взгляд, имели хоть какое-то отношение к Опеке (то есть, привлекли внимание Комитета к этому человеку, были проявлением Опеки, и так далее). Их было не очень много.

… Итак, рождение в небольшом городке на Урале в тот год, когда Гагарин совершил полет в космос (имеет ли это значение?). Родители – ничего особенного из себя (разумеется, для Комитета, и только для Комитета!) не представляли и представлять не могут, ввиду того, что к государственным и иным тайнам доступа не имели, трудились на электромеханическом заводе всю сознательную жизнь (отметить, что отец умер, когда мальчику было десять лет, от рака гортани).

Факты из слюнявого детства: первый зуб прорезался в возрасте одного года с лишним (интересно, нормально это или нет?)… Говорить начал поздновато: в два с половиной года, причем слово, которое произнес первым, было не «мама» и не «папа», а почему-то –"шерсть"… Благодаря бабушке, с которой оставался дома, пока родители были на работе, рано начал читать (в три с половиной года одолел «Капитанскую дочку» – естественно, на уровне механического прочтения без особого понимания смысла, а в четыре года по заказу соседей, гостей и родственников бегло шпарил передовые статьи из «Правды»)… В семь лет Подопечный идет в школу, каковую успешно заканчивает десять лет спустя. С первого класса – отличник. Круг интересов в школьные годы: литература (детективы, фантастика, стихи), музыка (рок, поп, барды), радиотехника (сборка детекторных приемников, всевозможных усилителей, радиоуправляемых моделей и еще черт знает чего) – в общем, достаточно стандартно для поколения, выросшего в условиях научно-технической революции и развитого социализма… Окончив школу, Подопечный пытается поступить в юридический институт (влияние увлечения детективами?), но в те годы в юрвузы принимали, как правило, людей с двухлетним трудовым стажем, да еще и с рекомендацией горкома комсомола, поэтому неудивительно, что у Подопечного даже не приняли документы. Как ни странно, последовать примеру многих своих ровесников и сунуться в какой-нибудь лесотехнический, куда брали даже с тройками, юноша не захотел, а вернулся в родной город и скромненько пристроился в ПТУ на курсы, чтобы через год получить в зубы диплом токаря-универсала (о, как это звучит гордо!) третьего разряда. ПТУ есть ПТУ, и наиболее заметными событиями за этот год были: похождения в компании – «шобле», на местном жаргоне – по танцплощадкам, рюмочным и женским общежитиям, в результате чего отрок однажды теряет свою юношескую невинность и на всю жизнь получает стойкое отвращение к дешевому портвейну и смешиванию в желудке принципиально разных спиртных напитков… От окончательного разложения и деградирования до уровня среднего местного жителя Подопечного спасает призыв в армию, каковая, согласно формулировке, обнародованной на одном из партсъездов, являлась «школой жизни для советской молодежи». Одним словом, каких-либо особых событий в так называемый «уральский» период составители досье Подопечного явно или неявно не выделяли…

Второй период жизни Подопечного, который условно следует назвать «армейским», не очень продолжителен, но характерен полным отрывом от привычной среды обитания – родителей, друзей, пэтэушных пассий и прочих реалий мирной советской жизни.

После двухнедельного скитания по пересыльным пунктам Подопечный попадает в доблестную Группу Советских Войск в одной из восточноевропейских стран. Видимо, с учетом пэтэушной квалификации его определяют в отдельный батальон по ремонту автомобильной техники (сокращенно – ОБРАТ), но, не успев пройти так называемый «курс молодого бойца», молодой боец валится в госпиталь с двусторонним воспалением легких (май в том году оказался на редкость холодным, с ночными заморозками до минус пяти)… Но, рано или поздно, все хорошее кончается, и потом начинается борьба за самое настоящее выживание – как в дебрях джунглей Амазонки или в колонии строгого режима… Фактов, относящихся к этому отрезку времени, в досье много, но все они достаточно однообразны. Издевательства со стороны «дедов», побои в «каптерке» и нескончаемое чередование наказаний в виде дополнительных нарядов, чистки «очков» лезвием бритвы и мытья пола казармы зубной щеткой… Вечное чувство голода, висение соплей на турнике под яростный рев сержанта до появления кровавых волдырей на ладонях, слезы под одеялом после отбоя и отчетливое понимание того, что ты – не человек, а вошь заразная, каким-то образом проникшая в здоровый, в общем-то, организм славных Вооруженных Сил, а посему вполне заслуживающая травли со стороны сослуживцев и отцов-командиров… Все это убедительно свидетельствует о том, что уж тогда-то Подопечного никто не опекал, и в том, что он благополучно дослужил до «дембеля» и в конце службы даже приобрел сержантские лычки на погоны, была его личная заслуга. Воистину, «спасение утопающих – дело рук самих утопающих»!..

На мой взгляд, Опека могла начаться только в третий период жизни интересующего меня человека – «столичный», он же – «студенческий». Поэтому к каждому из событий этого раздела биографии нашего клиента стоило приглядеться внимательнее.


… Так получилось, что сослуживец попросил Подопечного по пути «на дембель» зайти в Москве к его родителям и передать им привет, письмо и небольшую посылку с пустяковыми заграничными сувенирами. Что наш герой добросовестно и выполнил.

Одного он не мог предполагать: что у сослуживца окажется восемнадцатилетняя сестра, которой сразу же приглянется стройный сержант с чистым, открытым лицом.

Родители сослуживца, будучи людьми простыми, смекнув возможность сбагрить дочь в раннее замужество за стеснительного, а значит – хорошего, паренька, развернули бесхитростную интригу, суть которой заключалась в обильном угощении Подопечного крепкой брагой и прочими домашними яствами, от которых парень отвык за время службы в армии. В результате демобилизованный сержант задержался в Москве не на день, как предполагалось, а почти на месяц – хорошо еще, что он ехал домой, по примеру гоголевского ревизора, «инкогнито», желая сделать матери сюрприз, иначе несчастная женщина испереживалась бы… К счастью или к несчастью, но от раннего брака с, в общем-то, неплохой, но нелюбимой девицей Подопечного спасло лишь то, что их интимная близость, коей способствовали и гостеприимные родители, по счастливой случайности (уж не с этого ли началась Опека?!) не увенчалась беременностью, и когда это выяснилось, заблудший экс-сержант рванул когти из коммунального уюта чисто по-английски… Подобно герою фильма «Я шагаю по Москве», он блуждал по столице до тех пор, пока не обнаружил, что денег на поезд до дома ему не хватит, даже если путешествовать в общем вагоне. Тогда он в отчаянии огляделся и увидел через дорогу внушительное здание с колоннами, перед которым мельтешили люди, в основном, его возраста. Это был Московский электротехнический институт связи, в который как раз в тот год был внушительный недобор (!), вследствие чего руководством вуза было принято решение принимать всех желающих без разбору и ограничений. Скорее, из интереса, чем осознанно, Подопечный двинулся в приемную комиссию (сыграло свою роль увлечение радиотехникой в детстве?). Там выяснилось, что первый вступительный экзамен должен состояться на следующий день. Правда, у юноши в сержантских погонах не имелось с собой всех необходимых для поступления документов, но приемная комиссия все-таки допустила его к экзаменам. Неизвестно, что именно сыграло свою роль: то, что в армии не сумели до конца выбить из башки Подопечного школьные познания, или то, что он являлся на экзамены в военной форме, как фронтовик в сорок пятом году, – но сдал он все на «отлично» (между прочим, организовать ему это поступление для Комитета было бы легче, чем простуженному чихнуть: всего один звонок ректору – и нет проблем!). Кстати, он так никогда и не рассказал ни матери, ни своей младшей сестре о том амурном приключении, что предшествовало его поступлению в институт…

Лично я усматриваю начало Опеки тогда, когда новоиспеченному студиозусу каким-то образом удалось переселиться из тесной и лишенной комфорта комнатушки студенческого общежития в отдельную однокомнатную квартирку в Медведково.

Причем, что было совсем уж невероятным, практически – за бесплатно. В обязанности его входил лишь присмотр и уход за квартирой во время отсутствия ее законных хозяев – молодых супругов, которым посчастливилось отправиться в длительную командировку в одну из арабских стран (впоследствии «удачно» получилось так, что супруги пробыли за границей, ежегодно продлевая командировку, вплоть до окончания Подопечным института). Квартира была оставлена во владение Подопечному вместе с неказистой, но достаточной для проживания мебелью, холодильником, телевизором и «джентльменским» набором посуды. Внешне все выглядело чисто, и без труда можно было проследить всю многоступенчатую цепочку знакомых, через которых супруги вышли на первокурсника МЭИСа. Однако я-то знал, что ничто не выглядит так естественно, как самым тщательным образом подготовленная оперативная разработка…

В любом случае, даже если это было именно так, все равно трудно было определить, чту же инициировало и обусловило Опеку. Скорее всего, в досье просто-напросто отсутствовали необходимые данные, хотя почти каждый день, проведенный Подопечным в тот период, был запротоколирован особо тщательно – чуть ли не до мелочей (еще одно косвенное доказательство того, что студент в это время уже был «под колпаком»).

И еще. Начиная с этого времени, у Подопечного вдруг становится значительно меньше неприятностей, а потом проблемы у него и вообще постепенно сходят на нет, словно кто-то невидимый плавно подвернул некий реостат, регулирующий соответствующий сектор его судьбы. Интересно, замечал ли он сам это свое невероятное везение?.. Скорее всего, нет, потому что поступки его в институтские годы свидетельствовали о том, что не надеялся Подопечный ни на кого, кроме себя.

Несмотря на то, что ему можно было бы и не готовиться к экзаменам (все равно поставят «отлично»), он во время сессии просиживал над книгами день и ночь: днем – в читальном зале, ночью – дома. И на лекции он ходил исправно, и в магазинных очередях торчал терпеливо, и несть числа другим примерам…

(Вообще, понятие везения довольно сложно по самой своей сути, поскольку отражает чей-то субъективный взгляд на жизнь. И потом, судить, везет кому-то или нет, зачастую можно лишь энное время спустя, поскольку трудно сразу оценить возможные последствия вариантов развития ситуации. При этом для начала потребуется разобраться в том, что есть Добро, а что есть Зло, а, как известно, эти две категории, изобретенные человечеством, зачастую тесно взаимосвязаны… Если, например, оступившись на лестнице, человек сломает ногу, то любой свидетель этого происшествия скажет, что это – яркий пример житейской неудачи. Но если пострадавший впоследствии женится на медсестре, которая посетила его, чтобы сменить гипсовую повязку, то потом всю жизнь счастливые супруги будут восхвалять тот роковой перелом конечности… Диалектика, как мог бы сказать Тарас Бульба, сдувая дымок из дула пистолета после карающего выстрела в собственного сына).

Но вернемся к нашему «пациенту».

Квартиры в том доме, где посчастливилось проживать Подопечному, располагались, как принято говорить на подводных лодках, в «отсеках», отделенных от общего коридора дверями, запирающимися на ключ. С соседями Подопечному, надо прямо сказать, повезло. Во всех трех квартирах, которые находились в одном отсеке с его однокомнатной, проживали милые и общительные люди. Неудивительно, что вскоре Подопечный стал чувствовать себя у них в гостях, как дома. Он мог запросто в любое время дня и ночи позвонить в любую квартиру – и его радушно встречали, и поили чаем, кофе, водкой, пивом, и угощали всякими вкусными вещами, и беседовали с ним на интересующую его тему… В свою очередь, к Подопечному могли приходить также в любое время (и неоднократно приходили) двое: высокий, худощавый, очкастый и длинноволосый сосед из двухкомнатной квартиры по имени Саша и развязный, пузатый, с левым глазом, вечно косящим вправо, армянин Ашот. Саша работал в МАИ лаборантом, а Ашот играл на барабанах в оркестре ресторана «Арагви» (по утверждению армянина, он именно «играл на барабане», а не стучал – всегда обижался, если кто-то пытался поправить его)… А у каждого из них были и свои друзья и знакомые, которых они под тем или иным предлогом приводили с собой в гости к Подопечному. Знакомых женского пола, кстати, тоже… Нет, все было пристойно, без всякого там притонного разгула, и тому, кто знакум с методами оперативной работы Комитета, видно было невооруженным глазом: молодому одинокому студенту усердно подсовывали «подсадную» девицу, чтобы иметь возможность контролировать его и днем, и ночью. Но Подопечный вовсе не нуждался в спутницах жизни нестрогого нрава. Он был безнадежно влюблен в одну девушку, с которой познакомился однажды в ресторане… У однокурсника был день рождения, а поскольку он жил с состоятельными родителями, то мог позволить пригласить компанию приятелей в «Софию». Так совпало, что там оказалась лимитчица по имени Наташа, трудившаяся на чулочно-носочной фабрике. Не сказать, чтобы эта девушка была красивой, да и интеллектуалкой ее назвать было нельзя, а характер у нее оказался вообще чудовищно-деспотичным, однако Подопечный втрескался в нее сразу и надолго… В восемьдесят первом году в столичных ресторанах танцевали под «Машину времени» и Челентано, и Подопечный приглашал на каждый танец девушку с длинными волосами, которая ему приглянулась. Потом он проводил Наташу до фабричного общежития на Сущевке, и они договорились встретиться в следующую субботу на станции метро «Новослободская». Однако, встреча не состоялась совершенно по дурацкой причине: оба они забыли уточнить, что значит «у входа», поэтому он ждал в вестибюле, у эскалатора, а она мерзла у входа в метро. Не дождавшись друг друга, каждая сторона решила, что партнер на свидание не явился, а значит – не следует надеяться на продолжение знакомства. Дело житейское, но и он, и она были огорчены – хотя и в разной степени. Однако продолжение все-таки последовало в виде неожиданной для обоих встречи в метро месяц спустя, и недоразумение было выявлено и великодушно забыто…

Некоторое время они встречались весьма исправно. Подопечный не раз приглашал Наташу к себе домой, но она неизменно отказывалась, поэтому их свидания проходили «на нейтральной территории». Так прошло несколько месяцев. Потом Подопечный стал замечать, что в отношении Наташи к нему произошла разительная перемена. Нельзя было сказать, что она окончательно охладела к нему, но появился в ее взгляде некий ледок, который заставлял несчастного влюбленного мучиться и страдать. Потом она стала все больше избегать его: перестала подходить к телефону, внезапно меняла свои планы так, чтобы встреча, о которой они договорились накануне, не состоялась. Предположив, что у Наташи появился кто-то другой, Подопечный изводил себя ревностью и обидой. Сердце его в то время буквально разрывалось на куски от несчастной любви. О, сколько слез было пролито им по вечерам в одинокой своей берлоге!.. Сколько неуклюжих стихов было сочинено им в пьяном угаре (пить он стал для успокоения души, но получалось – наоборот)!.. В минуты отчаяния он никого не хотел видеть и частенько притворялся, что его нет дома, когда в дверь звонили Ашот или Саша.

Между тем, «история любви» неудержимо двигалась к развязке. В своем отчаянии Подопечный дошел до того, что стал следить за своей возлюбленной, надеясь получить ясность насчет соперника. В результате однажды Наташа застукала его шпионящим за ней – и тут разрыв, долгое время назревавший, как гнойный фурункул, наконец, состоялся. Никаких оправданий и клятв в вечной любви девушка слушать не пожелала, а хлестнула молодого человека по самому сердцу словами: «Видеть тебя больше не хочу! Не-на-ви-жу!»…

Все было кончено.

Одно было мне непонятно: если в то время Опека уже велась, то почему комитетчики так халатно отнеслись к этой влюбленности Подопечного? Разве им трудно было обработать соответствующим образом строптивую Наташу? Или аналитики допустили грубый просчет, не придав поначалу чувствам, которые терзали несчастного студента, должного значения, а когда опомнились, то было уже поздно?..

Как бы там ни было, шок, постигший Подопечного, оказался таким тяжким ударом для него, что он впал в глубокую депрессию и целую неделю не покидал своей квартиры.

В Досье не было отражено, чем он занимался в течение этой недели, но не трудно догадаться, что делают в таких случаях несчастные влюбленные. История умалчивает о том, пытался ли он покончить с собой в минуты душевного кризиса. Впрочем, для этого надо быть либо истеричной, либо чрезвычайно волевой натурой – и то, и другое к Подопечному, насколько я мог судить, не относилось…

Спустя неделю, когда страна успешно похоронила четырежды геройского Генсека, заметно исхудавший, бледный и заросший черной щетиной Подопечный стал вновь допускать к себе на сеансы пивопития Ашота и Сашу. Потом, наконец, стал выбираться и на лекции в институт… Под самый Новый год он случайно встретил в автобусе подружку Наташи, и та поведала ему, что бывшая любовь его взяла на фабрике расчет и уехала в свой родной город Тамбов. Отреагировал на это известие он вполне достойно. Кризис миновал…

В последующие два года ничего особо интересного в жизни Подопечного не было.

После неудачи на любовном фронте он с головой ушел в учебу, словно надеялся этим кому-то что-то доказать. К концу третьего курса он был лучшим на своем потоке.

Наверное, поэтому именно его ректорат МЭИСа направил в полугодичную командировку в одну из африканских стран, когда такая возможность подвернулась. Было это между третьим и четвертым курсом. СССР охотно пошел навстречу этой самой «одной африканской стране» (сокращенно – ОАС), когда она обратилась к советскому руководству за помощью в деле строительства линии электропередач внушительной протяженности. Помимо квалифицированных инженеров, в Африку были посланы, для трудовой практики, и десятки студентов-электро-техников. Работать им пришлось в подлинно адских условиях. Линия электропередач потянулась черной ниточкой по карте через непроходимые джунгли, тропические болота, полные комаров величиной с кулак, и пески одной из самых жарких в мире пустынь. Через месяц после начала «загранкомандировки» совспецы осыпали проклятьями тех, кто их бросил в самое пекло экзотики «черного континента». Однако кончается не только все хорошее, но и плохое тоже. Как это частенько бывает, энтузиазм местной стороны очень быстро иссяк, когда выяснилось, в какие международные долги ей придется залезть, чтобы удовлетворить свою страсть к гигантским проектам. Поэтому неудивительно, что вскоре, под тем или иным предлогом, организаторы «стройки века» стали потихоньку сокращать ассигнования на ЛЭП, потом перестали направлять туда технику и дешевую рабсилу в лице полуголых аборигенов окрестных деревень. Некоторое время работы еще по инерции агонизировали, благодаря непомерно развитому чувству долга советских специалистов, но потом в ОАС вспыхнула гражданская война на почве межплеменной розни, и горе-строителям пришлось спасаться путем срочной эвакуации, чем-то напоминавшей бегство белых войск из Крыма после взятия Красной Армии Перекопа, только вместо кораблей на этот раз фигурировали авиалайнеры Аэрофлота, взлетавшие чуть ли не поперек изрытой снарядными воронками взлетной полосы единственного местного аэропорта… Впечатлений у Подопечного после этой вылазки в «сердце мировой экзотики» осталось много. Как говорится, «полные штаны»… Зато теперь он получил право с небрежной иронией повествовать своим знакомым – как правило, женского пола – об ежедневном героизме отважных советских первопроходцев в бассейне какой-нибудь там Лимпопо. Что он с удовольствием и делал, причем неоднократно…

Вторая поездка состоялась у него почти через год, и на этот раз Подопечного ждала одна наша южная республика. Необходимость отбытия положенной стажировки забросила группу студентов туда, где начинается знаменитая пустыня Каракум. В течение трех месяцев обросшие буйными бородами стажеры валяли дурака под палящим солнцем, время от времени вяло изображая нездоровую трудовую активность по прокладке энерготрассы районного масштаба. Впечатлений после этой стажировки у Подопечного осталось, судя по его рассказам после возвращения к благам цивилизации, пожалуй, побольше, чем после Африки. Огромный мохнатый каракурт, мирно притаившийся в ботинке в надежде, что когда-нибудь его кто-то наденет не глядя… Вереница столбов, уходящих через пустыню к горизонту и похожих, из-за отсутствия проводов, на огромные кресты, обозначающие некие братские могилы…

Раскалившаяся до пятидесяти градусов Цельсия водка местного розлива, со слоем песка в два пальца на дне бутылки… От нечего делать и чтобы окончательно не свихнуться от безделья в условиях пустыни, Подопечный даже возобновил свои поэтические упражнения. «Жара здесь, как ночи – черная. Вода здесь, как кровь – красная, а небо, как боль – белое… Но верю себе упорно я (хоть вера – дело напрасное), что я здесь не зря что-то делаю»… Было совершенно непонятно, каким образом ему удалось тогда вернуться в Москву целым и невредимым, ни разу не пострадавшим от укуса какой-нибудь ползучей гадости (хотя возможностей была масса)или от солнечного удара и даже не испортившим свою печень скверным спиртным (и это тоже – благодаря Опеке? Неужели и туда «нулевке» удалось протянуть свои щупальца?!)…

Не могу не отметить тот факт, что чем больше близилось к концу досье Подопечного, тем все больше в описании его биографии возникал непонятный вакуум.

Словно тот летописец-комитетчик, который вел хронику событий, внезапно устыдился своей красноречивости и стал будто сквозь зубы цедить одни только голые факты, ничего кроме фактов… В начале текущего года с родины Подопечному пришло тревожное письмо. Сестра, успевшая к тому времени выйти замуж и проживавшая вместе со своим мужем у матери, писала, что мать вот уже несколько месяцев мучается сильными внутренними болями и что врачи посоветовали ей лечь на обследование в специализированную больницу, что она и сделала несколько дней назад. Письмо было в целом спокойным, хотя в конце сестра намекала, что неплохо было бы Подопечному приехать проведать мать. У студента выпускного курса как раз началась зимняя экзаменационная сессия, поэтому естественно, что он, видимо, не придал особого значения письму сестры. А если и придал, то решил, наверное, разделаться с экзаменами и на зимние каникулы отправиться домой. Вот здесь-то и следует совершенно необъяснимый провал. Поступки Подопечного в деле изложены по-прежнему четко, но мотивов его поведения абсолютно невозможно понять…

Сдав, как прежде, все экзамены на «отлично», Подопечный вместо того, чтобы поехать домой, беспечно проводит время в столице. В это время сестра его не отходит от изголовья матери, которой сделали уже вторую за последние две недели операцию, причем обе из них были обусловлены стремлением хирургов исполнить свой профессиональный долг до конца. Спасти пятидесятидвухлетнюю женщину уже нельзя: у нее обнаружился рак четвертой стадии, когда ткани распадаются быстро и очень болезненно, а метастазы постепенно распространяются по всему телу…

Сестра шлет Подопечному одну телеграмму за другой, пытается дозвониться до него, но телефон у него постоянно занят, а на послания брат не отвечает. Вместо того, чтобы мчаться на полной скорости к умирающей, он спокойненько гуляет по Москве.

Мать умерла в тот день, когда он под песенки популярных тогда «Веселых ребят» вкушал клубничное мороженое в компании таких же оболтусов, как он сам, в кафе «Космос» на улице Горького. Мать похоронили без него, и сестра над ее гробом произнесла гневно страшные слова: «Пусть лучше у меня не будет больше брата, чем считать братом такого подлеца!»…

И никак я не могу понять, каким образом, несмотря на Опеку, в апреле этого года Подопечный бесследно исчез из поля зрения кураторов Опеки, а затем был найден случайным полночным прохожим на скамейке в сквере полузамерзшим и в состоянии полного беспамятства… Молодой человек не помнил, кто он такой, как его зовут, как он сюда попал и где живет. Если бы не студенческий билет, найденный в его кармане, то милиции пришлось бы давать объявления с просьбой к населению опознать этого человека. Подопечный был помещен в шестую клиническую больницу с воспалением легких и довольно быстро поправился (неудивительно!). Память к нему вернулась потрясающе быстро, но одного он так никогда и не смог вспомнить: каким образом он очутился один на той скамье, с кем он проводил там время и что вызвало у него амнезию третьей степени (именно такой диагноз был поставлен специалистами, хотя и не без оговорок).

«Любовь – лучшее лекарство от всех напастей»… Выписавшись из больницы, Подопечный встретил девушку по имени Галя, с которой его познакомил не то Саша, не то Ашот, и сейчас дело шло к свадьбе. В июне новоиспеченный инженер по электротехническому обеспечению средств связи получил на церемонии выпуска из института так называемый «красный» диплом и распределение в столичный НИИ (ну, разумеется!). С квартирой дело обстояло несколько сложнее. Бибиревскую аренду пришлось прекратить ввиду возвращения законных хозяев, но у невесты Гали очень кстати в качестве приданого оказалась комната в коммуналке в районе Разгуляя, где будущие супруги и стали вить гнездышко, не дожидаясь официального бракосочетания. Биография Гали была настолько шита белыми нитками для моего проницательного взгляда, что придется ее опустить, дабы не огорчать тех читателей, которые свято верят в профессионализм Комитета…

Чем больше я размышлял над «этапами жизненного пути» Подопечного, тем все больше убеждался, что Опека не относится к числу рядовых операций Комитета. Во-первых, в ней за те годы, что она проводилась, было задействовано множество людей, техники и спецсредств. Наверняка была израсходована огромная сумма денег, причем, возможно, не всегда – оправданно… Во-вторых, хотя сама личность опекаемого была заурядной и незначительной, но именно заурядность и незначительность давали основания подозревать, что в действительности речь должна идти о некоем злодействе космических масштабов. В-третьих, ни одна из операций Комитета еще не была окутана такой секретностью, когда даже от непосредственных участников ее скрывают большую часть информации. Например, суть угрозы, исходящей от объекта… Как я успел убедиться, никто из «опекунов» не знал, чем опасен Подопечный, и получалось, что во всем отделе об этом ведает лишь Генон. Между тем, представление о том, чем грозит ошибка или провал, всегда было одним из ключевых моментов при инструктаже сотрудников, отправлявшихся на задание. Иначе как можно добиться стопроцентного успеха, если не знаешь, чего ты должен бояться, а чего – не должен?

Именно с этого я и начал как-то раз обработку Генона с целью упросить его сказать мне правду о Подопечном. Шел уже второй месяц моего участия в Опеке, и мне все больше не нравилась та пассивная роль, которая была мне отведена в операции. Мне повезло тогда: Генон оказался в превосходном настроении и не послал меня по совершенно конкретному адресу, как делал это раньше в той или иной вариации. Он только сложил руки на своем пухлом животике, откинулся на мраморную облицовку стены (мы с ним сидели на скамье в метро) и насмешливо скривился:

– По-твоему, на меткость Вильгельма Телля, когда он стрелял из арбалета в яблоко на голове сына, сознание того, что будет, если он возьмет прицел чуть пониже, повлияло положительно? Или ты считаешь, что слепец, идущий по узенькой дощечке, не оступится, если его предупредить, что доска перекинута через пропасть?

– Какие-то страшные примеры вы приводите, шеф, – шутливо сказал я, чтобы скрыть внезапное беспокойство, охватившее меня. – Стрельба по живым мишеням, хождение над пропастью… Неужели наши дела обстоят так плохо?

Того, что произошло после этих моих слов, я никак не ожидал. Генон вдруг наклонился к моему уху и сердито пробормотал:

– Ты вот что… Ты одно пойми, мой хороший: никто тебе ничего не собирается объяснять! Сам поймешь, где собака зарыта, – молодец будешь, а на нет – и суда нет!.. Только не вздумай из себя частного сыщика строить или на всех перекрестках об Опеке трубить – прихлопнут тебя, как комара назойливого!..

Раздосадованный такой реакцией на мое стремление вызвать Генона на откровенный разговор, я собрался было спросить шефа, кто же это отдаст приказ «прихлопнуть» меня – уж не он ли сам? – но в это время в кармане у моего собеседника раздался настойчивый писк сотового телефона (тогда этот вид связи в стране, как и пресловутая «вертушка», использовался только Комитетом и правительственными органами), и он быстро сказал мне:

– Ну, давай, давай, ступай, мой хороший!..

Зайдя за колонну, сквозь грохот подходящего к перрону поезда я еще успел расслышать, как Генон говорит в микрофон невидимому собеседнику:

– Я все понимаю, Михаил Сергеевич!.. Все сделаем, не беспокойтесь, Михаил Сергеевич!..

В то время в стране был только один Михаил Сергеевич, с которым мог бы разговаривать таким подобострастным тоном начальник суперсекретного отдела нашего Комитета.

(Спустя много времени я понял, что все эти выходки Генона, связанные, с одной стороны, с сокрытием от меня информации, а с другой – с приданием Опеке в моих глазах характера суперважного мероприятия, имели целью завлечь меня в липкую паутину этого дела. Генону нужны были не просто исполнители для этой операции. В первую очередь, он искал таких людей, на которых мог бы положиться как на себя самого, и дело было не в одном только доверии. Ему нужны были люди сообразительные и… как бы понятнее выразиться?.. неравнодушные, что ли, к судьбам окружающих. Только из таких, в конечном счете, могли бы, по мнению Генона, получиться настоящие «опекуны» – умные, надежные, не знающие сомнений, как придворные министры из «Трудно быть богом» Стругацких. Естественно, что проявить все эти качества – опять же, как считал Генон, – привлеченные к Опеке методом «случайного тыка» люди могли лишь тогда, когда они начинали шевелить мозгами. Если им удавалось самим ответить на те вопросы, которые у них неизбежно возникали, это свидетельствовало о том, что, с учетом коэффициента их умственного развития, требуется использовать их и дальше, а не выбросить по истечении испытательного срока, фигурально выражаясь, на помойку после интенсивной психо– и химиотерапии, в результате чего человек превратится в мало что помнящего идиота. Но самое главное следовало потом – когда становилось ясно, как эти умники собираются поступить с выводами своих мысленных изысканий. Если они подавали признаки отрицательного отношения к самой идее Опеки, то их следовало считать опасными для Дела, и в этом случае просто отбить у них память было бы недостаточно. В зависимости от конкретных обстоятельств, применялся один из двух вариантов: либо пожизненная изоляция в психиатрической клинике, либо внезапная гибель многознающего в результате явного несчастного случая – что, кстати, чисто по техническим причинам было более удобно и надежно. Но если они зарекомендовали себя лояльными, то их следовало всячески приласкать и привлечь на свою сторону, и в этом плане я вовсе не был исключением из общего правила.)

Следует сказать, что я с детства обожал разгадывать разные головоломки и задачки. Поэтому когда я понял, что Генон не собирается меня просвещать, то, как всякий уважающий себя сапиенс, я посчитал, что в этих обстоятельствах мне ничего не остается, кроме как ринуться на новый штурм тайны Опеки. Однако, с учетом моих ограниченных возможностей как в плане перемещения в пространстве и (ввиду двенадцатичасовых периодов «боевой готовности» и бдений за спиной Подопечного), так и в отношении наведения дополнительных справок (едва ли Генон бросал слова на ветер, предупреждая, чтобы я не изображал из себя частного сыщика), мне оставалось только одно: играть предстоящую партию вслепую. Другими словами, я мог только думать, думать и снова думать – пока мои мозговые извилины не завяжутся узлом.

Любая мыслительная деятельность требует четкой организации, каждое из исходных условий задачи должно быть положено на полочку под соответствующим ярлычком.

Поэтому прежде всего я подбил некоторые предварительные итоги, постаравшись обобщить то, что мне было известно об Опеке…

Итак, первое очевидное условие заключалось в том, что Комитет, а точнее отдел, возглавляемый Геноном, стремится уберечь Подопечного от любого отрицательного воздействия на него со стороны окружающего мира, независимо от того, в чем это воздействие проявляется и какие средства для его нейтрализации приходится применять. Между тем, никаких видимых выгод ни Комитет, ни кто-либо иной в масштабе государства от Опеки не получал, и было непонятно, с чего это нашей Конторе пришлось переквалифицироваться в подпольную благотворительную организацию…

Во-вторых, было явно дано, что последствия Опеки – как положительные, в случае успешного течения операции, так и нежелательные, в случае ошибки, провала, неудачи – представляют огромное значение для высшего руководства нашего государства, если уж сам Генеральный секретарь имеет прямой канал связи с Геноном. Никаких разумных объяснений этого факта, кроме пошленького допущения, что Подопечный является незаконнорожденным сыном Горбачева, в голову мне тогда не приходило…

В-третьих, у Опеки не было четко сформулированной цели, а, следовательно, не было и видимого конца, и этим она отличалась от обычных операций. Если суть обычных, «нормальных» оперативных мероприятий Комитета заключается в выявлении и срыве замысла противника, то, рано или поздно, даже самая длительная операция заканчивается – провалом или успехом, это уж как получится. Здесь же ни конца, ни края Опеке видно не было. Порой у меня вообще складывалось впечатление, будто длится эта операция с самого рождения Подопечного и закончится лишь тогда, когда он испустит последний вздох – если ему вообще когда-нибудь дадут спокойно помереть, в чем я, при нынешней раскладке, глубоко сомневался…

В-четвертых, несмотря на то, что Опека длилась, как минимум, уже несколько лет, тот человек, на котором было сосредоточено внимание «трех нулей», судя по всему, был не в курсе того, что его опекают (сначала я хотел сказать «ни о чем не подозревал», но потом спохватился: приборов, контролирующих мысли других людей, еще пока не изобрели, поэтому никогда нельзя быть уверенным, что тот, за кем ведется наблюдение, не подозревает о слежке). Из этого вытекало, что он, скорее, был враждебной фигурой, этаким монстром, источником какой-то неизвестной, но страшной угрозы в глазах Комитета, нежели наоборот. Иначе какой смысл моим коллегам заботиться о нем пуще, чем о родном сыне или о Генсеке, да еще и скрывать от него это попечительство?..

Смутно подозревая, что те вопросы, которые я перед собой ставлю, так или иначе взаимосвязаны, я понял, что надо выбрать из этой связки наиболее слабое звено и сосредоточиться вначале только на нем. Потом, когда ответ на этот вопрос станет ясен, мне наверняка удастся использовать его в качестве отмычки к другим замкам сейфа под названием Опека. Но легко сказать, а труднее выбрать это самое «слабое звено», которое вовсе может не являться самым главным. Так, например, если штурмовать крепость в лоб и ломать голову над тем, чем же Подопечный заслужил такого внимания к своей персоне, то можно утонуть в море предположений и гипотез, причем все они будут казаться достаточно правдоподобными. Но ведь есть и другие, менее важные вопросы! Например, когда началась Опека… Если определить более-менее точную дату начала интереса Комитета к Подопечному, то можно будет установить, какие события в жизни Подопечного этому предшествовали.

А потом останется решить, чту такого он мог сотворить, чтобы засветиться и выдать себя с головой?.. От правильного ответа на этот вопрос потянется ниточка к той причине, которая вынудила Комитет взять под свое крыло на неопределенный срок ничем не примечательного человека, а там недалеко будет и до решения главной проблемы: в чем заключается его исключительность?..

Помнится, поначалу я всерьез ухватился за эту логическую цепочку, и мне удалось даже, как потом выяснилось, с точностью до одного месяца установить начало Опеки (как я и предполагал, оно пришлось на начало учебы Подопечного в МЭИСе). При этом я исходил, в частности, из того, что Опека направлена на всестороннее обеспечение жизненных потребностей Подопечного, так что установить время, начиная с которого у интересующего меня человека в жизни постепенно стали убывать проблемы и неудачи, было довольно легко. (Смущала меня, правда, история неудачной любви Подопечного к работнице легкой промышленности по имени Наташа.

Ведь если в то время наш студент уже был под контролем, то возникает законный вопрос: почему «опекуны» допустили, чтобы бедный парень от избытка неразделенных чувств обливался всю ночь совсем немужскими слезами в компании бутылки водки и исписывал толстые общие тетради чепухой типа: «Я в тебя старался не влюбиться, не читать во взглядах ничего, но любовь, как раненая птица, билась в клетке сердца моего!»? Разве трудно было оперативникам побеседовать по душам со строптивой лимитчицей, кое-что посулить, кое-чем припугнуть – например, высылкой за сто первый километр без права возвращения в Москву – чтобы она вела себя мягче со своим кавалером? В принципе, не надо было даже требовать от нее, чтобы она согласилась выйти замуж за него – любовь эта была первой для Подопечного, а на свете, как известно, нет ничего более непрочного, чем первая любовь, и когда-нибудь парень и сам переболел бы этой «провинциальной принцессой»…

Однако, судя по всему, этого не произошло, и остается лишь допустить, что тот, кто координировал Опеку в то время, допустил ошибку. Был ли это Генон или кто-то другой – я не знал… И еще один факт в последующей биографии Подопечного, видимо, также был обусловлен ошибкой «опекунов» – иначе нельзя объяснить, каким образом студент мог засидеться на скамейке в зимнем сквере, да так, что подхватил воспаление легких, осложненное потерей сознания и памяти!..)

Но даже если я и был на верном пути, то никаких открытий этот вариант мне не дал. Я внимательно изучил все подробности жизни Подопечного до того, как, по моему мнению, над ним была установлена Опека, но так и не обнаружил, чту именно могло привлечь внимание моих коллег к юноше. Криминального в те дни в его жизни вообще ничего не было, если не считать нескольких пропущенных без уважительной причины лекций и пререканий с комсоргом курса по поводу необходимости выступить на очередном комсомольском собрании…

Поэтому я решил зайти с другого конца.

Я поставил перед собой вопрос: а как вообще возникла необходимость привлечения меня к этой операции? Обычно, если операция длится достаточно долго, то выполняют ее одни и те же, уже обкатанные и, как говорится, «крещенные огнем» сотрудники. Необходимость задействовать в операции новых людей появляется лишь тогда, когда, под влиянием резких изменений оперативной обстановки, возникают новые задачи, для решения которых прежних сил может оказаться недостаточно. И вот тогда-то главный координатор трубит в рог, и «мчатся гонцы во все концы», дабы произвести отбор нужных кандидатов для выполнения тех или иных задач.

Однако, насколько я мог судить, функции уличного телохранителя в рамках данной операции выполнялись и до меня, потому что мои коллеги, которые работали в других секторах города, были не новичками в отделе Генона. Значит, сделал я вывод, меня взяли не на недавно введенную должность в штате отдела, а на чье-то место, которое, как известно, пусто не бывает. Естественно, я был заинтересован в том, чтобы узнать, куда и по каким причинам делся мой предшественник. Погиб смертью героя при исполнении служебных обязанностей? Послал ведомство Генона вместе с Опекой куда подальше в один прекрасный день? Или просто-напросто был убран в другое место ввиду того, что оказался непроходимым болваном и тупицей?..

Теперь волей-неволей я держал ухо востро, когда мне приходилось общаться с другими «опекунами». Расспрашивать напрямую их я не собирался, чтобы не выдать своего интереса к судьбе исчезнувшего предшественника, но пропускал все, что говорилось при мне на совещаниях-летучках, по селекторной связи и в перекурах между заданиями, через некий подсознательный фильтр. Вскоре мне повезло. Один из моих старших товарищей, обращаясь ко мне, оговорился, назвав меня Виктором.

Увидев недоумение в моих глазах, он опомнился и извинился, но я вцепился в эту ниточку крепче, чем утопающий хватается за соломинку, и стал уделять больше внимания общению со столь рассеянным напарником. Через неделю он оговорился повторно, докладывая в моем присутствии оперативному диспетчеру о результатах своего дежурства. Имея в виду мою скромную персону, на этот раз он приписал мне уже чужую фамилию – Стабников. Кто бы на моем месте не сделал напрашивавшегося вывода о том, что сотрудника, место которого я занял в системе Опеки, звали Виктор Стабников? И разве этого было мало, чтобы попытаться найти его следы, пусть даже в такой огромной стране, как наша?..

Задача эта выглядела, на первый взгляд, непосильной даже для того, кто, как я, обладал широкими возможностями по розыску индивидуумов, коими славился Комитет.

Возможно, если бы я с головой увяз в трясине запросов, писем и телефонных звонков (причем втайне от своих начальников и сослуживцев и, так сказать, без отрыва от основной работы), то в лучшем случае прошло бы несколько лет, прежде чем мне удалось бы напасть на след Стабникова (уже потом выяснилось, что с учетом крайней незаинтересованности Комитета в том, чтобы Стабников имел контакты с кем-либо, успеха в поисках обычным способом мне достичь было бы невозможно).

Подсказку – или, как у нас любят говорить, «наводку» – мне дал тот самый диспетчер, в беседе с которым Стабникова упомянул мой невнимательный напарник.

Реакция «оперативного» на оговорку моего старшего товарища оказалась такой (он сделал большие глаза виновному в оговорке, намекая на присутствие меня), что навела меня на определенные мысли. (Позднее за этот ляп, кстати, и диспетчер, и тот, кто проговорился в моем присутствии о Стабникове, получили по строгому выговору от самого Генона). Цепочка моих суждений была логически безупречной, потому что каждый новый вывод становился основанием для следующего умозаключения. Все было достаточно просто. Раз в отделе Генона до сих пор не принято упоминать фамилию Стабникова перед такими новичками, как я, – выходит, мой предшественник еще жив, однако руководству Комитета очень не хочется, чтобы кто-то когда-либо общался с ним. Отсюда следовало, что Стабников не погиб, не ушел на пенсию и не был с позором отстранен от Опеки. Скорее всего, он сильно проштрафился в глазах Генона и тех, кто стоял за ним, а точнее – над ним. И дело пахло не простой халатностью, а сознательным неисполнением своего долга.

Выражаясь словами Остапа Бендера, видимо, это был своеобразный «бунт на корабле». Однако, тот факт, что Стабников был до сих пор жив, а не покоился под венком с издевательской надписью на траурной ленте: «Незабвенному Виктору от товарищей по работе», свидетельствовал: Комитет вовсе не опасался, что в один прекрасный день какой-нибудь идиот с гипертрофированными аналитическими способностями вроде меня, установив связь между Стабниковым и Опекой, отыщет его для приватной, содержательной беседы. Значит, в свое время по отношению к строптивцу были приняты достаточно действенные меры, обеспечивавшие его режим очень долгого молчания. О чем могла идти речь? О превращении Виктора с помощью всесильной химиотерапии в испражняющегося под себя и не помнящего ничего из своей прежней жизни дебила? Скорее всего… Но если допустить, что это так, то надо предположить, что на этом меры предосторожности не закончились бы. Даже явный идиот, несущий какую-то белиберду про Опеку в публичных местах, способен привлечь к себе внимание – не врагов, так журналистов, не журналистов, так просто сердобольных зевак… Зная наши методы, я склонен был к мысли о том, что Виктора Стабникова не просто напичкали сильнодействующими препаратами. Нет, его обязаны были запихнуть в какую-нибудь спецклинику, о которой пока еще не ведают ни зарубежные борцы за права человека, ни свои, «домашние», диссиденты!..(Вопрос о том, почему Стабникова не прикончили, конечно, вызвал у меня массу различных предположений. Много позже я узнал, что давление на шефа сверху в том плане, чтобы воздать Стабникову за его провинность «по максимуму», было чудовищным, но Генон пошел ва-банк и на самом роскошном ковре, куда был вызван в этой связи, поставил ультиматум: «Или вы сохраните ему жизнь – или я уйду из Опеки». Одного я не мог допустить: что Генону чисто по-человечески стало жалко Виктора. Просто у таких прожженых прагматиков, как мой дражайший начальник или сказочная сестрица Аленушка, спасавшая своего братца от гусей-лебедей, даже человеческие чувства и поступки обязательно сопряжены с задней мыслью о том, что когда-нибудь облагодетельствованный ими субъект, будь он проштрафившимся подчиненным или яблонькой, которую нужно полить без видимых выгод, «просто так», еще пригодится.

И, кстати, жизнь показывает, что они абсолютно правы.)

Таким образом, пространство, в котором я должен был произвести поиск, значительно сократилось. Правда, огорожено оно было не просто высоким забором, недоступным для простых смертных, но и колючей проволокой под током высокого напряжения. Но получить доступ к сведениям о пациентах, содержащихся в закрытых психиатрических лечебницах, было уже делом техники. Единственная трудность, которая возникла у меня при этом, – это сохранение строжайшей конспирации, и дело было даже не в том, что меня могли разоблачить и со скандалом изгнать из Опеки. Скорее всего, и я уверен в этом, до этого не дошло бы. Просто-напросто могло случиться так, что беседовать мне уже было бы не с кем, потому что накануне беседы сердце у больного Стабникова не выдержало бы повышенной дозировки успокоительного: «Медсестра перепутала, она у нас, знаете ли, еще недавно, вот и допускает ошибочки!»…

И поэтому я крутился в те дни почище ужа на горячей сковородке, пытаясь совместить две несочетающиеся вещи: и Стабникова найти, и принять меры, чтобы никто из Опеки об этом не знал. Огромную услугу мне оказал мой бывший одноклассник Володька Немцов, у которого дядя жены соседа по лестничной площадке был референтом у министра здравоохранения – и именно по части психиатрии…

Как ни удивительно, но Виктор Стабников обнаружился отнюдь не в Архангельске и не в Чите. И даже не в Подмосковье. С самого начала своего внезапного «заболевания» он содержался в лечебнице особого режима, расположенной почти в двух шагах от Садового кольца. Кроме этого, через Немцова мне больше ничего не удалось узнать, но и этого было достаточно.

Целый месяц у меня ушел на то, чтобы обеспечить себе возможность доступа на закрытую для посторонних территорию лечебницы. Но попасть туда было нельзя, не вызвав подозрений комитетского начальства.

Персонал лечебницы был представлен людьми ответственными и серьезными, взятыми не с улицы, а после тщательного отбора – как для учебы во ВГИКе . Но в любом стаде, как известно, водится паршивая овца. В данном случае ею оказалась молодая медсестра с экзотическим именем Жанна. В течение нескольких вечеров я добросовестно провожал ее с работы домой – правда, заочно, стараясь не попадать в поле ее зрения. Вскоре я знал о ней почти все и решил, что пора непосредственно познакомиться с девушкой. Знакомство наше состоялось на нейтральной территории, и я был уверен, что понравлюсь Жанне. Так оно и оказалось. Некоторое время мы встречались «просто так». Я напропалую сыпал анекдотами и шутками, почерпнутыми мною из специальной методической разработки «Использование юмора оперативным работником при выполнении специальных заданий», составленной спецами Комитета и, видимо, по инерции имевшей гриф «Для служебного пользования» (впоследствии, когда в нашей стране буйствовала свобода печати, я не раз с изумлением обнаруживал в книготорговых точках тощенькие, аляпистые брошюрки с анекдотами, почерпнутыми из той самой кагебешной разработки). При этом я охотно рассказывал о себе и избегал расспрашивать свою даму о том, где она работает. Жанна кокетливо смеялась, то и дело поправляя волосы, с аппетитом поедала мороженое, которым я ее угощал, с удовольствием принимала в подарок цветы и прочие подношения… В целом, я окружил Жанну опекой, напоминавшей ту, тайну которой я тщился разгадать, только гораздо меньших размеров. Оказалось, что предмет моего обожания любит театр, и я проявлял чудеса предприимчивости, чтобы раздобыть дефицитные в ту пору билеты на премьеры с участием знаменитостей. Жанна заканчивала работу в шесть вечера, а спектакли обычно начинались в семь или в восемь, поэтому я ждал свою любимую медсестру прямо за высокой стеной, которой была обнесена территория лечебницы, а когда резко похолодало (стояла неприятная слякотная осень), то моя возлюбленная проявила чувство сострадания и уговорила охранников пускать меня в будку проходной.

Дальше – больше, и тихой сапой я вскоре стал просачиваться в само здание лечебницы. Вскоре весь персонал объекта АЧ 3316/28, как он именуется в открытых документах, уже знал меня в лицо как глуповатого, но преданного и внешне симпатичного поклонника Жанны Хухро из двенадцатого отделения. Видно было, что моя несчастная подруга стесняется своего места работы, потому что избегала расспросов на эту тему. Впрочем, я не особенно настаивал, больше доверяя своим глазам и слуху. А информации, находясь внутри здания, я почерпнул немало. Схема расположения помещений… Система коридоров и переходов… Типы дверных замков и слепки с ключей, оставленных на виду беспечным персоналом… Распорядок дежурств и посты охраны… Сигнализация и каналы связи… Фамилии и имена больных…

Однако мне прежде всего нужны были сведения о Стабникове. В том числе те, которые я мог выведать только у Жанны, казалось бы, ничего не значащими вопросами– разумеется, не упоминая его фамилии, но так, чтобы она поняла, о ком идет речь. Например, в каком состоянии находится Стабников, какой режим лечения (а точнее – углубления и развития умственного расстройства) к нему применяется, способен ли он разумно мыслить, и прочие детали… Один Бог знает, какое хитроумное объяснение своего интереса мне пришлось выдумать для Жанны, но главное – она мне поверила! И неудивительно: в том состоянии слезливой расслабленности и неизведанного ею ранее блаженства, в какое моя медсестра впала после нашей первой интимной близости, она поверила бы даже самой чудовищной выдумке и раскрыла бы мне самые сокровенные тайны!.. Бедняжка и не подозревала, что этим она сама приближает конец нашей связи: как только я получил от нее, что хотел, мне она больше была не нужна.

Так я узнал, что большинство больных выводят на прогулку лишь в так называемый внутренний дворик, устроенный в лечебнице по принципу зимнего сада. Но, если верить Жанне, Стабников и еще несколько человек к числу тех, кому давали раз в день увидеть над головой клочок грязно-серого неба, не относились. В сущности, эти люди были обречены на сидение взаперти в четырех стенах, и вовсе не лечебницей было для них это невзрачное снаружи здание из желтого кирпича, а тюрьмой, и не в палатах они там содержались, а в самых натуральных карцерах-одиночках. Неудивительно поэтому, что по отношению к Стабникову, как и к другим «узникам совести», почти не применяли всякую дрянь в виде таблеток или уколов, предназначенную для выбивания из их мозгов последних остатков разума. По мнению администрации, такие пациенты были и без того обречены на сумасшествие, только более затяжное и потому более мучительное… Экономные были здесь чиновники, сволочи!..

Но мне такой режим содержания Стабникова был на руку. Гораздо хуже было бы, если бы я, приложив поистине гигантские усилия для встречи со своим предшественником, нашел его в состоянии полнейшей отрешенности от окружающего мира, со слюной, текущей по подбородку, и с пустым взглядом, замершем в одной точке… Теперь же мне оставались сущие пустяки: прорваться к Виктору. Только как это сделать, если в лечебнице полным-полно охранников и систем сигнализации? Сейчас любой мой неосторожный шаг мог повлечь за собой провал. Стоило кому-нибудь хотя бы заподозрить, что меня интересует не Жанна, а кто-то из больных-узников, и столько месяцев моих ухищрений полетели бы псу под хвост, потому что, в лучшем случае, меня после этого не подпустили бы к этому дурдому для избранных на пушечный выстрел, а в худшем… Впрочем, зачем портить себе настроение грустными мыслями? Лучше подумать, как все-таки проникнуть к Стабникову, не используя для этого сказочную шапку-невидимку.

Я долго обсасывал в уме разнообразные варианты моего проникновения в заветную палату-одиночку под номером двадцать один. Бесполезно… Силовой вариант отпадает категорически: не исключено, что в охране лечебницы имеется человек, которому строго-настрого велено не допустить контакта Стабникова с внешним миром и который в случае штурма извне (либо пожара, наводнения, взрыва и прочих экстремальных обстоятельств) просто-напросто отправит многознающего пациента на тот свет… Значит, нужно думать над стратагемами типа «выдавание себя за кого-нибудь, кто имеет доступ внутрь». Нет-нет, этот номер тоже не пройдет, ввиду того, что я успел засветиться перед охраной и персоналом, а надеяться на макияж и прочие штучки означает неоправданный риск…

Я успел перебрать еще множество вариантов, в том числе и самых экзотических типа «перелететь через забор на дельтаплане и подняться по стене до окна двадцать первой палаты с помощью альпинистского снаряжения» или «устроить в лечебнице пожар и проникнуть в здание, пользуясь суматохой и паникой, в обличие пожарного – тем более, что в комплект снаряжения пожарных входит, по-моему, и противогаз», но ни один из них не гарантировал успеха хотя бы на тридцать процентов.

И только потом, когда я уже отчаялся найти решение этой задачи, меня осенило, и я с досадой и облегчением хватил себя кулаком по лбу. Зачем, собственно, мне нужно проникать в лечебницу? Чтобы встретиться со Стабниковым? А зачем мне нужна эта встреча? Чтобы поговорить с ним о недалеком прошлом? Но разве в наше время обязательным условием разговора является встреча? Разве не для того были придуманы разные средства связи, чтобы обеспечить общение людей на расстоянии?..

Вот видишь, приятель, вопрос заключается лишь в том, какие технические средства тебе следует избрать, чтобы вступить в контакт с твоим горемычным предшественником! Ведь ему нельзя позвонить по телефону или вступить в заочную переписку…

Вот где мне на все сто пригодилась моя подруга Жанна! Пользуясь беспрепятственным доступом не только к ее телу, но и к деталям ее одежды, мне не составило особого труда навесить ей на одежду и на туфли (в выемке между каблучком и носком) несколько миниатюрных микрофонов, которых в нашем ведомстве привыкли называть «клопами». Они имели безобидный вид соринки и надежно держались на любой несущей поверхности благодаря надежному электронному замку-липучке. Но любое общение должно быть двусторонним – и к подолу юбки Жанны тем же способом мной был прикреплен мощный передатчик размером с булавочную головку типа «комар». Радиус его действия ничтожно мал, а громкость встроенного в него микроскопического динамика такая слабая, что даже поднеся его к уху, с трудом можно различить слабый, почти комариный писк. Комплект этих шпионских штучек стоит бешеные деньги, а главное – держится в секрете, так что мне стоило немалых усилий раздобыть «клопы» и «комара». Как всегда, помогло мне то, что на складе технического отдела Комитета был у меня один хороший знакомый прапорщик, которому мне пришлось оказывать кое-какие услуги.

В итоге однажды вечером я сидел в машине, позаимствованной мною на время у одного из московских автовладельцев путем угона, рядышком с забором лечебницы и, нацепив наушники приемопередающего устройства, слушал те звуки, которые сопровождали перемещение моей ненаглядной медсестры по коридорам и палатам лечебницы. Собираясь сдавать смену своей напарнице, Жанна имела похвальное обыкновение совершать обход всех своих владений – в том числе и двадцать первой палаты…

Было около шести часов вечера, но ноябрь был на исходе, и на улице было уже темно. Свет в салоне я предусмотрительно не включал, уличный фонарь в этом месте тротуара не горел, а номера машины были так забрызганы грязью, что различить их можно было, лишь подойдя к бамперу вплотную. Мотор машины был выключен, и в кабине было прохладно, но меня била легкая дрожь не от этого. Это был мандраж, обусловленный сознанием того, что еще немного – и я узнаю, наконец-то, ответы на вопросы, которые не давали мне спать спокойно. Если не на все, то, по крайней мере, на некоторые из них…

Вот в наушниках послышался стук и скрип, означавший, что Жанна открывает какую-то дверь. Вот прозвучал ее голос:

– Все в порядке, Виктор?

В ответ раздалось неразборчивое мычание. Судя по шорохам и прочим звукам, моя «любимая» подметала пол и стирала пыль с мебели. Хорошо же оберегают Стабникова от контактов с посторонними, раз уборщицу – и ту к нему в палату не пускают, а ее функции возложили на бедняжку Жанну! Причем, как она сама мне не раз жаловалась, за чисто символическую доплату!..

Наконец, шум, вызванный уборкой палаты, прекратился, и я услышал голос своей пассии:

– Ладно, я пошла… Тебе что-нибудь нужно, Виктор?

Пауза. Потом – еле различимый, но вполне внятный мужской голос произнес:

– Какое сегодня число?

– Двадцать четвертое ноября, среда, – равнодушно-вежливо, как «говорящие часы», произнесла Жанна: видимо, она научилась не удивляться тому, что ее пациенты способны потерять всякую ориентировку во времени. Тем не менее, сказать Стабникову, который час, по собственной инициативе, без наводящих вопросов, она и не подумала. – Так что тебе принести?

Было слышно, как Виктор хмыкнул.

– Можно подумать, – скептически произнес он, – что вам разрешено что-нибудь приносить мне!.. На кой черт вы предлагаете мне свои услуги? Чтобы лишний раз показать, какая вы заботливая и милосердная?

– Успокойтесь, что это вы так разнервничались, больной? – В голосе Жанны проскользнуло едва сдерживаемое раздражение – уж к этому времени я ее хорошо изучил. Слово «больной» она выделила особой интонацией. – Или желаете, чтобы я сделала в журнале для Риммы отметку о том, что плановая инъекция не принесла результата и вы нуждаетесь в дополнительной дозе? А может, вызвать санитаров с «распашонкой»? – (Тесное общение с медперсоналом обогатило мой лексикон некоторыми жаргонными терминами, и я знал, что милое словечко «распашонка» означало здесь смирительную рубашку).

Стабников что-то невнятно пробормотал, и я услышал шаги Жанны по полу. Очевидно, она направлялась к двери.

– До свидания, Виктор, – вежливо сказала она на прощание.

Он промолчал.

Что ж, было вполне естественно, что человек, проведший последние полгода в глухом заточении, не знает, какое сегодня число. Я допускал, что у него наверняка имеются и другие странности – было бы удивительно, если бы в таком месте аномалий не возникло. Однако, если судить по тому тону, каким к нему обращалась медсестра, разум еще теплился в Викторе Стабникове, и это не могло не радовать меня. Всё шло, как было задумано. Кроме того, по короткому, но красноречивому разговору между Жанной и моим предшественником можно было сделать вывод о том, что Виктор обладал сильной волей и мужеством. Тем, кто запихнул его в эту одиночку, не удалось сломить или запугать его. Возможно, они не очень-то к этому и стремились, но все равно такое поведение со стороны человека, обреченного заживо сгнить в этом склепе, вызывало невольное восхищение…

Когда я сделал вывод, что Жанна направилась к двери, то нажал кнопку на передатчике, послав в эфир особый радиосигнал, отключивший «липучку» на «клопах» и «комаре». Стук в наушниках подтвердил, что микроскопические устройства упали на пол. Если я не ошибся – внутри палаты.

Потом я выждал некоторое время, чтобы исключить возможность возвращения Жанны: мало ли, может быть, она забыла что-нибудь. В то же время тянуть резину не стоило: с одной стороны, Стабников мог уснуть, а с другой, каждая минута была дорога, потому что мне нужно было успеть получить максимум информации за каких-нибудь два часа. Насколько мне был известен распорядок дня в лечебнице, в восемь часов сменщица Жанны Римма должна была принести в палату ужин, а в девять больных ожидала «плановая инъекция», предназначенная для того, чтобы обеспечить спокойный сон не только им, но и обслуживающему персоналу, которому выпала нелегкая участь ночного дежурства в психбольнице. Да и емкости батарей тех устройств, которые мне удалось подкинуть в палату к Стабникову, используя свою ненаглядную в качестве носителя, хватит ненадолго.

Что ж, пора было начинать. Я глубоко вздохнул, выкрутил ручку громкости передатчика ло отказа и включил амплитудную модуляцию низкой частоты. В палате сейчас должно было раздаться легкое жужжание, отчетливо различимое на расстоянии нескольких метров. Я представил, как, сидя на скомканных простынях, Стабников прислушивается к этому звуку, неведомо откуда доносящемуся до него. Вот он встает с кровати (еле слышно взвизгнули пружины), и взгляд его упирается в еле видимую черную точку на полу возле двери. Сейчас он подойдет к передатчику (показалось мне, или действительно раздались легкие шаги босых ног?), наклонится, возьмет «комара» двумя пальцами и поднесет к лицу, чтобы хорошенько рассмотреть. Именно в этот момент я отключил трансляцию сигнала вызова и поднес к своим губам чувствительный микрофон. Одновременно запустил подсоединенный к приемопередатчику магнитофон.

– Здравствуйте, Виктор, – сказал я не без торжественности в голосе. – Не бойтесь, это не галлюцинация. У вас в руках – передатчик типа «комар». Кроме него, в палате находится парочка чувствительных микрофонов, так что мы с вами можем беседовать все равно что по телефону. Вам достаточно держать передатчик возле уха, а говорить вы можете не повышая голоса. Скажите что-нибудь.

Я умолк. Некоторое время в наушниках было тихо, и я успел испугаться: неужели что-то из микротехники повредилось при падении на пол, и контакт не состоится по техническим причинам? Или Виктор по каким-либо причинам откажется разговаривать со мной?

– Кто вы? – тихо, но отчетливо послышалось через микрофоны, и я облегченно вздохнул. Спина моя вмиг стала мокрой. – И чего вы от меня хотите?

Связь действовала. Теперь надо было убедить своего невидимого собеседника в чистосердечности своих намерений и в том, что я – на его стороне.

– Меня зовут Кирилл, – сказал я. – Сейчас я нахожусь в пятистах метрах от вас, за оградой того богонеугодного заведения, в котором вас держат. Поймите, Виктор, сейчас нет времени объяснять вам, как я вас нашел и каким способом вышел на связь с вами. Могу сказать только, что мы с вами – коллеги…

– Были, – сумрачно поправил он меня.

– Да-да, – торопливо согласился я. – То есть, я тоже работаю в Комитете.

Впрочем, вы уже наверное об этом догадались по той технике, которую я использую для связи с вами. Скажу вам больше: полгода назад я был нанят неким полковником по прозвищу Генон для участия в одной операции, которая носит чрезвычайно секретный характер и называется Опекой…

– Прекрасно, – с плохо скрытым раздражением сказал Стабников. – И зачем же я вам понадобился?

– Я хочу, чтобы вы ответили мне на ряд вопросов.

– Зачем?

А действительно – зачем? Чего я добиваюсь? Неужели информация об Опеке, которую я тщусь получить от него, нужна мне лишь для удовлетворения зуда любопытства, не больше?.. Я понимал скрытый смысл вопроса Стабникова. Он хотел получить подтверждение того, что всё то, что я узнаю от него, будет обращено против Опеки. Ведь именно против Опеки он поднял безнадежный, обреченный на быстрый провал «бунт на корабле», и теперь он желал знать, собираюсь ли я поступить в будущем так, как полгода назад поступил он. Беда была в том, что я и сам этого до сих пор не знал, потому что решить это можно было бы лишь после того, как раскроется тайна Опеки…

– Для меня это очень важно. Видите ли, я занял ваше место в этой команде, Виктор…

– Ну и как? Нравится? – хмыкнул он.

«Не отвлекайся, – мысленно просил его я, – и не упирайся как баран. Что тебе стоит ответить на мои вопросы? Что ты потеряешь от этого?». Но, естественно, от упреков я воздержался, а сказал вот что:

– Я буду с вами откровенен, Виктор. Пока я не узнаю, за что они вас так наказали, я не могу гарантировать, что использую полученные от вас сведения в целях вашего освобождения отсюда. Да, скорее всего, дело обстоит так, что в нынешней ситуации это не удастся. Но вы поймите, пожалуйста, вот что… Генон и его шефы стремились заткнуть вам рот и поэтому упрятали в дурдом. По идее, вы должны стремиться хоть как-то отомстить им. И вы должны отдавать себе отчет в том, что наш с вами разговор будет первым и последним вашим контактом с окружающим миром, если не считать медицинского персонала и охраны лечебницы. А уж им-то наплевать на любые ваши откровения!.. Вы должны понимать, что это ваш единственный шанс открыть людям глаза на ваших бывших коварных начальничков и их махинации. Так чего же вы медлите, почему вы запираетесь?

И в этот момент Стабников рассмеялся с каким-то странным клекотом. Мне стало немного не по себе. Может, он уже и вправду свихнулся в этой психушке?

– Что конкретно вас интересует, Кирилл? – деловым тоном, внезапно оборвав смех, вдруг спросил он.

– Так вы согласны отвечать на мои вопросы?

– Черт возьми, какой же ты зануда, коллега! – воскликнул он. – Сам говоришь, что время-то идет!.. Давай, спрашивай!

Переход от упрямого запирательства к панибратской открытости был так внезапен, что я невольно замешкался, лихорадочно формулируя первый вопрос.

– Во-первых, меня интересует все об Опеке, – начал я. – Какую цель преследует Комитет в этой операции, чем так опасен Подопечный, когда и каким образом нашим удалось выйти на него – одним словом, всё, что ты знаешь об этом…

– Послушай, Кирилл, – сказал Стабников таким тоном, будто я поведал ему очень смешной, но – вот беда-то какая! – весьма неприличный анекдот, – а тебя, случайно, не интересует тайна Тунгусского метеорита? Или, скажем, от чего на Земле погибли динозавры, а?

– А что такое?

– А то, что я знаю об Опеке не больше, чем ты!

Сказать, что я был ошарашен в тот момент, значило ничего не сказать. Я даже горечь по-настоящему не успел еще ощутить – столько сил и времени затрачено, и всё зря?!..

– Но тогда за что тебя здесь держат? – с удивлением спросил я.

– А вот это я тебе расскажу с удовольствием! Может, пригодится когда-нибудь.

Хотя бы для того, чтобы не повторить такие дурацкие ошибки!..

И Виктор стал рассказывать.

Как и меня, его взяли в Опеку с оперативной работы. Это было в восемьдесят четвертом. Сначала ему, как и мне, было обещано, что работать он будет год, после чего его якобы отпустят восвояси – с солидной премией в кармане. Однако за первый год Виктор неплохо зарекомендовал себя в глазах Генона, и тот сказал ему:

«Срок нашего контракта автоматически продлевается, мой хороший, разве я тебя не предупреждал об этом?» (впоследствии я убедился, что эта присказка у Генона припасена для всякого, кто сумеет ему прийтись по душе в течение испытательного срока).

Как и мне, поначалу Стабникову поручили весьма скромную задачу, и никто не собирался открывать ему глаза на смысл и цель проводимой операции. Но, как и в любой другой структуре, в системе Опеки со временем происходили кадровые изменения: одни уходили по своей воле, от других Генон избавлялся сам, так что к началу восемьдесят пятого года Стабников перескочил сразу несколько ступенек в иерархии Опеки и вошел в число так называемых кураторов – людей, с которыми Генон делился многими секретами. Однако это не прибавило ему знаний об Опеке.

Впрочем, в отличие от меня, Стабникова это не очень-то мучило. С детства выросший в семье кадрового военного, Виктор отлично усвоил одно правило: успехов в служебной карьере может добиться лишь тот, кто умеет беспрекословно подчиняться своим начальникам, и не стремится узнать больше, чем ему полагается…

Он съездил вместе с Подопечным сначала в Африку, потом – в жаркие Каракумы.

Какую легенду придумал Стабникову Генон, чтобы он мог чуть ли не бок о бок работать с Подопечным и ежедневно дышать ему в затылок, Виктор мне не сказал, да я и не расспрашивал – времени и так было мало. Из его слов было ясно лишь, что он наблюдал за Подопечным уже не тайно, а совершенно открыто, на правах его знакомого – правда, держась на некотором отдалении.

То ли это сближение с субъектом Опеки сыграло свою роль, то ли просто дало о себе знать время, проведенное в наблюдениях за одним и тем же человеком (почти два года – это не шутка!), но к январю восемьдесят шестого, когда Подопечный готовился к сдаче последней зимней сессии, Стабников был уже не в состоянии относиться к нему индифферентно. Наблюдая за этим парнем изо дня в день, он успел не только хорошо изучить его поведение, но и привязаться к нему, как к давнему другу. Все-таки опекаемый был в его глазах неплохим парнем, и Стабников, не отдавая себе отчета в этом, испытывал все большую симпатию к нему. А потом эта симпатия стала перерастать в сочувствие…

У Виктора стали появляться сомнения по поводу тех методов, к которым прибегали его шефы, стремясь обеспечить максимальный комфорт Подопечному. А, как известно, любое сомнение при определенных обстоятельствах может превратиться в убеждение.

Такие обстоятельства для Стабникова сложились, когда Подопечный получил то самое сообщение от сестры о болезни матери.

Вместе с другими кураторами Стабников присутствовал на том экстренном совещании, которое Генон созвал, когда ему доложили об этом письме. Он хотел услышать мнение своих подчиненных о том, что следует предпринять, с учетом информации, полученной по каналам Комитета с родины Подопечного. На лечение матери Подопечного были брошены лучшие в стране врачи, которые имели право применять любые, пусть даже самые дорогостоящие лекарства, лишь бы только спасти жизнь больной. Но помочь несчастной женщине никто уже не мог, и умереть она могла в любую минуту. Операция, которая длилась столько лет, висела на волоске, и, по мнению выступавших кураторов, вопрос заключался лишь в том, насколько удастся смягчить последствия того шока, которое вызовет у Подопечного смерть матери.

Одни предлагали транквилизанты, другие – гипноз, причем и те, и другие отдавали отчет в том, что все эти меры отрицательно скажутся на состоянии Подопечного и, в сущности, являются паллиативами…

Генон, постаревший сразу на десяток лет, сидел с почерневшим лицом, не проронив ни слова. Будто мать умирала не у Подопечного, а у него самого… Потом он сказал: «А теперь послушайте меня», и все притихли, поняв, что шеф принял свое решение. Оно оказалось настолько неожиданным, что казалось на первый взгляд невыполнимым…

Генон предложил организовать так называемую «информационную блокаду» Подопечного. То есть, не допустить, чтобы он узнал о смерти своей матери. «Да, но как это сделать, шеф?», с недоумением воскликнул кто-то из присутствующих. «А это уже ваша забота, – отпарировал Генон. – Вам, кажется, за это деньги платят, мои хорошие!». «Ну что ж, – сказал другой куратор, – каналы связи Подопечного со своими родственниками мы, конечно, взять под свой контроль сможем, это нам – раз плюнуть… Но как быть, если Подопечный надумает, к примеру, завтра поехать домой, чтобы проведать мать в больнице?». «Значит, он не должен этого надумать, – стоял на своем Генон. – Значит, надо что?.. Правильно, надо внушить ему, что у матери ничего серьезного нет, что речь шла лишь о легком недомогании и что ее уже выписали из больницы». «Хорошо, шеф, – не сдавался куратор-скептик, – мы можем пойти и на это, но ведь, рано или поздно, Подопечный все-таки захочет побывать дома, навестить свою мать, сестру, просто позвонить кому-нибудь из них по телефону, написать письмо и ждать ответа… да мало ли что еще! Как мы тогда сможем обеспечить продолжение розыгрыша Подопечного? А ведь если он узнает, что его… что от него держали в секрете смерть матери, у него может возникнуть ряд неприятных вопросов по поводу Опеки!». И тут Генон сказал то, что до сих пор не приходило, не могло прийти в голову никому из его подчиненных. «Если мы примем решение не говорить ему о смерти матери, – сказал он, – то нам придется идти до конца. Нам придется, мои хорошие, всеми мыслимыми и немыслимыми способами и средствами поддерживать начатую игру. Нам придется придумать что-то такое, что навсегда закроет Подопечному дорогу в родной город. В то же время следует обработать его сестру так, чтобы она никогда не проболталась о случившемся. И в дальнейшем нам постоянно придется поддерживать у Подопечного иллюзию того, что его мать все еще жива, даже если для этого потребуется подделывать ее почерк для отправки писем от ее имени, даже если понадобится использовать актрису с таким же тембром голоса, как у нее, – для обеспечения ее телефонных разговоров с сыном… Если даже нужно будет найти и нанять для выполнения этой задачи двойника покойной – нам придется пойти на это! Потому что иначе…» – тут Генон замолчал, плечи его ссутулились, он сел, ни на кого не глядя и принялся ожесточенно смолить «Герцеговину Флор».

Кураторы сидели, будто пораженные громом. Только теперь они осознали весь размах и значение предстоящей комбинации. И только теперь им стало понятно, что Генон прав, и задача эта не такая уж и неосуществимая. Но, тем не менее, чисто по-человечески каждый из них внутренне содрогался, представив на какую чудовищную ложь придется пойти ради достижения цели Опеки – если у нее, конечно, есть какая-то определенная цель, кроме изоляции Подопечного от бед и невзгод…

Решение, о котором объявил Генон, особенно задело Стабникова. И именно он выступил с гневной тирадой по поводу столь чудовищной лжи, на которую «опекунов» подбивал шеф. Виктор не повторил мне своих тогдашних доводов, но я и сам представлял, о чем мог сказать своим коллегам и товарищам человек, для которого Подопечный был не просто «объектом» операции, а вызывал сочувствие и симпатию.

Главный аргумент куратора Стабникова наверняка выглядел так: ничто на свете не может оправдать подобное надругательство над человеческими чувствами, и допуская негуманность по отношению к Подопечному, мы, опекуны, тем самым бросаем бумеранг, который рано или поздно вернется и уничтожит нас самих. Нельзя, наверняка говорил Стабников, ни на минуту переставать быть человеком, что бы тебе ни грозило!..

– И вот тут Генон взорвался, – сказал мне Виктор (по звукам, сопровождавшим его рассказ, мне было понятно, что он уже не мог усидеть на кровати и кружил, как затравленный зверь, по тесной палате, натыкаясь на стены и койку). – Нет, он не вскочил и не заорал на меня во всю мочь. Он не стал стучать кулаком по столу и хватать меня за грудки. Однако по тону его да по набрякшей посреди лба жиле я понял, что он сдерживает себя лишь неимоверным усилием воли… Генон каким-то невнятным, бесцветным голосом поинтересовался у меня, представляю ли я, что случится, если Подопечного постигнет шок. Я, разумеется, не представлял и представлять не хотел. Тогда все тем же тихим голосом он осведомился, есть ли у меня жена и дети. Вопрос был провокационным: я был холостяком, и он прекрасно знал это… И тут его прорвало. Выпучив глаза и брызгая слюной, он завопил, что нечего тогда и вякать, раз за моей спиной нет дорогих, по-настоящему близких мне людей, и что лично он, Генон, сделает всё, что в его силах, чтобы из-за чьей-то интеллигентской мягкотелости не погибли люди, много людей – возможно, вся страна или даже целый континент!..

Он замолчал. В наушниках моих что-то взвизгнуло, и я сообразил, что это пружины койки простонали под весом тела моего предшественника. Я покосился на наручные часы. Время, которое, по моим расчетам, могло быть затрачено на нашу беседу, подходило к концу.

– Генон не объяснил, на чем основывалась эта его убежденность? – спросил я своего невидимого собеседника.

– Нет… Он сразу замолчал, словно спохватившись, что проговорился…

– Что было дальше?

– Сначала я молчал, – сказал Виктор. – Мы начали претворять в жизнь это безумное решение, и я молчал, как рыба, стараясь загнать свои сомнения вглубь себя. Да, сначала я хотел написать рапорт, чтобы уйти из Опеки, но Генон и слушать меня не захотел. «Это пройдет, мой хороший, – сказал мне он, когда я взял его на абордаж по этому поводу. – Поверь мне, в молодости я был таким же горячим и эмоциональным, как и ты, но с возрастом это проходит. Делай свое дело, и не думай ни о чем». И я молчал… Операция продолжалась, и нам действительно удалось создать у Подопечного иллюзию того, что его мать жива. Средств, конечно, было вбито в это немало, да и штат Опеки за счет дополнительного филиала, который пришлось учредить в родном городе Подопечного, намного расширился.

Собственно, я даже не знаю, каким именно способом Подопечного убедили в благополучном исходе болезни матери… этим занимались другие… но в апреле я не выдержал. Последней каплей, переполнившей мою чашу терпения, стало сообщение Генона на очередном совещании кураторов о том, что Подопечного решили женить на нашей сотруднице, дабы взять его под более надежный контроль. И тут я понял…

Сказав "а" в случае с матерью Подопечного, Генон был намерен произнести не только "б", но и весь оставшийся алфавит. Этот гигантских масштабов обман Подопечного окончательно развязал нашему шефу руки, и раньше-то не отличавшемуся прочными моральными устоями. Отныне Подопечный был обречен на вечный обман. И еще я понял, что Опека – самое проклятое занятие на свете!.. Да, она обеспечивает тому, на кого она направлена, почти райское, безмятежное существование. Но за всё приходится платить, так что за отсутствие несчастий Подопечному придется заплатить незнанием истинного положения дел, и эта участь суждена ему без его согласия до самого конца его жизни. Если, конечно, ему когда-нибудь позволят умереть… И тогда я решил: пусть меня за это убьют, пусть даже это принесет несчастье многим людям, но я должен открыть парню глаза на Опеку. Я должен спасти его для него самого. Я решил ему рассказать всю правду о нем. И о нас, опекунах, – тоже…

– Не страшно было? – спросил я.

Он помедлил с ответом.

– Нет. Хотя, как ни странно, я верил Генону. Понимаешь, я допускал, что Опека имеет огромнейшее значение. Возможно, что в результате моей авантюры действительно кто-то пострадал бы… И не знаю, поймешь ли ты меня, Кирилл, и будешь ли ты разделять мою точку зрения, но я взял на себя смелость считать, что даже если от этого обычного, на первый взгляд, парня в мире что-то зависит, то он должен знать об этом, и никакая Опека не сможет и не должна снимать с него ответственности за судьбы людей… – Виктор закашлялся и снова умолк.

Еще двадцать минут…

– Значит, это ты назначил Подопечному встречу на скамейке в сквере в апреле этого года? – спросил я.

– Да, это был я. Кстати, он не был особенно удивлен: ведь, как-никак, я уже перешел для него в ранг старого знакомого. Главное было – придумать предлог для нашей встречи. Но я не ломал голову. Я просто сказал ему, что могу поведать нечто важное…

– Ну и?..

– Я многое не успел сказать ему, – глухо проговорил Виктор. – Только про мать – собственно, с этого я и начал наш разговор. Я даже не знаю, поверил ли он мне…

Видимо, этот старый лис Генон давно держал меня под наблюдением, и наш разговор с Подопечным прослушивался с самого начала… Когда люди, которые вели меня, убедились, что я раскрываю Опеку, им пришлось вмешаться в наш разговор, а времени на обеспечение секретности этого вмешательства уже не было. Как потом мне сказал Генон, я должен благодарить судьбу за то, что меня вообще оставили в живых, хотя могли бы применить, скажем, снайперскую винтовку или изобразить из себя случайно заглянувшую в сквер группу пьяных «отморозков», вооруженных заточками… Во всяком случае, чту именно против нас с Подопечным применили и как это сделали, я до сих пор не знаю, но, судя по эффекту, это была какая-то химия психопаралитического действия. Лично я очнулся спустя неделю уже здесь…

Он-то что-нибудь помнит о нашем разговоре?

– Ноль целых, хрен десятых, – сообщил я. – Они преподнесли ему этот случай так, будто бы он был найден в нетрезвом состоянии, сильно простыл, и под этим соусом его поместили в больницу… Ложные воспоминания, ты сам знаешь, они это умеют.

– А потом, в больнице, его, значит, обработали амнестетиками, – заключил Виктор.

– Ты мне вот что скажи, Кирилл… Как он сейчас, наш Подопечный?

– Всё хорошо.

– Всё хорошо, – медленно повторил он. – Значит, Опека продолжается?

Я понял скрытый смысл его вопроса: "Значит, я напрасно пожертвовал собой?

Значит, мне так и не удалось ничего изменить в этом мире? Значит, я проиграл в борьбе с Опекой?".

– Виктор, – сказал я («Двенадцать минут, не больше»), – у нас мало времени…

Значит, ты не знаешь, чем Подопечный был так опасен?

– Нет, – с горечью сказал он. – Если б знал – разве я бы скрывал это от тебя?..

Вообще-то, погоди-ка!

Он опять надолго замолчал, и на этот раз я не решался его окликнуть, хотя часы тикали у меня на руке, как мина замедленного действия.

– Вспомнил, – наконец, сказал Стабников. – Однажды при мне Генон назвал нашего общего знакомого «детонатором».

– «Детонатором»? – переспросил я. – Как это понимать? Он что, – живая атомная бомба, что ли?

– А черт его знает! – откликнулся Виктор. – Я думаю, что в данном случае слово «детонатор» означало…

Голос его внезапно оборвался, в наушниках раздался какой-то странный звук, а потом всё стихло.

Я невольно подергал контакты наушников, зачем-то постучал по корпусу приемопередатчика, но связь не восстанавливалась. На мои обращения "Виктор!

Виктор! Стабников, отвечай!" –никто не отвечал. Микрофоны были, несмотря на их миниатюрность, весьма чувствительными, но, сколько я ни прислушивался к тишине, никаких звуков до меня из палаты номер двадцать один не доносилось.

И тут спина моя мгновенно как бы покрылась инеем. Я вспомнил недавние слова Стабникова: «Этот старый лис Генон давно держал меня под наблюдением»… Значит, это был испытанный прием нашего общего шефа: когда кто-то вызывал у него хоть малейшее подозрение, за ним устанавливалось наблюдение с применением спецсредств – «клопов», «жучков» и прочего шпионского спецбарахла. Не это ли произошло и со мной? Неужели Генону удалось проследить мой путь к Стабникову, подслушать нашу беседу (это было бы, в принципе, нетрудно), а в решающий момент, когда мой предшественник вот-вот мог бы открыть кое-какие секреты, убрать его с помощью своих агентов-ликвидаторов из числа персонала лечебницы? Неужели я допустил какую-то оплошность, которая привела к гибели Виктора?!..

Я судорожно огляделся по сторонам, словно ожидал узреть в непосредственной близости от машины физиономию Генона. Но вокруг, естественно, всё было тихо, спокойно и не свидетельствовало о том, что за мной следят. Еще бы: чего-чего, а опыта «наружки» моим коллегам было не занимать: столько лет Опеки оттачивают филерское мастерство до блеска.

Рука моя уже потянулась было к ключу зажигания: если за мной все-таки следили (а теперь я уже не сомневался в этом), то не стоит ожидать, пока мною займутся вплотную. Но я сумел превозмочь этот импульс. Немедленное бегство ничего мне не давало. Разве что я не был бы пойман на месте преступления с поличным – вот и всё, однако для Генона хватило бы и данных радиоперехвата. Между тем, я хотел узнать, что там случилось с Виктором: до того момента, когда сиделка Римма принесет ему поднос с ужином, оставалось всего несколько минут.

Ровно через семь минут в наушниках послышался легкий скрип открываемой двери, стук каблучков дамских туфелек и веселый женский грудной голос:

– Эй, Стабников, ваша мама пришла, вам пожрать принесла!

Римму я имел возможность лицезреть пару раз. Это была статная пожилая женщина с унтерскими повадками. Именно таких, наверное, имел в виду Некрасов, когда писал:

«Коня на скаку остановит…».

Виктор не откликнулся на слова медсестры, и она воскликнула:

– Тебе что, сон дороже еды, что ли? Вставай давай, ишь разлегся, как Иванушка-дурачок на печи!

Видимо, Стабников лежал на кровати, раз она приняла его за спящего. Может быть, Римма потрясла своего подопечного за плечо, чтобы разбудить его, потому что в следующий момент она почуяла что-то неладное и изменившимся голосом неуверенно спросила:

– Эй, ты что, притворяешься? Стабников!!!

Я закусил губу. Все было ясно.

Раздался звон подноса, полетевшего на пол вместе с тарелками, и тут же завопила Римма:

– Коля! Коля! Быстро в двадцать первую – здесь этот придурок коньки откинул!..

* * *

Был в те времена уютный бар совсем рядом с выходом из метро «Тургеневская».

Название его было вызывающим лишь для тех, кто либо знал латынь, либо разбирался в медицинской терминологии: «Анус». Он был открыт до полуночи, и в нем постоянно, даже в солнечный день, благодаря не только толстым черным портьерам, но и деревянным декоративным щитам на окнах, царил полумрак, навевающий ассоциации с бомбоубежищем, воем сирен воздушной тревоги снаружи и стуком метронома. К числу прочих достоинств бара относился также тот факт, что его таинственные хозяева плевать хотели с высокой колокольни на антиалкогольную компанию и в любое время дня и ночи обслуживали клиентов любыми горячительными напитками (съестного здесь, правда, кроме шоколада и соленых орешков никогда не водилось, так что желавший плотно откушать был обречен на голодную смерть). Как ни удивительно, но за полгода в «Анус» еще не нагрянула ни одна проверка, и отсутствие «стука» властным инстанциям объяснялось очень просто: в бар пускали только своих, проверенных и испытанных клиентов, причем не обязательно богатых.

Каждый из завсегдатаев отличался каким-нибудь безобидным чудачеством. Был среди них, например, тип не то по кличке, не то по имени Ливерий, который после энного коктейля «Северное сияние» выбирался к стойке и начинал кривляться под музыку, изображая балетные па (по слухам, ранее он числился в труппе Большого театра одним из лучших балерунов). Бармен Агаф специализировался на карточных фокусах.

Отдельным клиентам предлагалось угадать, откуда Агаф достанет загаданную карту, и если это все-таки случалось, счастливчик вознаграждался бесплатной порцией самого дорогого коньяка. Я полюбил это место за то, что здесь не было, как в других московских заведениях этого рода, атмосферы кичливого разгула и плохо скрытого разврата. Нет, девицы, зарабатывавшие себе на жизнь по ночам, бывали и здесь, но все они были какие-то не от мира сего и могли запросто побеседовать с тобой, скажем, о Кафке или о Германе Гессе…

Именно в «Анус» я направил стопы в тот холодный ноябрьский вечер, едва отделался от чужой машины, превращенной мною в пункт связи с пациентом спецлечебницы АЧ 3316/28 Виктором Стабниковым. Был уже девятый час, а ровно в полночь я должен был, как делал это ежедневно, заступить на очередное дежурство в стенах неуютной и холодной квартиры, принадлежащей не мне, а Опеке.

Меня привело в бар не желание выпить за упокой моего предшественника или, точнее, не только оно… Определенный этап моего тайного расследования был завершен, и теперь следовало хорошенько подумать над тем, какие выводы можно было из него извлечь.

Через два часа я спохватился, что коктейль, который я заказал, придя в «Анус», так и стоит передо мной нетронутым и что я совсем не слышу ни музыки, ни жужжания голосов за соседними столиками. Я поднял голову, и на меня тут же обрушился водопад звуков, а по глазам стегнул луч из цветомузыкального устройства над стойкой бара. Оказывается, все это время я провел почти в полной «отключке», сосредоточенно размышляя над тайной Опеки.

Я залпом осушил коктейль, расплатился с Агафом и поехал к себе на «Авиамоторную».

Без пяти минут двенадцать я открыл дверь своей квартиры и ввалился в тьму прихожей. Машинально насвистывая модную песенку «Эх, напрасно, тетя, вы лекарство пьете!», прошел на кухню, поставил на плиту чайник, открыл кран и умылся прохладной водой.

– Вообще-то культурные люди умываются в ванной, – вдруг ехидно произнес за моей спиной чей-то знакомый голос.

Еще в номерной «учебке» инструкторы отмечали высокую скорость моей реакции, но сейчас мне удалось вовремя обуздать свое инстинктивное намерение не оборачиваясь ударить назад пяткой ноги и одновременно, падая вбок, швырнуть в говорившего увесистую глиняную тарелку, вот уже два дня грустно торчавшей в немытом состоянии на столе рядом с раковиной. Вместо этого я шумно высморкался под струей воды и только потом пробурчал:

– Если бы эти культурные люди прожили, как я, пятнадцать лет в условиях коридорной системы, они бы тоже заимели такую дурную привычку: ванная-то в «коммуналке» бывает постоянно занята…

Вытерся и не торопясь повернулся. Опираясь плечом на дверной косяк, как ни в чем не бывало передо мной стоял сам Генон. Скорее всего, он явился сюда раньше меня: брызги грязи на его ботинках уже успели высохнуть. Наверное, сидел в темной комнате и поджидал меня, как паук муху. Шляпы на моем шефе не было – значит, внизу его ждала машина, – но на сложенные на животе руки был небрежно наброшен свернутый вдвое потертый темно-синий плащ.

Мне было от чего похолодеть, и я невольно пожалел, что секунду назад сдержал свои агрессивные инстинкты, так глупо не использовав фактор внезапности. Слишком красноречивым был этот плащ на сложенных вместе руках…

Генон усмехнулся:

– Угостишь чайком-то, а? – Не меняя положения рук, шагнул и присел на табурет возле стола, привалившись спиной к стене.

В голове моей промелькнуло: «Ну вот, допрыгался, шерлок холмс задрипанный?» – но потом я разозлился на себя: а что такого криминального я совершил?! Прислушался к окружающей тишине: вроде бы мой шеф был один, хотя те, что прикрывали его, вполне могли сидеть в засаде в соседней квартире, наблюдать за нами через объектив микровидеокамеры и держать наготове гранату с нервно-паралитическим газом, чтобы в случае чего закинуть ее в вентиляционный «стояк»…

Между тем, чайник вскипел, я заварил чай, стараясь унять дрожь в руках, и налил своему шефу большой бокал в красную горошину. Мне было интересно, какой рукой он возьмет бокал: правой или левой. Хотя, разумеется, значения это не имело: человек с подобным опытом обычно одинаково хорошо стреляет с обеих рук.

Но Генон лишь жадно покосился на бокал, как петух на большое аппетитное зернышко. Он явно прибыл без предупреждения не для того, чтобы попить крепкого свежего чая в моей компании, и не очень-то скрывал этого.

– Ты, я вижу, мой хороший, – любитель подышать свежим воздухом перед сном, – наконец сказал он.

– Перед дежурством, – уточнил я. – В ноль часов начинается моя смена. Так что, если меня вдруг выдернет из этого уютного гнездышка оперативный диспетчер, не поминайте лихом – служба есть служба!..

– Да-да, я и запамятовал совсем, – притворно запричитал Генон, по-прежнему не трогая бокал с чаем. – Но вернемся к твоему вечернему моциону. Один прогуливаешься или?..

– Или. Есть тут у меня один старый знакомый, – подхватил я в тон своему шефу.

Мне уже окончательно стало ясно, что Генон в курсе всех моих похождений. – Забавный мужик, много интересных вещей рассказывает… Например, про то, чем мы с вами занимаемся. Я, конечно, и сам кое-что уже скумекал, но лишний раз убедиться в своей правоте не мешает.

Лицо моего шефа не изменилось. Он лишь уставился в пол, да пожевал губами – совсем, как Броневой-Мюллер в знаменитом телесериале о Штирлице.

– Ну и чем же мы с тобой занимаемся? – необычайно серьезным тоном осведомился он, и я понял, что настал решающий момент наших взаимоотношений. Правда, непонятно было, какой же будет развязка, и повлияет ли на нее правильность тех выводов, к которым мне удалось прийти.

– Мы удерживаем мир на краю пропасти! – не удержался я от эффектного заявления.

– М-да, – промямлил Генон не поднимая глаз, – сказано красиво. А если конкретнее?

– У вас чай совсем остыл, – ехидно заметил я. – И потом, это будет долгая история, а меня могут в любой момент вызвать…

– Ну-ну, не держи меня за идиота, – возразил Генон. – Прежде чем нанести тебе визит, я предусмотрительно распорядился о том, чтобы оперативный диспетчер на тебя этой ночью не рассчитывал.

Естественно! Ведь направляясь ко мне, ты уже знал, что оставлять меня в живых теперь нельзя.

– А за чай не беспокойся, – продолжал шеф, – просто я не люблю обжигаться…

Итак?

Делать нечего, придется выложить ему всё, как на духу. Обидно, конечно, что некому будет восхититься моими выкладками.

– В этой истории, – начал я, – я несколько раз сворачивал с верного пути в тупик. Сначала я задался вопросом: по какой причине мы опекаем нашего Подопечного с таким размахом и тщательностью? Но ответа на него не было видно.

Тогда я решил зайти с другого конца и стал разыскивать того, на чье место вы меня взяли…

– Подожди, подожди, – остановил меня Генон. – Это что же получается: ты не прислушался к моей рекомендации не совать нос в тайны Опеки?

– Виноват, шеф, – дурашливо приняв стойку «смирно», доложил я. – Не велите казнить, велите миловать!..

– Умгу, – промычал Генон с непроницаемой физиономией. – Продолжай.

– Размышляя над Опекой, я, конечно же, не мог оставить без внимания личность и биографию Подопечного. Я безуспешно ломал голову над тем, как отдельные события в его жизни соотносятся – или могли бы соотноситься с деятельностью нашего Комитета. Но у меня ничего из этого не вышло. Потом я перевернул эту связь вверх тормашками и стал гадать, какие поступки Подопечного могли заинтересовать нашу контору, но и эта метода была обречена на неудачу… И только сегодня – а вернее, уже вчера, – поправился я, глянув на часы, – меня наконец осенила неплохая мысль.

Тут я не сумел удержаться от театральной паузы, в ходе которой отправил в рот конфету из вазочки и запил ее несколькими большими глотками чуть теплой жидкости. Генон терпеливо следил за моими манипуляциями, хотя чувствовалось, что он был бы не прочь сейчас взорваться и поставить меня на положенное подчиненному место.

– Разгадка этого ребуса, оказывается, крылась в соотношении некоторых фактов, имевших место в жизни Подопечного, и тех событий, которые происходили в то время в нашей стране. Хронологическая связь была безупречной! Стоило мне обратить на это внимание, и клубок стал распутываться сам собой… Возьмем, например, тысяча девятьсот восемьдесят второй год, ноябрь. В это время наш Подопечный переживает разрыв со своей первой любовью – труженицей-лимитчицей Наташей, что родом из Тамбова. В его досье детально зафиксировано, как он мучался, переживая несчастную любовь, я не буду на этом останавливаться… А что в ноябре восемьдесят второго случилось в нашей стране? Какое крупное событие? Правильно, умер Брежнев. Случайное совпадение, скажете вы? Не может быть никакой корреляции, скажете вы? – (Генон отвернулся и стал смотреть в угол). –Что ж, посмотрим, что было дальше… А дальше был восемьдесят третий, когда наш Подопечный осваивал африканские просторы, и именно в те дни, когда он корчился в очередном приступе малярии, в той стране, где он был, начинается крупная распря, постепенно приобретшая масштаб гражданской войны. Возможно, кто-то из вас сперва обрадовался: вот и найден способ нейтрализации опасности, исходящей от «детонатора» – убрать его подальше от наших границ, и пусть с ним бедствуют те, кто его приютит. Может быть, я ошибаюсь? Хотелось бы верить… Но горячие головы быстро остыли, потому что Подопечный не успел вернуться после африканской стажировки, как опять пришлось хоронить Генсека. Год восемьдесят пятый: командировка в Каракумы, где для нашего студента открылся простор по части депрессии и отрицательных впечатлений – и вновь умирает главный руководитель партии и государства… Отныне даже самые завзятые скептики притихли и поверили в то, что удаленность Подопечного от столицы нашей Родины никакого значения не имеет, он все равно продолжает неизвестным образом вызывать социальные катаклизмы. Впрочем, прошло не так много времени, и оказалось, что бедствия, которые несет Подопечный советскому народу, отнюдь не сводятся к сфере политики.

Когда в результате предательства моего предшественника Виктор Стабникова Подопечный узнал не только о смерти своей матери, но и о том, что он находится под невидимым, но герметичным колпаком Комитета то никакой химиотерапии не хватило, чтобы изгнать из его подсознания горечь этих открытий. Это было в апреле восемьдесят шестого, и через несколько дней грянул Чернобыль… Я специально привожу только самые крупные примеры, хотя были и менее впечатляющие события, странным образом совпавшие с потрясениями в жизни Подопечного. И потому мы так возимся с ним, что он – это своего рода детонатор, который, срабатывая, – а срабатывает он, очевидно, тогда, когда этому типу очень хреново! – нарушает некий природный баланс… можно назвать это как угодно, суть от этого не изменится… и тогда происходят страшные катастрофы и бедствия в нашей стране…

А теперь можете сколько угодно твердить мне, что все это – плоды моего больного воображения, а на самом деле все куда проще и банальнее. Можете сказать, Генон, что я начитался бульварной фантастики и что моим рассуждениям – грош цена, потому что они бездоказательны. Наконец, вы можете ничего не говорить, а вытащить пистолет из-под плаща, которым вы так старательно прикрываете руки и разрядить в меня всю обойму. Я наверняка стал проблемой для вас, а пуля, по-вашему, решает любую проблему: нет человека – нет и проблемы…

Мышцы мои были сведены судорогой в бесчувственный комок, в горле было сухо и горько. Я понимал, что теперь, когда я открыл Генону все свои карты, моя песенка спета, и бесполезно дергаться, чтобы пытаться уйти от наказания за излишнюю резвость. Сейчас, вот сейчас он нажмет на курок, и я не расслышу звука выстрелов – не потому даже, что пистолет у него наверняка оснащен надежным глушителем, а потому, что стрелять он будет мне наверняка в лоб, и прежде чем мозг мой успеет воспринять акустические сигналы, он разлетится на множество мелких окровавленных кусочков…

– Ты действительно сам допер до таких выводов или это раскололся Стабников? – осведомился Генон.

– Бросьте притворяться, шеф, – сказал я устало. – Вы же прекрасно знаете, что Стабников не мог мне рассказать ничего подобного, потому что не был посвящен в секрет Опеки. И не говорите мне, что вы случайно заглянули ко мне на огонек именно сегодня. Просто-напросто вам уже доложили, что несколько часов назад Стабников дал дуба в психлечебнице… Нет-нет, разумеется, вы его не убивали. Ни сами, ни с помощью своих людей в лечебнице. Достаточно было закодировать его подсознание особым образом, и ключом, запускающим механизм остановки сердца, явилось слово «детонатор». Просто, эффективно и надежно. Только так с минимальными затратами можно было избежать разглашения Стабниковым секретов.

Однако, как видите, мне хватило всего одного слова, чтобы связать концы с концами. По-вашему, я вбил себе в голову всякие глупости и пытаюсь морочить голову вам, честному полковнику госбезопасности? По-вашему, я заблуждаюсь?

– Да, – со странной интонацией проговорил Генон. Глаза его блестели. – Разумеется, ты заблуждаешься, Кирилл. Но только в деталях. А что касается общей схемы – тут ты попал в точку. – Он тяжело вздохнул, словно сожалея, что придется убить такого неглупого, но не в меру ретивого подчиненного. – Что ж, поздравляю тебя. Ты неплохо справился с этой задачей, а значит – заслуживаешь… – Он скинул с рук плащ и сделал эффектную паузу. – Нет, не пули в лоб, как ты предположил, мой хороший. Во-первых, ты заслуживаешь, чтобы я рассказал тебе все об Опеке. А во-вторых, ты заслуживаешь повышения. Разумеется, в нашей системе координат. Так что через несколько дней готовься, мой хороший, заступить на дежурство. На этот раз – оперативным диспетчером… А сейчас давай-ка мы с тобой выпьем за это! Но только не чаю…

В руках моего шефа оказался вовсе не пистолет. Там была коробка с французским коньяком «Наполеон». Причем, как впоследствии выяснилось, вовсе не отравленным мгновенно действующим ядом…

Эпизод этот мне запал в память даже не потому, что доставил мне неприятные эмоции. Просто тогда Генон в первый раз назвал меня по имени, а это означало у него высшую меру поощрения.


Владимир ИЛЬИН ПОЖЕЛАЙТЕ МНЕ НЕУДАЧИ | Пожелайте мне неудачи | Часть 2 ОХОТА НА ОХОТНИКА (Год 1994)