home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть 2

ОХОТА НА ОХОТНИКА (Год 1994)

Какое-то неприятное ощущение кольнуло затуманенное сном сознание и потащило меня огромным воздушным пузырем из глубины, где было так легко, свободно и приятно парить, на поверхность. А поскольку я знал, что на поверхности меня поджидает суровая, грубая реальность, от которой не спрятаться, сколько ни натягивай одеяло на голову, то ощутил такое чувство, которое, наверное, испытывает наркоман, когда действие «кайфа» кончается. И оказался прав: неприятное ощущение оказалось настойчивым звонком телефона.

Было всего пять утра, и за окном еще царила колючая мгла, раздираемая порывами ледяного февральского ветра.

В голове еще теснились обрывки сновидений, но рука уже автоматически сорвала трубку «Панасоника», потому что так рано мне могли звонить только из отдела. Не дай бог, что-то отчебучил наш Подопечный!..

Но я ошибся. Звонили мне по межгороду, и это была мама.

– Сыночек, здравствуй, – заискивающе сказала она, едва я пробурчал в трубку нечто нечленораздельное. – Как ты там? Я тебя не разбудила?

– Все нормально, мам, – с невольной досадой ответил я. – Что-нибудь случилось?

– Да не то чтобы случилось… Ты уж извини, что я тебя так рано беспокою. Я вообще-то не хотела звонить, да Анна-Иванна уговорила меня, ты же знаешь, сыночек, какая она настырная…

По опыту телефонных переговоров я знал, что вступление у мамы могло затянуться надолго.

– Ма, нельзя ли короче? – перебил я ее, чтобы упредить подробный пересказ всех перипетий взаимоотношений матери с соседкой-подружкой. Наконец после очередной порции причитаний и отклонений от сути дела я уяснил причину столь раннего звонка матери.

Вот уже несколько лет моя родная старушка страдала варикозным расширением вен.

Болезнь зашла достаточно далеко, многочисленные операции не помогали, и на ногах у матери появились язвочки, причинявшие ей жуткую боль и массу неудобств. Ходить становилось все тяжелее, и когда нужно было что-то купить, приходилось матери просить об этом все ту же Анну-Иванну. Недавно врач, который время от времени звонил матери ради консультаций или просто узнать о ее самочувствии, сказал ей, что в Москве появилось в продаже новое средство, которое, по рассказам, обладает феноменальной эффективностью в борьбе с варикозом. Средство было импортным, дорогим и редким, так что в провинции за ним было даже бессмысленно гоняться. В связи с этим суть маминой просьбы заключалась в том, что нужно было разыскать в столичных аптеках данное лекарство, разыскав – приобрести в особо крупных размерах, а затем отправить егодомой, но не по почте, а через племянника все той же Анны-Иванны, который работал проводником на железной дороге и как раз сегодня вечером должен был отбывать из Москвы в наш город… Я мысленно ругнулся, потому что не далее чем через два с половиной часа я должен был заступить на очередное дежурство.

Но, разумеется, отказать маме я не мог и потому торжественно поклялся сделать все, что в моих силах, чтобы выполнить ее поручение.

Продолжать спать не имело смысла ввиду того, что до звонка будильника оставалось всего четверть часа, и я в порыве мазохистского самоистязания решительно отбросил в сторону тонкое японское одеяло с электроподогревом…

Есть в городе Москве одно здание, которое я ненавижу всем своим нутром больше всего на свете, хотя внешне оно представляет собой вполне пристойную конструкцию в современном стиле. Расположено оно через дорогу от выхода из станции метро «Красные Ворота», напротив довольно чахлого скверика, где уныло высится фигура Михаила Юрьевича Лермонтова, обыгранная как «мужик в пиджаке» в знаменитой комедии «Джентль-мены удачи». Если верить стандартной вывеске из черного стекла, то в здании этом расположен «Информационно-вычислительный центр Министерства путей сообщения Российской Федерации». Однако еще Козьма Прутков утверждал, что вывескам не следует верить, и в данном случае он оказался прав, потому что в недрах этого стеклянно-бетонного монстра имеется девятый этаж, доступ на который возможен только посредством лифта. Однако посторонние не смогли бы пробраться в эту святая святых Опеки, даже если бы очень захотели: дело в том, что на панели управления лифтами имеется всего восемь кнопок. Лишь некоторым посетителям Центра известно, что для достижения невидимого девятого этажа следует нажать одновременно кнопки "1" и "8", причем повторить эту операцию дважды. При этом в нашей диспетчерской автоматически зажигаются красные сигнальные лампочки, раздается тревожный звуковой сигнал, и посетителя на всякий случай встречает с оружием наготове у дверей лифта второй помощник диспетчера.

Ненавижу я это здание по одной простой причине: именно в нем я провожу в последнее время каждые третьи сутки. График жесткий и соблюдается неукоснительно. Из месяца в месяц, из года в год. Только болезнь может освободить от дежурства оперативным диспетчером. Или смерть – причем твоя собственная, а не твоих родных и близких…

Диспетчеры бывают разные. В основном так принято называть эту профессию у транспортников: железнодорожников, авиаторов, моряков. Суть же у всех одна: координировать действия множества субъектов, подчас не подозревающих друг о друге. На сложные траектории перемещения этих субъектов в пространстве цветным пунктиром накладываются временные координаты, и задача одновременного оперирования несколькими величинами требует такого сосредоточения, что любой транспортный диспетчер после дежурства чувствует себя измотанным до предела. Что же говорить тогда о нас, если, в отличие от транспортников, у которых все расписано по графику, нам то и дело приходится импровизировать и на ходу пытаться найти решения для неразрешимых в принципе ситуаций!.. Вот почему сутки после дежурства уходят на то, чтобы отоспаться и восстановить затраченные нервные клеточки. Еще сутки – на личную жизнь, для решения неотложных проблем, а потом – снова в бой. Разумеется, при таком режиме никакой полноценной личной жизни не получается, потому что нет для тебя ни нормальных праздников, ни выходных по субботам и воскресеньям, ни настоящего отдыха… Радость существования постоянно отравляет одна и та же подспудная мысль: послезавтра… нет, уже завтра ты должен будешь опять сесть в мягкое вращающееся кресло в окружении нагромождений спецаппаратуры и на протяжении двадцати четырех часов не смыкать глаз, пытаясь заблаговременно предвосхитить возможные проблемы, но, разумеется, все предугадать невозможно…

Ровно в восемь я принял смену у Миши Чигринова. Подопечный в это время заканчивал дома завтракать. Из книги отчетов о дежурстве я уже знал, что за прошедшие сутки никаких ЧП в жизни Подопечного не случилось. Впрочем, это подтверждалось и сводкой утренних данных о его физиологическом состоянии, снятых с помощью сложнейшей телеметрической аппаратуры. Оставалось лишь надеяться, что и предстоящие сутки обойдутся без сюрпризов.

В восемь ноль три от агентов «наружки» поступили доклады о готовности к сопровождению «объекта».

Я попросил своего помощника Костю Рудавского приготовить мне чашку крепкого кофе, а сам не спускал глаз с экрана монитора «наружки», который транслировал вид дверей подъезда Подопечного. Вот-вот он должен был появиться здесь.

Схема Опеки за многие годы ее осуществления была отработана до мелочей, и пока что все шло по накатанной колее.

В восемь десять Галина сообщила, что Подопечный вышел из квартиры и сейчас появится в поле нашего зрения.

– Какие планы на сегодня? – деловито спросил я, не отрывая взгляда от экрана монитора.

– У меня? – лукаво переспросила она.

– Не притворяйся, Галь, – посоветовал я. – Сейчас я лицо официальное, при исполнении, поэтому твои планы меня интересовать сегодня никак не могут, хотя в любое другое время…

– А я, между прочим, всегда при исполнении, – полушутя-полу-серьезно перебила меня Галина. Она была права, поэтому спорить с ней не стоило. – Ладно, Кир, записывай. После работы он зайдет в сбербанк на Рабочей – пора платить за квартиру. Потом заглянет на Рогожский рынок, чтобы купить там кое-что из продуктов – вы, кстати, помогите там ему выбрать свининку получше, а то он разбирается в мясе, как свинья в апельсинах!.. Так, в прачечную я сама схожу. Ну и вроде бы все… Если, конечно, в последний момент у него не возникнет какая-нибудь очередная авантюрная идея – но тут уж, ребята, смотрите сами в оба.

– Понял, отключаюсь, – сухо бросил я, нажимая клавишу селектора на пульте.

На экране «наружки» двери распахнулись, и из подъезда, как всегда, с озабоченно-рассеянным видом вынырнул Подопечный. И как всегда, огляделся он по сторонам с таким ошарашенно-пришибленным видом, что мне сразу захотелось с презрением сплюнуть. Господи, в который раз подумал я, за что же ты избрал именно этого зачуханного гаврика?!.. Неужели этот тип в полустоптанных ботинках, мятых брюках и обвислом пальто действительно способен причинить людям столько зла? Неужели от такого невзрачного субъекта зависит существование целой страны?..

И, тем не менее, это было так, и я прекрасно знал это. Поэтому погасил крамольные мысли в самом зародыше и принялся осуществлять оперативное сопровождение Подопечного на его пути к многоэтажному бетонно-стеклянному кубу на Шоссе Энтузиастов. В моем распоряжении была аудио-, видео– и компьютерная аппаратура. Моим распоряжениям и указаниям безоговорочно подчинялись десятки лучших агентов. Поэтому лишь непосвященному человеку могло бы показаться, что Подопечному сопутствует удача. На самом деле – это я, плюс воля и усилия множества людей, плюс невероятная слаженность в действиях да тщательно продуманная и годами отработанная организация Опеки, обеспечивали так называемые счастливые случайности для одного-единственного человека.

Не успел Подопечный подойти на остановку – как, повинуясь нажатой мной клавише, к ней подкатил троллейбус двадцать четвертого маршрута. Наш человек, отвечавший за подачу транспорта, не упал в грязь лицом: троллейбус был полупустым, что обеспечивало Подопечному беспрепятственную посадку на мягкое сиденье. Никто не ведал, что столь малое количество пассажиров объяснялось очень просто: предыдущие три остановки машина пролетела на полном ходу, не останавливаясь.

Труднее всего для диспетчеров были именно такие моменты, когда Подопечный оказывался «в людях». Ведь трудно было предугадать, как будет развиваться обстановка и не посягнет ли кто-нибудь на его душевное равновесие или даже физическую неприкосновенность. И хотя на этом же этаже постоянно дежурила группа аналитиков, и «оперативный» в любой момент мог прибегнуть к их услугам, но иногда вмешательство должно было быть решительным и мгновенным.

Как, например, сегодня. Не успел троллейбус доехать до угла Радио и Добролюбовской, как в салон влезла и угрожающе нависла над Подопечным старуха с сумкой на колесиках и огромной волосатой бородавкой на подбородке. Это была явная представительница той категории пенсионеров, которые до девяносто первого года до хрипоты спорили из-за места в очередях за водкой, а после девяносто первого восприняли свободу рынка как возможность спекулировать сигаретами у метро. Еще немного, и бабка обязательно изрекла бы в пространство нечто о наглости молодых, неуважении немощных старцев и о том, что она всю свою жизнь простояла у фрезерного станка. Зная слабохарактерность Подопечного, можно было не сомневаться, что после этого стресс третьей категории ему на сегодня был бы обеспечен. Я только собрался было отдать соответствующее приказание нашим людям в троллейбусе, но те, слава Богу, сами допетрили, что следует нанести превентивный удар. «Садитесь, бабушка», вскочив со своего места, громко сказал Влас Персианцев, сидевший через проход от Подопечного, и старуха, что-то сердито бурча себе под нос и то и дело косо посматривая на Подопечного, взгромоздилась на сиденье. Я облегченно вздохнул.

Но на этом сегодня дорожные передряги Подопечного еще не закончились. Когда он собрался выходить из троллейбуса на конечной, вдруг навстречу в двери ему полез звероподобный верзила в замызганной и распахнутой настежь, несмотря на мороз, куртке типа «Аляска» и без шапки. На робкую попытку Подопечного осудить верзилу тот разверз щербатую пасть и заорал: «Ты чо, не вишь, бля, што я залазию? А?».

Судя по интонации, он горел желанием разогнать кровь в своих жилах, заржавевших от многих запоев, хорошей драчкой, причем неважно с кем, и Подопечный лишь удачно подвернулся ему под руку.

– Влас, – негромко посоветовал я по спецсвязи, – прими меры.

Персианцев согласно кивнул и аккуратно оттер Подопечного в сторону, оказавшись лицом к лицу со щербатым.

– Ох, не люблю я, когда возле меня базар устраивают, – выдохнул Влас. – Может, выйдем, поговорим? – предложил он негромко грубияну. Тот, покачнувшись, замахнулся со словами: «Да я тебя и здесь пришибу, сучара!», но в следующий момент его тело вдруг приподняла над полом и боком вынесла в дверной проем какая-то неведомая сила. А еще через мгновение детина зарылся в заснеженный кювет, дрыгая ногами. Я надавил нужную кнопку, и не успел хулиган выбраться из кювета, как в конце улицы показался милицейский «уазик», мигающий сине-красными маячками.

Я машинально вытер о брюки вспотевшие ладони. Внимательно присмотрелся к Подопечному – вроде бы все в порядке, не успел он воспринять сей инцидент как потерю своего лица, а значит – гибельных последствий нам и здесь удалось избежать.

Больше до самого НИИ ничего страшного Подопечного не подкарауливало. Однако на границе между свободой и служебной территорией его поджидала очередная неприятность. Хорошо еще, что я заранее просмотрел, что творится на проходной: благо, передо мной высился квадратор – целый штабель мониторов, позволяющих непосредственно наблюдать за ключевыми точками.

А на проходной вовсю протекала кампания поимки злостных разгильдяев, то бишь опаздывающих. Лично сам Степан Борисович, отставной полковник Генштаба, а ныне – замначальника отдела кадров, торчал возле турникета с блокнотиком в руке, старательно фиксируя фамилии пересекающих заветную черту позже положенного срока. Поскольку электронные часы показывали, что Подопечный опаздывает на целых полторы минуты, нетрудно было представить, чем может закончиться его попытка просочиться мимо бдительного Степана Борисовича.

Времени для вмешательства у меня оставалось в обрез, поэтому я первым делом науськал Камиля Копорулина, сменившего Власа на троллейбусной остановке, задержать Подопечного во что бы то ни стало на пару минут возле проходной, и Камиль тут же принялся разыгрывать спектакль: гость столицы из солнечного Татарстана спрашивает у прохожего, то есть у Подопечного, как ему найти какой-то переулок, название которого он позабыл, но помнит только, что в начале переулка располагаются бани, а чуть подальше – комиссионный автомобильный магазин, но магазин-то ему, гостю столицы вовсе не нужен, а нужен ему зачем-то Дом культуры шарикоподшипникового завода номер двенадцать (которого, кстати, в природе не существует), и все это действо происходит внешне вполне безобидно, но несколько замедленно, потому что помимо акцента, мешающего понимать торопливую речь приезжего татарина, у последнего наличествует еще и заикание…

А тем временем я набрал нужный телефонный номер и, когда на моем экране вахтер в форменной фуражке поднял трубку, то начальственным голосом небрежно сказал ему:

«Вот что, голубчик… мнэ-э… если Степан Борисович все еще торчит в твоей конуре, дай-ка ему… мнэ-э… трубочку». Но дед-вохровец был не лыком шит, потому что робко попытался уточнить, кто, собственно, спрашивает кадровика. В ответ, естественно, он услышал, сквозь череду эканий и меканий недвусмысленный намек на то, что не его это собачье дело, а если он считает иначе, то завтра может на службу не выходить, а сидеть дома и нянчить засранцев-внуков… Когда трубку взял отставной полковник, мой тон несколько изменился.

– Здравия желаю, товарищ начальник! – с этакой злой усмешкой произнес я. – Полагаю, вам известно, кто с вами разговаривает?

– Нет, – растерянно ответил кадровик. Было видно, что мой напор его смутил.

– Тем хуже для вас, – многозначительно сказал я. – Полковник Сетов, государственная безопасность. – И сделал вид, что взрываюсь: – Послушайте, какого черта, полковник?!.. Какой идиот приказал вам осуществлять эту несанкционированную проверку?! Кому вы подчиняетесь?! Да вы знаете, чту вам за это будет?!

Вся эта вереница риторических, но не лишенных скрытого смысла вопросов, бомбардировала сознание бывшего генштабовца, пробудив в нем отнюдь не самые приятные воспоминания о своей армейской карьере. На экране было отчетливо видно, как Степан Борисович машинально встал во фрунт с трубкой возле уха.

– Но я, – стал оправдываться он дрогнувшим голосом, – видите ли, я… не по своей инициативе…

– Что-о? – уже не сдерживаясь, заорал я. – Ма-алчать! Вы что себе позволяете, полковник?!

– Я… я уже не полковник, – пролепетал Степан Борисович, утерев лоб платком. – Я давно в запасе…

– Тем хуже для вас! – повторил я. – Немедленно отставить эту возмутительную профанацию с проверкой! Вы все поняли? У вас там директором, кажется, Теренецкий?.. – (Это «кажется» обычно действует на таких степанов борисовичей сильнее, чем самая отборная ругань). – Отлично, передайте ему, что это я распорядился прекратить проверку на проходной!..

И я швырнул трубку на рычаг. Степан Борисович потоптался еще некоторое время в вахтерском «аквариуме», а потом медленно почесал затылок и, насупившись, направился к выходу. Проводив его ошалелым взглядом, вахтер пожал плечами и, не обращая внимание на протискивающегося через турникет Подопечного, принялся готовиться к чаепитию.

Я бессильно откинулся на спинку кресла. В горле у меня было сухо и шершаво, будто там застрял невидимый рашпиль.

«Черт бы его подрал, ипохондрика!», как всегда в таких случаях подумал я, глядя хмуро в сутулую спину Подопечного (на территории НИИ наблюдение за ним велось с помощью миникамер, вмонтированных в очки наших людей). Это же надо было природе отколоть такое коленце: человек, от эмоционального состояния которого зависит одна шестая часть света, оказывается, ни много ни мало, самым настоящим неврастеником! И некоторые еще осмеливаются укорять нас за то, что мы-де плохо справляемся со своими задачами, что будто бы Опека не достигает своих целей! Да если бы не Опека, в стране вообще черт бы знает что творилось! Я на миг представил весь тот хаос, который мог бы наступить, если бы мы пустили судьбу нашего Подопечного на самотек, и мне стало очень скверно… Достаточно и того, что происходит несмотря на все наши старания! Это ведь только кажется, что так легко умыть руки и мысленно освободить себя от ответственности за гибель ни в чем не повинных и не знающих о страшной опасности сограждан. Да, ты можешь тысячу раз повторить себе, что ты сделал всё, что мог, и не твоя вина, что получилось так, как получилось, но когда с газетных фотоснимков или с телеэкрана на тебя глянут глаза детей, потерявших отцов и матерей в каком-нибудь очередном спитаке, или наоборот, когда ты посмотришь в глаза матерей, чьи дети погибли, когда автобус, в котором они ехали утром в школу, столкнулся на переезде с товарным поездом, то сознаешь, что грош цена всем твоим попыткам задобрить свою взбесившуюся совесть…

Подопечный тем временем резво преодолел расстояние, отделявшее его от административного корпуса, пересек бодрым шагом лифтовый холл и ворвался одним из первых в очень кстати подоспевший лифт. На шестом этаже он продрался сквозь толпу опаздывающих лаборантов, выскочил из кабины и помчался по коридору к своему персональному кабинету. Куда это он так спешит, ведь часы и так уже показывают начало десятого? Я на всякий случай насторожился.

Вообще-то Подопечного нельзя было обвинить в том, что он портит много крови «опекунам». Не знаю, догадывался ли он о том, что его подстраховывает множество людей и что так называемые «счастливые случайности» на его жизненном пути тщательно продуманы и подготовлены нами, но вел он себя в целом корректно. Так, он никогда не совал свой нос туда, куда другие непременно сунули бы с преогромным удовольствием. Он не был любителем каких-то эксцессов и авантюр, и если он, предположим, утром в выходной день отправлялся в парикмахерскую стричься, то можно было быть уверенным, что он не вернется лишь затемно в положении риз, ссылаясь на то, что совершенно случайно встретил одного своего старого приятеля, с которым пришлось выпить по кружке пива… после двух поллитр водки, конечно. Следить за ним было довольно легко, потому что он был предсказуем, как восход и заход солнца. Даже в октябре кровавом, когда многие любопытные москвичи лезли под самые гусеницы танков, расстреливающих мятежный Белый Дом, и ползали под огнем на асфальтовой равнине близ Останкинского телецентра, Подопечный не рвался стать свидетелем «исторических событий» – правда, благодаря нам, он узнал о попытке переворота лишь тогда, когда порядок был в основном уже наведен, снайперов попереловили на крышах, а Анпилова арестовали…

Но, тем не менее, бывали и весьма неприятные для диспетчеров и прочих членов нашей «команды» сюрпризы. И, видимо, ничего с этим нельзя было поделать, а нужно было только смириться и уповать на то, что и на этот раз все обойдется и пронесет, как проносило раньше.

Действительно, ничего особенного за собой спешка Подопечного, как оказалось, не скрывала. Он отпер дверь кабинета ключом, поздоровался с проходившим мимо сотрудником, вошел и стал располагаться, как дома. В сущности, это и был его второй дом, и мы тоже позаботились, чтобы создать ему более-менее приличные условия.

Раздевшись и погрев руки на батарее, Подопечный включил чайник и уселся за компьютер. Теперь мне можно было расслабиться, потому что я знал: ничего особенного до обеда в НИИ не стрясется, а по своей воле Подопечный едва ли полезет куда-нибудь на чердак, в подвал или в техмастерскую: на технику безопасности, ответственным за которую в своем учреждении он числился, он махнул рукой давно и основательно. И вполне справедливо. Я, например, не мог себе представить, в чем должна была заключаться эта самая безопасность для ученых мужей, которые тяжелее ручки отродясь ничего не держали и что вообще может означать сочетание слов «техника» и «безопасность» в одной терминологической упряжке…

В то же время в душе я отдавал должное этому типу: вместо того, чтобы маяться от безделья и тратить рабочее время на решение своих лично-бытовых проблем, как делают одни, или на бесконечные кроссворды, перекуры, разговоры ни о чем с сослуживцами за чаепитиями через каждые полчаса, как это делают другие, Подопечный все-таки занимался на своем никому не нужном рабочем месте делом. И пускай это было не Бог весть какое занятие, и пусть оно не сулило обществу и самому Подопечному немедленных и значительных выгод, но все же оно требовало определенных затрат умственной и душевной энергии, а я давно пришел к выводу, что лишь те люди достойны уважения, которые не позволяют себе погрязнуть в трясине вечной погони за легкодоступными удовольствиями, не требующими приложения ума, нервов и сил.

С девяносто первого года Подопечный писал прозу. Это был странный сплав реализма и фантастики, и неизвестно, чего было больше. С одной стороны, того, о чем писал наш сочинитель, не могло быть, но с другой – нельзя было утверждать, подобно чеховскому герою, что этого «не могло быть никогда»… Одно время Подопечный тщательно скрывал свое творчество ото всех, даже от Галины, хотя других секретов от жены у него никогда не было: стеснялся, наверное. Однако от нас-то ничего нельзя было скрыть в такой прозрачной жизни, которая была ему уготовлена судьбой и Геноном, и лично я, как и все мои коллеги, прочитывал все опусы писателя-самоучки, едва они выходили из-под его пера. Если бы Подопечный знал, сколько людей обсуждают результаты его литературных опытов, какие страсти порой разгораются во время таких диспутов!.. Я не особенно разбираюсь в литературных тонкостях, но те вещи, которые сочинял Подопечный, меня чем-то неизменно поражали. Едва ли они пользовались бы спросом у читающей публики, если бы он вздумал опубликовать их (правда, с другой стороны, нетрудно предвидеть, что ему наверняка «удалось» бы избежать разгромных рецензий, исходящих ядовитой иронией редакторов и равнодушных выстрелов в упор со стороны снайперов от литературоведения), но в чем-чем, а в ординарности творения Подопечного трудно было упрекнуть. Один его сюжет меня поразил особенно.

… В далеком будущем человечество создало Суперумельцев – роботов, которые умеют делать все. Задача Суперумельцев – оказывать всестороннюю помощь людям. Но проходит несколько веков, и люди начинают понимать, что допустили ошибку, создав тех, кто вместо них выполняет всякий труд, потому что этот путь ведет в эволюционный тупик человечество. Однако Суперумельцы по-прежнему стремятся выполнять свою миссию, ради которой их создали: они-то не виноваты в том, что их помощь уже никому не требуется. Они блуждают в поисках хоть какой-нибудь работы по планете, но так и не находят себе занятия: добрые, бескорыстные, всемогущие, но, увы, такие беззащитные и ненужные. Потом у людей возникает опасение, что, рано или поздно, всесильные роботы начнут хитрить, чтобы хоть как-то пригодиться людям, ведь для этого им надо будет «всего лишь» замаскироваться под людей. А люди всегда боятся тех, кто подделывается под них. И тогда принимается решение: всех Суперумельцев уничтожить… руками самих же Суперумельцев. Просто одному из них надо внушить, что, заманивая в ловушку и убивая своих собратьев, он оказывает неоценимую помощь людям…

Нет, честное слово, если человек пишет такое, то я могу простить ему и невзрачный внешний вид, и слабость душевной организации, и даже получение им государственных денег за безделье на никому не нужной должности!..

По какой-то очень далекой ассоциации я вспомнил вдруг про утренний звонок от матери и решил не откладывать в долгий ящик выполнение своего сыновнего долга…

В конце концов, нам ведь это не трудно, правда? Тем более, на дежурстве в кресле диспетчера Опеки! Да я сейчас обладаю таким могуществом, какое и не снилось никому в этом утреннем, морозном, заносимом легким пушистым снежком городе. Куда там со мной тягаться тем же роботам-Суперумельцам!.. Вот наберу сейчас номер дежурного по Центральному аптечному управлению Минздрава, поставлю задачу, и через час мне задаром, на подносике, доставят самое дорогое и эффективное лекарство от варикоза, которое только существует в мире! Я уже потянулся было к телефону, но призадумался: а куда, собственно, заказывать доставку? Не сюда же, куда вход посторонним строго-настрого запрещен… да и не найдут они несуществующий этаж… Ко мне домой? А смысл какой? Может быть, сразу на вокзал?

А тогда зачем связываться с проводником? Может, лучше пусть сразу перешлют мазь по своим каналам в наш город?..

От раздумий меня отвлек сигнал о том, что к нам пожаловал в гости кто-то из своих. Рудавский пошел открывать, даже не расстегнув кобуры, и был незамедлительно выдран за это вошедшим Геноном. За спиной шефа маячил главный научный консультант Опеки, действительный член всех действующих Академий наук, профессор Ариан Диамидович Гузевский.

Вошедшие уселись по обе стороны от меня и забегали глазами по экранам квадратора. Я предложил им кофе, но они отказались.

– Ну-с, что у нас тут творится? – несколько брюзгливо осведомился Генон.

– Судя по тому, что мир пока еще существует, за время моего дежурства ЧП не случилось, шеф, – доложил я. Кое-кому мой тон мог бы показаться развязным, но начальник у нас был демократичен, начальник наш не любил чинопочитания и верноподданических интонаций. Хотя, если того требовали интересы дела, он мог наехать на любого из нас дорожным катком и с наслаждением расплющить провинившегося в лепешку.

– Ну-ну, – пробормотал он и повернулся к Гузевскому. – Видите, профессор, с какими наглецами мне приходится работать?

Профессор застенчиво осклабился и что-то невнятно изрек. Он был небольшого роста, лысоват, с крупными, прокуренными до черноты зубами. Чем-то он был похож на Господа Бога в известном антирелигиозном кукольном спектакле Образцова. А вообще, только человек с очень большим воображением мог бы принять его за крупного ученого: заношенный до дыр свитер, рубаха в клетку без галстука, мятые брюки, давным-давно потерявшие всякое подобие стрелок, стоптанные ботинки армейского образца. И, тем не менее, именно он был крестным научным отцом Опеки.

Генон рассказывал мне, что благодаря Гузевскому и его великой теории из миллионов людей был вычленен один, который и стал Подопечным, однако в чем заключалась эта методика, я, признаться, до сих пор так и не уяснил: не хватало знаний…

– А если конкретнее? – спросил у меня Генон.

Я описал сегодняшние приключения Подопечного по дороге на работу.

– Кстати, шеф, – в заключение сказал я, – а почему бы нам не организовать нашему другу работу на дому? Ведь тогда можно было бы избежать всех этих треволнений, связанных с перемещением Подопечного по городу…

– Вы посмотрите на него, Ариан Диамидович, – с преувеличенным удивлением протянул Генон, – до чего он додумался! Как все-таки быстро растут кадры!.. Вот мы с вами тут заскорузли умами, зря только свой хлеб едим, а они – молодые, энергичные, инициативные!.. Может, у тебя еще есть какие-нибудь соображения, Кирилл?

– Конечно, – невозмутимо сказал я. Раз уж начинаешь резать правду-матку начальству в глаза, то всегда следует идти до конца, иначе помимо всего прочего тебя еще обвинят и в половинчатости. – Я вообще считаю, что нам пора сменить тактику Опеки. Вы посмотрите на Подопечного, как он живет: хоть и отдельная квартира, но обычная клетка в панельном доме. Машины даже отечественной нет, не говоря уж об иномарке. На две комнаты всего один телевизор!… Да что там говорить о материальном положении – вы ведь даже не позволяете ему ребенком обзавестись! И после всего этого вы хотите, чтобы он чувствовал себя счастливым человеком?!..

Я и сам чувствовал, что меня заносит, но остановиться вовремя не смог.

В диспетчерской воцарилась нехорошая тишина. Рудавский, пробормотав, что пойдет заварит кофе, вовремя ретировался от греха подальше в соседнюю комнату.

– Ну и что вы об этом думаете, профессор? – громко осведомился Генон. На скулах его начинали вспухать желваки: верный признак предстоящей вспышки.

– Видите ли, коллега, – сипло изрек Гузевский, обращаясь ко мне, – вы оказались в плену у довольно распространенного … м-м… заблуждения, свойственного ненаучному подходу к оценке положения человека в мире и обществе. Я не хотел бы показаться чересчур назидательным, но данное заблуждение заключается вкратце в том, что будто бы положительная оценка субъектом своего существования – то есть, так называемое счастье – зависит целиком и полностью от совокупности условий существования. «Бытие определяет сознание», вдалбливали нам в голову на протяжении многих лет, забывая подчас уточнить, что имеется в виду под бытием, а что – под сознанием… Вданном случае существование нашего Подопечного определяется весьма специфичной совокупностью условий, среди которых немаловажную роль играет его неосведомленность об Опеке…

– Я понял, Ариан Диамидович, – довольно невежливо прервал я излияния главного научного консультанта. – Ну, хорошо, вы считаете, что работа на дому, машина – это роскошь, которая даст Подопечному основание догадаться о нашей Опеке… Но ребенок-то здесь причем?

– А вот на этот вопрос тебе отвечу я, – вмешался Генон. – Если бы Подопечный был женщиной, то и тогда мы бы постарались сделать все, что в наших силах, чтобы не допустить рождения ребенка. И не надо считать нас бесчеловечными сухарями, Кир.

Просто-напросто ребенок, помимо тех положительных эмоций, которые он доставляет своим родителям, неизбежно станет причиной для тревоги, страха за его судьбу, а в конечном счете – и лишним объектом для Опеки. Ты вот что пойми, Кирилл: мы ведь не всесильные боги, и наши возможности не безграничны… А родись у Подопечного ребенок – и объем тех средств, которые мы тратим на Опеку, возрастет во много раз!

– По-вашему, бухгалтерский подход к проблеме человека уместен, шеф? – спросил я и тут же понял, что переборщил.

Генон взорвался. Он стукнул кулаком прямо по диспетчерскому пульту, едва не выведя из строя всю аппаратуру, и заорал, что, в конце концов, ему решать, чту Подопечному нужно, а что – нет; что в обязанности диспетчера вовсе не входит решение концептуальных вопросов Опеки и что, самое главное, я упускаю из виду один момент… Тут он замолчап так же внезапно, как и начал кричать.

– Что вы имеете в виду, шеф? – спросил я, тоже начиная злиться.

– Галина, – сказал коротко Генон, и я сразу всё понял и оценил этот аргумент как действительно убойный.

– Простите, шеф, – виновато сказал я, отведя глаза.

– Ладно, – сказал он. – Бог простит… Ты лучше не отвлекайся, Кирилл. Пойдемте, Ариан Диамидович.

Уже у выхода Генон обернулся ко мне и сказал:

– А вообще-то ты идешь по моим стопам, мой хороший. Когда-то и я мучился подобными вопросами…

Уж не знаю, чего больше прозвучало в этот момент в голосе шефа: похвалы в мой адрес или сожаления о том, что люди обречены повторять чужие ошибки…

Когда они ушли, я некоторое время тупо пялился на экраны квадратора, прежде чем сообразил, что меня уже давно вызывает на связь агент номер восемнадцать. Это был один из наших людей в НИИ, где работал Подопечный. Кто это был на самом деле, я не ведал и ведать, в принципе, не хотел: какая мне разница?.. Вообще, у нас много было своих людей в самых разных местах, где имел обыкновение бывать Подопечный, но в НИИ – особенно. Каждый из них имел свой порядковый номер, и все они, наверное, совмещали работу на Опеку с исправным исполнением своих функций в качестве старших и младших научных сотрудников, лаборантов, инженеров-испытателей и прочих штатных единиц.

Агент номер восемнадцать был в состоянии, близком к панике. Через полчаса всех больших и малых начальников собирали на расширенное совещание-летучку с участием директора НИИ господина Теренецкого. Между тем, по сведениям, имеющимся у номера восемнадцатого, на данном совещании заведующий производственным сектором некто Сипайлов должен был выступить с разоблачительной речью, в которой непременно собирался упомянуть с отрицательной стороны и Подопечного. Может быть, никакими оргвыводами этот демарш Подопечному и не грозит, но энное количество нервных клеточек у него наверняка отнимет… Все меры, предпринятые номером восемнадцатым в целях предотвратить критику в адрес Подопечного, результатов не дали, поскольку господин Сипайлов прибыл в НИИ недавно и еще не успел – а может быть, и не захотел уяснить, на каком особом положении здесь находится скромный инженер по технике безопасности. В связи с этим, мне как лицу ответственному и полномочному предлагалось принять соответствующее решение.

Я скрипнул зубами, но вслух заверил номера восемнадцатого, что, конечно же, без внимания его информацию не оставлю. В течение последующих пятнадцати минут я вывел на экран компьютера и тщательно изучил личное дело господина Сипайлова.

Ничего хорошего для себя я там не обнаружил. Судя по его биографии, зав производственным сектором был человеком прямым и принципиальным, и оправдывал свою репутацию правдолюбца несмотря ни на что. За свое пагубное пристрастие к истине он уже не раз был наказан лишением всевозможных премий, увольнением с работы, развалом своей собственной семьи и даже мордобитием, но, видно, испытания только закаляли его характер.

У меня было много разных возможностей заткнуть глотку этому борцу за справедливость на производстве, но я решил выбрать самый верный и быстродействующий способ. Я снял трубку и набрал номер самого Теренецкого.

Однако его на месте не оказалось. Секретарша милым голоском мне сообщила, что еще с утра Павел Александрович уехал в главк и ожидается лишь к самому совещанию. Затем все тем же приятным голосом она осведомилась, кто его спрашивает и что передать, и я вынужден был положить трубку.

М-да, что же делать? Выход напрямую на Сипайлова вряд ли что-то мне даст, наоборот, это может лишь усугубить положение Подопечного: в глазах правдолюбцев телефонные звонки заступников свидетельствуют лишь о том, что в данном коллективе сложилась система круговой мафиозной поруки и коррупции… Но не сбрасывать же этого склочника с лестницы, черт побери, чтобы только помешать ему выступить на совещании!..

А может, организовать неявку на совещание Подопечного?.. Нет-нет, это не годится: потом-то он все равно узнает, каких гадостей про него наговорил Сипайлов. Злые языки передадут, добавив от себя массу такого, чего и не было сказано в его адрес…

Нет, мой хороший, работать надо тоньше, ведь, если верить нашему дорогому Генону, работа у нас филиграннее, чем у какого-нибудь левши, подковывающего блоху!..

Совещание началось вовремя. Теренецкий прибыл из главка к самому началу, так что перехватить мне его не удалось – да я не особенно и старался. Тема, вынесенная в повестку дня, была стандартная: итоги деятельности за минувший квартал и задачи на предстоящий. В прениях каждый из участников получал возможность высказать все, что у него наболело на душе, пожаловаться на отсутствие финансирования и материально-технического снабжения, потребовать расширения штата своего подразделения и пообещать, что в ближайшем будущем, тем не менее, все задачи будут блистательно выполнены. На мой взгляд, в таком же духе совещания в различных организациях нашей бюрократически-производственной страны протекали в течение последних тридцати лет, только раньше выступавшие не обходились без упоминания решений последнего партийного съезда или пленума ЦК, которые, как универсальный ключик, подходили к любой проблеме в жизни общества…

Пока Теренецкий зачитывал, что называется, «с листа» подготовленный ему нештатной референтурой доклад, в зале было тихо, и кое-кто в задних рядах умудрялся даже дремать или просматривать последний номер «Московского комсомольца». Сипайлов же проявлял необыкновенное внимание к докладу начальника.

По-моему, временами он даже конспектировал его. К началу прений он явно налился до краев энергией разоблачительства. Однако, выступавший перед ним начальник исследовательской группы проблем автоматики, человек тишайший по своей природе, вдруг обрушил на Сипайлова град не очень заслуженных обвинений. Что-де с приходом этого человека производство в НИИ окончательно остановилось, что он окружил себя бездарными подхалимами и пьяницами, а всех толковых и непьющих уволил, что он наплевательски относится к важнейшим плановым показателям.

Вследствие этого, по мнению выступающего, под угрозой находится не только план его исследовательской группы, но и весь НИИ как таковой!..

Что тут началось!.. Сипайлов, красный как рак, потребовал слова и полез на трибуну оправдываться. При этом он сосредоточил весь свой полемический заряд на «пресловутой исследовательской группе автоматики», которая вовремя не выполняет свои обязательства, грубо не подчиняется распоряжениям директора и вообще отличается крайней неисполнительностью и стремлением перекладывать вину за свои упущения на других. В зале возник шум, аудитория, почуяв скандал, встрепенулась и разделилась на сочувствующих начальнику группы и на сторонников «производствен-ников». Разумеется, про Подопечного Сипайлов, ушедший в конце концов в глухую защиту, уже забыл напрочь.

Я утер пот со лба.

Совещание закончилось как раз перед обедом, и я «проводил» Подопечного в столовую, распорядился пропустить его без очереди к прилавку раздачи блюд и принял меры к тому, чтобы ему не подсунули вчерашний прокисший соус, гречку с булыжниками на гарнир, и чтобы борщ налили без слоя расплавленного маргарина, неотвратимо вызывающего даже у человека с луженым желудком изжогу первой степени. Слишком свеж в моей памяти был эпизод, когда из-за пустякового расстройства желудка Подопечного рванул газопровод в одной из московских многоэтажек. Людей, к счастью, в доме в момент взрыва оказалось немного, но несколько десятков семей лишились жилья…

После обеда Подопечный вдруг повернул в направлении библиотеки, и я спохватился.

Пускать его туда ни в коем случае не следовало, потому что среди девчонок, работавших в библиотеке, имела место вялотекущая эпидемия какого-то очень уж тяжелого вируса гриппа. Времени у меня было очень мало, и в самый последний момент, когда Подопечный уже собирался толкнуть дверь читального зала, его ухватили сзади за рукав, и он наверняка испытал шок невероятной остроты: перед ним стояла дама ослепительной красоты. С обезоруживающей улыбкой на устах дама обратилась к Подопечному с просьбой показать ей дорогу в приемную директора (которая располагалась в совершенно противоположном от библиотеки крыле здания), и устоять перед этим было бы не в силах любого мужчины, осознающего себя таковым. Подопечный не стал исключением, и проводил даму до самой приемной, а там его уже ждал для пустякового, но продолжительного разговора агент номер девять, так что, когда Подопечный спохватился и глянул на часы, библиотека уже закрылась на двухчасовой перерыв.

Покачав головой, инженер по технике безопасности вернулся в свой кабинет и вновь предался литературному творчеству.

Я перевел дух и решил тоже пообедать. Рудавский, в обязанности которого входило мое всестороннее обеспечение, быстренько соорудил нечто вполне съедобное, и мы с ним неплохо подзаправились. Уже за кофе я опять вспомнил о лекарстве для матери, но мое намерение покончить с этим делом раз и навсегда было парализовано в зародыше грянувшим телефонным звонком.

Это была Лика, которая тут же извинилась за то, что отрывает меня от работы (я тут же оглянулся на ничего не подозревающего Рудавского и плотнее прижал к уху наушник: диспетчерам строго-настрого запрещались личные переговоры по служебным телефонам во время дежурства, и за подобное нарушение от Генона запросто можно было схлопотать нечто похуже строгого выговора), но дело было неотложное. По чистой случайности ей удалось приобрести два билета на вечерний спектакль к Виктюку, и она хотела, чтобы я разделил радость ее приобщения к авангардному искусству. Я попытался объяснить ей, что мысленно я всегда с ней, а вот физически не получается из-за дежурства, но она не восприняла это как аргумент.

«Зайчик, ну попробуй отпроситься, – жалобным голоском принялась канючить она, – ну ради меня… ну неужели ты не можешь?.. ну, один раз всего!» – и так далее, в том же духе. В конце концов, я, не сдержавшись, брякнул что-то слишком крепкое, и Лика попросила не звонить ей больше. Попытки мои достигнуть примирения результатов не дали, и я с чувством глубокого неудовлетворения брякнул сердито трубку на аппарат.

Подопечный на экране сидел в той же позе, что и час назад, и яростно стучал по клавишам клавиатуры. Признаться, я даже позавидовал его работоспособности.

Интересно, что он на этот раз стругает?.. Дадим-ка мы максимальное увеличение…

Я принялся настраивать резкость объектива видеокамеры, что была встроена в толстый гвоздь, на котором висела огоньковская репродукция картины Чюрлениса «Истина», и внезапно обнаружил, что фокусировка разрегулировалась окончательно и бесповоротно. При максимальном увеличении изображение Подопечного, корпящего за компьютером вполоборота ко мне, становилось расплывчато-мутным. Неужели камера ерундит?.. Я повозился с непослушной аппаратурой еще с полчаса, потом плюнул и вернул изображение на экране монитора в прежнее положение. Ладно, при сдаче дежурства надо не забыть сделать об этом запись, пусть техники проверят, в чем дело…

… Все равно я знаю, что за вещь он пишет вот уже третью неделю, подумал я. На этот раз дело там происходит в далеком будущем, когда ученые сделали сенсационное открытие о том, что к Земле из космоса приближается гигантская «черная дыра», жадно пожирающая любую материю, попадающуюся ей на пути.

Катастрофа неизбежна, но наступит она не раньше, чем через тысячу лет, так что перед человечеством возникает альтернатива: либо бросить все силы на строительство космических кораблей, способных эвакуировать землян на одну из пригодных для жизни планет вне опасности, либо… либо жить, как прежде, не думать о том, что ждет далеких потомков, и изо всех сил надеяться, что уж они-то, эти шагнувшие к высотам прогресса потомки, найдут способ избежать гибели… Что-то его в последнее время тянет на глобальные темы, подумал я.

Неужели из подсознания его прорывается инстинктивное ощущение того, что он сам является причиной бед и гибели для сотен тысяч людей? Но если это так, то, значит, мы обречены регулярно гасить в нем это ощущение любым доступным нам способом? Как там сказал профессор Гузевский? Что неосведомленность об Опеке является одним из ключевых условий счастливого существования этого человека, и может быть, он прав, этот академик от системологической астрологии и астрологической системологии, соединенных им в рамках одной теории…

Я бросил взгляд на часовое табло и ужаснулся. До отхода поезда, с которым я должен передать матери лекарство, оставалось всего три часа. Я потянулся было к телефону, но в этот момент по экрану монитора слежения пробежала странная дрожь, Подопечный сладостно потянулся, оторвавшись от компьютера, а потом поднялся и стал облачаться, явно готовясь покинуть рабочее место досрочно. «Да, ему же еще на рынок надо зайти!», вспомнил я. Черт бы их побрал со своей картошкой!..

В последующие три часа у меня не было ни минуты свободного времени, и очнулся я от управленческой горячки весь в поту лишь тогда, когда Подопечный переступил порог своей квартиры, где на нем тут же повисла жена Галина…

* * *

Сдав на следующее утро дежурство Гагику Берулаве, я кое-как дополз до дома на своем «мерседесе», дважды чуть не совершив ДТП с тяжкими последствиями, и тут же завалился спать. Как всегда, чувствовал я себя совершенно разбитым, но в тот день почему-то особенно. Однако выспаться мне не дали.

Около полудня меня разбудил телефон, причем, если судить по его трелям, вызывали меня из Опеки и очень срочно. С большим трудом продрав глаза и подавив в себе мощные позывы к луддитству, я взял трубку.

Это был Берулава, который с большим сочувствием осведомился, не разбудил ли он меня. Когда же я почти искренне пожелал, чтобы вокруг могилы, в которой его когда-нибудь похоронят, однажды вырос частокол из мужских пенисов, то Гагик удовлетворенно поцокал языком, высоко оценив восточную цветистость моих проклятий, и перешел непосредственно к делу.

Дело было довольно скверным.

Во-первых, по неизвестной причине Подопечный сегодня утром изменил маршрут своего следования на работу и, вместо того, чтобы сесть на троллейбус, предпочел добираться до станции метро Красные Ворота, а потом с двумя пересадками на Чистых Прудах и Третьяковской – до Площади Ильича, затратив на дорогу ровно вдвое больше времени, чем троллейбусом.

Во-вторых, на протяжении всего этого вычурного маршрута вокруг Подопечного регулярно мелькало одно и то же лицо, которое усиленно изображало невнимание к персоне Подопечного, но чувствовалось, что именно им-то лицо и заинтересовано больше всего на свете. Люди Опеки, разумеется, пожелали проследить путь незнакомца, но тот, проводив Подопечного чуть ли не до ворот его НИИ, таинственным образом исчез, будто провалился под землю.

И в-третьих, и это было самое сногсшибательное известие, когда Берулава хотя бы профилактики ради решил установить по картотеке личность конкурента Опеки, то оказалось, что речь идет об известном в преступном мире киллере, трудящемуся под полудетской кличкой Дизик.

Картина складывалась четкая, как будто совпали друг с другом разрозненные кусочки детской головоломки, именуемой на западный манер «пазлом»: некто заказал Дизику убийство Подопечного, и тот осуществлял обычную в таких случаях «разведку подступов к объекту». В то же время было весьма вероятным, что Подопечный почувствовал эту опасность или каким-то образом узнал о ней, потому что заметался, пытаясь избежать покушения. Правда, особой паники в его действиях пока не было заметно, но если он действительно переживал чисто животный ужас дичи, то это было еще хуже, чем если бы его прикончили одним выстрелом.

В связи со сложившейся обстановкой Генон приказал Берулаве вызвать на экстренное совещание всех кураторов Опеки.

Совещание началось в час дня в подземном зале заседаний Опеки, вход в который был замаскирован под ржавую железную дверь в стене на станции метро «Октябрьская» с примелькавшейся вывеской «Посторонним вход воспрещен». В качестве информации Генон продемонстрировал нам утреннюю запись эволюций Дизика в близости от Подопечного, снятых скрытой камерой, а заодно и дал его сильно увеличенный портрет. Киллер выглядел интеллигентно и респектабельно. Он был облачен в роскошную дубленку, на голове его красовалась подбитая мехом кожаная шапочка с козырьком, а в руке был изящный пластиковый дипломат стоимостью сто пятьдесят долларов. Если Дизик имел при себе оружие, то оно, скорее всего, лежало у него в дипломате, в красивом футляре, обитом благородным бархатом.

Попутно Генон зачитал нам доблестную биографию нашего нового конкурента, составленную по материалам досье, заведенном на него три года назад, когда Дизик грохнул в Чертаново одного известного «автори-тета». Характерной чертой киллера была исключительная меткость, причем при стрельбе из пистолета. «Авторитета» он убрал одним-единственным выстрелом, когда машина, на переднем сиденье которой рядом с личным водителем восседал «авторитет», выезжала из переулка на широкий проспект. Напротив переулка стоял пятиэтажный «хрущевский» дом, на чердаке которого сидел Дизик. Выстрел его был таким точным, что жена «авторитета», сидевшая за мужем, не пострадала, хотя если бы пуля вошла «авторитету» не в правый глаз, как это случилось, а в левый, то неминуемо пробила бы голову и его супруге… Именно эта меткость и создала Дизику в определенных кругах столицы репутацию надежного человека, когда требовалось кого-нибудь убрать. К тому же, он был умен и хитр, этот Никитин Юрий Петрович, 1961 года рождения, русский, уроженец города Москвы. Все заказы, которые, по оперативным данным, он брал за эти три года, он действительно исполнял четко и с умом. В результате, ни разу не попался ни на месте преступления, ни позже. Более того, он каким-то образом сумел ускользнуть от возмездия со стороны «соратников» своих жертв и от попыток спрятать концы в воду со стороны тех, кто заказывал ему убийства. И уж совсем было непонятно, почему, имея на Дизика столь подробное досье, органы правопорядка не могли арестовать его.

Последнее время он скрывается неизвестно где, пояснил Генон. Меняет города и веси, как перчатки. На него объявлен всероссийский розыск, и портреты его печатаются в газетах, передаются по телевидению и висят на стендах «Их разыскивает милиция» по всей стране от Чукотки до Мурманска. Безрезультатно. А теперь оказывается, что он в Москве, да еще и явно охотится на нашего Подопечного!.. Генон помолчал и осведомился, какие у нас есть вопросы.

Саша Ромицын спросил, есть ли у Дизика родственники и где они проживают. Генон рассказал, что мать Юрия Никитина в настоящее время вместе с третьим по счету мужем живет в городе Долгопрудный, что она не знает и в принципе знать не желает, где может носить ее непутевого сыночка, и что есть основания верить ей, потому что Дизик ни разу не появлялся в Долгопрудном за последние два года.

Больше вопросов не было. Тогда шеф поинтересовался, какие у нас в связи со всем этим будут предложения и идеи. Предложение было только одно: усилить меры по обеспечению безопасности Подопечного, но, естественно, ничего не говорить ему об этом. При первом же следующем появлении Дизика вблизи объекта Опеки задержать его любым способом, вплоть до применения против него оружия…

"Нет-нет, мои хорошие, – взволнованно сказал Генон, – вот этого лучше не надо!..

Мне он очень нужен живым. По крайней мере, в состоянии поведать, кто и с какой целью нанял его для данной работы".

«Что ж, тогда нам, джентльмены, придется стрелять так, чтобы не попасть этому мерзавцу в язык», пошутил наш балагур Валера Багмутов.

«Я вам еще раз говорю, – серьезно повторил Генон. – Никитин мне нужен живым. Где гарантия, что его одного наняли для ликвидации Подопечного? Может быть, вокруг бродят и другие убийцы, только мы их не знаем?»…

«Вы что, шеф, полагаете, что наш Подопечный может заинтересовать кого-то до такой степени?», спросил я.

«А вы нет? – вскинулся Генон. – Кто из вас может выдвинуть правдоподобную версию насчет мотивов, которые могли бы побудить кого-либо на Земле заказать одному из лучших киллеров Москвы убийство инженера по технике безопасности никому не нужного НИИ? Или вы считаете, мои хорошие, что Дизик переквалифицировался из наемного убийцы в личного охранника? Какие версии вы можете выдвинуть по этому поводу?».

Все молчали. Действительно, Генон рассуждал логично. Жизнь Подопечного могла бы заинтересовать кого-то только в том случае, если бы этот «кто-то» знал об его статусе «детонатора». Но если даже каким-то образом и произошла утечка подобной информации, то желать убийства человека, от безопасности и благополучия которого зависит существование целой страны, если не всего мира, могли бы только политические авантюристы, маньяки-самоубийцы или внешние недоброжелатели нашего государства. Первые и вторые отпадали, потому что если бы Дизика послал кто-то из них, то не с целью убить Подопечного, а чтобы захватить его в качестве заложника и затем потребовать от правительства выполнения каких-нибудь крутых требований. Значит, скорее всего, речь могла идти только о внешних врагах.

Правда, и в этом случае оставалось неясным, почему спецслужбы враждебных нам государств решили использовать для убийства Подопечного российского киллера, а не своих тайных агентов, несомненно, более натренированных для подобных миссий.

Не хотели оставить свидетельства своей причастности к этому делу?..

Все эти соображения промелькнули в моей голове в какие-то доли секунды, а потом я поднял, как в школе, руку, прося у Генона слова.

– Я всегда считал, что самая светлая голова из нас – у Кирилла, – сказал Генон с усмешкой. – Что ж, мы слушаем тебя очень внимательно, куратор Сетов.

Стараясь не распространяться, я изложил суть своих мысленных рассуждений и добавил:

– Те, кто нам противостоит, не могли не знать о том, что мы опекаем Подопечного.

Любому профессионалу достаточно было бы чуть-чуть понаблюдать за ним, чтобы убедиться, что мы с него чуть ли пушинки не сдуваем. Из этого можно сделать вывод, что либо Дизик является спецагентом иностранной разведки – кстати, не этим ли объясняются его экстраординарные даже для киллера качества: меткость, неуловимость, умение принимать тактически умные и правильные решения? – либо он подсунут нам специально, чтобы отвлечь наше внимание, пока настоящие убийцы будут выполнять свою задачу… В первом случае мы должны поступить так, как предлагает наш самый мудрый из всех начальников на свете, то есть стараться взять и с пристрастием допросить Дизика, пока он не успел напакостить. Но…

Я заколебался.

– Что, Кирилл? – спросил Генон. – Забыл свою мысль?

– Нет, шеф, – сказал я, отведя взгляд. – Просто я больше склоняюсь ко второму варианту. Мне как-то не верится, что разведчик будет так лезть на рожон, как это делал сегодня утром Дизик. Поверьте на слово бывшему разведчику!..

–… а ныне – сторожу музея КГБ, – под всеобщий хохот завершил мою фразу Багмутов.

Генон тоже снисходительно улыбнулся.

– Смею заметить, – язвительно сказал он мне, – что ты допускаешь одну методологическую ошибочку, мой хороший. По-твоему, если человек работает на иностранную разведку, так он просто обязан быть джеймсом бондом… Нет, Кир, это только в боевиках существуют суперагенты, в жизни всё гораздо проще!

Я смущенно пробормотал, что, конечно, ему как начальнику виднее, и что, конечно же, право решать принадлежит ему, а не нам, и это правильно, но что все-таки я останусь при своем мнении, которое, разумеется, не воспрепятствует выполнению мной любых указаний и приказов…

«Ладно, ладно, – добродушно ответствовал Генон. – Кому-то же нужно быть не согласным со здравомыслящим большинством!»…

После чего мы приступили к разработке конкретных вариантов наших действий в случае повторного появления Дизика в поле нашего зрения.

* * *

Мы удвоили и утроили бдительность, отслеживая Дизика, но его физиономия больше не мелькала в тех местах города, которые мы просматривали не только с помощью своих людей, но и посредством стационарных скрытых видеокамер. Берулаве не стоило завидовать: у него не было ни минуты передышки. В диспетчерской то и дело звонили телефоны, пищали «сотовики», из телефакса непрерывно ползли листы с какими-то данными. Одним словом, «святая святых» Опеки очень напоминала в тот день пресс-центр на Олимпийских играх.

Генон бросил нас, кураторов, на подмогу «провожатым». Все люди уже были оповещены и проинструктированы, но только мы владели информацией в полном объеме.

Лично мне бесследное исчезновение Дизика очень не нравилось. Это было затишье перед бурей. Если учесть методы его работы, этот тип любил нападать на свою жертву из засады с дальнего расстояния. Как бы не прозевать его, подумал я и, повинуясь какому-то неясному ощущению, отправился к проходной, из которой через полчаса должен был выйти с работы Подопечный.

Напротив проходной НИИ автоматики и электроники располагалась трамвайная остановка, поэтому, если преступник задумал совершить покушение здесь, то он должен был выстрелить именно в тот момент, когда Подопечный будет переходить дорогу. Другого такого удобного случая у него больше нигде не будет. В других местах киллеру будет мешать либо кустарник, либо деревья, либо толпы прохожих на тротуаре. Стрелять же в трамвае или в метро означает подвергаться опасности быть схваченным на месте преступления, да и свидетелей там слишком много, которые впоследствии могут опознать убийцу… Нет, чем больше я размышлял, тем все больше утверждался во мнении, что Дизик попытается напасть на нашего инженера возле НИИ – если, конечно, он вообще намерен нападать на него.

Улица, на которой находился институт Подопечного, была не очень широкой и мест для укрытия предоставляла немного. Справа и слева от проходной на протяжении добрых сотни метров тянулся глухой бетонный забор. На другой стороне улицы никаких зданий не было, поэтому Дизик не мог спрятаться где-нибудь на крыше или на чердаке, как любят поступать в таких случаях киллеры. Оставались естественные укрытия в виде деревьев в чахлом скверике и машины на стоянке, которая находилась метрах в пятидесяти от проходной, чуть наискосок от нее. Сквер я исключил сразу: не то было время года, чтобы человек в нем мог остаться незамеченным. Если только, разумеется, он не затаился под снегом наподобие фронтового снайпера…

Значит, оставались самые надежные и естественные в городских условиях укрытия: машины. На стоянке их было десятка два, и все они были легковыми. Кабины их были пусты. Однако на проезжей части, притулившись к обочине, торчало еще несколько машин, причем среди них были и грузовики, и минифургоны, в кузове которых вполне мог сидеть сейчас Дизик со снайперской винтовкой, оснащенной хорошим прицелом, и с комфортом готовиться к решающему выстрелу. Не могу же я проверять все грузовики: ведь таким образом я сразу выдам себя своему невидимому противнику. Я неторопливым шагом прошел вдоль бетонной стены сначала в одну сторону, потом в другую. Посмотрел на часы. Опять неспешно двинулся, заложив руки за спину, по тротуару. Если киллер сейчас наблюдает за мной, пусть слегка понервничает, гадая: действительно ли я жду кого-нибудь, кто должен выйти из проходной, или же пытаюсь засечь его, затаившегося в своем укрытии.

Я знал, что, в сущности, вступил в неравное противоборство с моим противником.

Во-первых, я его не вижу и даже не знаю, здесь ли он сейчас и собирается ли он стрелять. Во-вторых, вариантов нападения на Подопечного настоящий профессионал даже при этих скудных декорациях мог бы придумать тысячу, и я никак не смог бы воспрепятствовать реализации его замысла, если только убийца, конечно, не встанет посреди тротуара с автоматом наизготовку. Единственный способ как-то помешать предстоящему покушению – это попытаться заранее разгадать, что же задумал киллер. Для этого волей-неволей нужно раскинуть мозгами, хотя думать в условиях цейтнота и стресса никому не хочется…

… Значит, исходим из того, что киллер сейчас лежит на полу или на сиденье машины и наблюдает за обстановкой через заранее просверленную дырочку. Стоит показаться Подопечному из стеклянной будки проходной – и он мгновенно заведет мотор, промчится на скорости по дороге и стрелять в нашего инженера будет на ходу, пока еще никто из возможных свидетелей и охранников не успееет опомниться.

Что ж, вполне возможно… Или выстрелит от места стоянки, а потом заведет машину и умчится за поворот дороги. Или, увидев свою жертву, сначала заведет машину, а потом уже будет стрелять, не выезжая со стоянки. В любом случае, он должен будет довольно быстро завести машину, потому что ему нельзя сделать это слишком рано, иначе он привлечет к себе наше внимание… Однако, учитывая тот факт, что морозец сейчас – примерно минус двадцать градусов и что у всех машин в поле моего зрения двигатель заглушен, значит, машина у Дизика такая, что он уверен: мотор заведется с полоборота. Так, например, это не может быть иномарка с дизельным движком – завести их зимой очень проблематично. Значит, отбрасываем вон тот джип «мицубиси-паджеро», желтый «ниссан» и серебристую «ауди»… Пойдем дальше тем же методом исключения. Если бы я был убийцей и поджидал бы свою жертву в автомобиле, какого цвета машину я бы выбрал для этой цели? Яркую, как канарейка или губная помада? Вряд ли. Сверкающую, как елочная игрушка? Ну, что вы!.. А может, спортивную иномарку, бросающуюся в глаза своими необычными контурами, блестящими фонарями и многочисленными «наворотами»? Упаси боже: ведь мне, наоборот, не следует привлекать к себе внимания возможных свидетелей…

Значит, отбрасываем всё, что попадает в вышеперечисленные категории, и остается у нас всего пять машин. «Жигули» пятой модели кофейного цвета, серый «рено» да белая «волга» – это на стоянке. Плюс «москвич»-комби с трафаретом на дверце «Доставка грузов населению» и вся, от порожков до макушки, забрызганная грязью «девятка» – это на дороге… Теперь остается уделять этим «тачкам» повышенное внимание по сравнению с остальными, но и дорогу из поля зрения не упускать: вполне возможно, что киллер вылетит из-за поворота в тот момент, когда Подопечный будет переходить проезжую часть.

Я вновь посмотрел на часы и увидел, что с момента окончания рабочего дня прошло уже двадцать пять минут. Что-то наш герой сегодня заработался… Или он попросту боится нос высунуть из своего уютного кабинетика, словно чувствуя, что смерть дышит ему в затылок?

Мини-приемник в моем ухе пискнул вызовом, и я услышал голос Гагика Берулавы:

– Кирилл, ты где?

– В районе проходной НИИ, – отозвался я, поднеся ко рту запястье с часами, в браслет которых был вмонтирован микрофон. – Решил подстраховать наших…

– Думаешь, наш конкурент попытается нам нагадить?

– Все возможно, – уклончиво сказал я. – Правда, здесь пока всё спокойно.

– Как ты считаешь, может, лучше эвакуировать Подопечного от проходной как можно быстрее? Всё будет выглядеть вполне естественно: просто сослуживец, имеющий машину, предложит Подопечному подбросить его до метро…

Какое-то интуитивное озарение толкнуло меня ответить:

– Нет-нет, ни в коем случае! Пусть всё идет, как обычно.

Наверное, уже тогда я предвидел, что если киллер решил напасть на Подопечного сейчас, то надо выжать из этой ситуации всё, что можно. Возможно, Дизик пока не подозревает о нашем присутствии, и это сулит нам определенную внезапность, а вот если убрать у него из-под носа того, за кем он охотится, это вызовет у него подозрения, и в следующий раз он будет действовать гораздо изощреннее…

– Может быть, тебе нужна подмога, Кир?

– Было бы замечательно.

– Хорошо, сейчас пришлю к тебе Рауфа и Пуртова. Только смотрите, не обложайтесь там, а то шеф с меня три шкуры потом спустит!..

Я понял, что Гагик волнуется, как школьник, не приготовивший домашнее задание.

Что ж, его можно было понять. Я и сам мандражировал, хотя на заднем плане моего сознания все-таки пульсировала подленькая мыслишка о том, что, вообще-то, неплохо было бы, если бы этот негодяй Дизик сумел прикончить нашего Подопечного.

И даже если бы весь мир, включая меня самого, полетел бы из-за этого в тартарары, в последний миг я, наверное, испытал бы некое удовлетворение, потому что умирать лучше вот так, сразу, когда у тебя из-под ног выбивают табурет, а не постепенно, когда все больше затягивают петлю на твоем горле… В принципе, вдруг с необычайной ясностью понял я, вся наша операция, затянувшаяся на много лет и не имеющая ни конечной цели, а следовательно и предела, – не что иное, как попытка продлить агонию гибнущего многомиллионного организма нашей цивилизации.

Человечество обречено, вопрос только в том, сколько времени ему еще удастся оттягивать свою гибель. И дело даже не в Подопечном, потому что, не будь его, нашлось бы что-нибудь другое в функции дамоклового меча, повисшем над миром на постепенно перетирающейся веревке: великий мор, разгул СПИДа, экологическая катастрофа, истощение всех ресурсов, дырка в озоновом слое, таяние льдов Антарктиды или шальная комета…

Появились Рауф и Пуртов. Первый сошел с трамвая, вывернувшего из-за поворота, и так и остался стоять на остановке, словно решил сделать пересадку на другой номер. Пуртов же приехал на «уазике» с надписью на дверцах «Министерство связи», что вполне сочеталось с профилем деятельности НИИ Подопечного. Припарковавшись напротив проходной, он, не выключая двигателя, развалился на сиденье и вроде бы задремал, но меня его беззаботная поза в заблуждение не вводила. Я знал, что в кабине у Пуртова приготовлен целый арсенал вооружения, начиная от карабина и кончая портативной «базукой».

Я вновь нажал на радиобраслете кнопку вызова диспетчера и сказал вмиг всполошившемуся Берулаве:

– Гагик, предупреди меня, когда Подопечный выйдет из корпуса и двинется к проходной.

– А он уже идет, – растерянно откликнулся Берулава.

– Так какого же черта ты молчишь?! – вскричал я.

Время сразу сдвинулось с мертвой точки и, убыстряясь с каждой секундой, понеслось под гору грузовиком, сорвавшимся с тормозов.

Я вновь огляделся, чувствуя, как спина моя покрывается испариной несмотря на мороз. Через пять минут Подопечный должен показаться из проходной, и если убийца уже загнал патрон в ствол, то ему хватит нескольких секунд, чтобы поймать сутулую фигурку в перекрестие прицела.

Где же ты, сволочь?

Четыре минуты. Надо спросить его…

– Гагик, кто-нибудь из наших сопровождает Подопечного?

– Номер десятый.

– Хорошо.

Три с половиной минуты. Все внимание – автомобилям на стоянке и вдоль дороги.

Если Дизик прячется в одном из них, сейчас он должен будет выдать себя… Нет, вроде бы никаких признаков жизни в кабинах…

Болван, какой же я болван!..

Ровно за три минуты до того момента, как Подопечный должен был пересечь проходную, я вдруг понял, где засел Дизик. Это было каким-то наитием, озарением, шестым чувством – назовите его как угодно!.. Только потом я понял, что все это время мой мозг неустанно переваривал информацию, поступавшую от всех органов чувств, и если мой взгляд не раз равнодушно скользнул мимо одинокого подъемного крана, ржавой зазубриной портившего пейзаж на противоположной стороне дороги, то мозг ухватился за этот фактик и обрабатывал его до тех пор, пока не выдал на-гора вывод: а ведь поиск следует вести не только в горизонтальной плоскости, но и в вертикальной! Почему ты, убедившись, что вокруг нет зданий, сосредоточил внимание лишь на земле? Разве нельзя спрятаться в кабине подъемного крана?

Наоборот, это же самая отличная позиция для стрелка-снайпера: ему видно, как на ладони, всё, что происходит в районе проходной, – через каждые двадцать-тридцать метров здесь горят галогеновые лампы на фонарных столбах, так что светло, как днем. Но зато кабину крана в сгустившихся сумерках с земли почти не видно, и уж тем более не различить, есть ли там кто-нибудь внутри!..

Кран находился на пустыре, метрах в пятидесяти от дороги. Видно, днем там велось какое-то строительство, которое находилось пока еще в стадии возведения первых этажей будущего здания. Высота крана была около пятидесяти метров, значит, по правилам геометрии дистанция от проходной до кабины стрельбы должна быть не больше сотни метров – не слишком много для такого меткого стрелка, как Дизик!..

Берулаву я вызывал уже на бегу.

– Гагик, – сказал я, задыхаясь, – он в кране!..

– Где-где? В каком кране? – не понял диспетчер. – Он что, превратился в воду?

– Некогда объяснять… Пусть «десятый» любым способом задержит Подопечного хотя бы на несколько минут за забором, понял?

Берулава что-то еще говорил, но я его уже не слышал. Бежать по пустырю было тяжело: ноги то и дело увязали в глубоком снегу. И было темно. Один раз я провалился в какую-то яму. Потом пару раз чуть не напоролся на строительную арматуру, торчащую из сугробов. Подбежав к подножию крана, я стал карабкаться по ступенькам железной лестницы, уходившей во тьму в переплетении стальных балок корпуса крана. Через несколько метров руки мои закоченели от ледяного металла.

В одном месте на ступеньке виднелся прилипший комочек снега. Я осторожно потрогал его. Он был смерзшимся, но не совсем. Теперь я был уверен в том, что сделал правильный вывод об укрытии Дизика, и постарался подниматься как можно бесшумнее, чтобы не вспугнуть киллера.

(Лишь потом я узнал, что в то время, пока я изображал верхолаза, сотрудник НИИ автоматики, проходивший у нас как агент номер десять, нагнал Подопечного и сообщил ему, что его вот уже с четверть часа разыскивает директор. Разумеется, это было враньем, шитым белыми нитками: Теренецкий еще час назад покинул территорию НИИ на черной «Волге», но более подходящего предлога, чтобы воспрепятствовать Подопечному покинуть институт, наш человек не нашел…

Подопечный удивился: «Зачем это я ему понадобился?». «Понятия не имею», пожал плечами номер десять. Он сделал вид, что задыхается, будто гнался за Подопечным от самого корпуса. Теперь все зависело от его актерских способностей. «Но ведь рабочее время уже закончилось, – сделал робкую попытку возмутиться Подопечный. – Он что, тебя лично послал за мной?». «Ага… Иди, говорит, и во что бы то ни стало верни его!» Подопечный задумался, потом махнул рукой и предложил «десятому»: «Слушай, а может, скажешь ему, что не догнал меня? Понимаешь, я сегодня спешу и вообще…». «Да ты что?! – возмутился наш человек. – Да Теренецкий меня выстирает и высушит, если я вернусь ни с чем!.. Нет уж, никуда я тебя не отпущу, понял? Не хочешь по-доброму – силой тебя приведу к шефу!».

Представляю, каково было на душе в этот момент у нашего сотрудника. Отныне он становился презренным болтуном и вообще нехорошим человеком для Подопечного, ведь едва ли попытка выдать столь наглый обман за шутку могла бы увенчаться успехом… Подопечный криво ухмыльнулся и, с досадой сплюнув себе под ноги, поплелся к административному корпусу. Так для меня было отвоевано целых восемь минут).

Я не знал, сколько времени мне понадобилось, чтобы преодолеть эти пятьдесят метров стальных, гулких, заиндевелых от мороза ступенек. Мне казалось, что я безнадежно опаздываю и что вот-вот над моей головой сухо щелкнет выстрел, и тогда сразу станет всё бессмысленно, и на какие-то доли секунды мне даже захотелось, чтобы так случилось, потому что было интересно, действительно ли произойдет что-то страшное с этим миром, а если да, то сразу или немного погодя?… Но, конечно же, усилием воли я прогнал все эти глупости из головы и постарался сосредоточиться только на скользких стальных ступеньках и кабине крановщика.

Добравшись до кабины, я извлек из-за пазухи пистолет, передернул затвор, загоняя патрон в ствол, а затем одним рывком распахнул дверцу кабины, чтобы прохрипеть так громко, насколько позволят обожженные морозом легкие: «Стоять, руки за голову, ты арестован, Дизик» – или что-нибудь в этом роде…

Однако кричать было бессмысленно: будка оказалась пуста. Сперва я ощутил огромное разочарование, и только потом в глаза мне бросилась открытая створка бокового окна кабины. Но правильный вывод из этого я сделать не успел. Что-то мелькнуло сбоку, и в ту же секунду на мою голову обрушился удар чем-то тяжелым (как потом выяснилось, услышав, что в кабину кто-то поднимается, Дизик вовремя выбрался через окно кабины на стрелу крана, обошел кабину по периметру и подкрался ко мне сбоку как раз в тот момент, когда я собрался взять штурмом пустую будку. Он ударил меня по голове деревянным футляром от телескопического прицела, но удар пришелся вскользь и не оглушил меня – к счастью, разумеется).

Я инстинктивно взмахнул руками, выронив пистолет в черную пустоту, и, потеряв равновесие, сорвался вниз. Но, видно, Господь Бог очень не хотел, чтобы я досрочно предстал перед ним, потому что непонятно как мне тут же удалось вцепиться руками в поперечную балку крана и повиснуть, нелепо раскачиваясь над пропастью, которая показалась мне бездонной из-за того, что земли внизу не было видно. Ноги мои лишь скользили по покрытому изморозью железу, не находя опоры. А киллер схватил винтовку, которая, оказывается, была у него припрятана на крыше кабины, и стал приближаться ко мне с явным намерением вдарить побольнее по костяшкам моих сведенных судорогой и холодом пальцев. Или по голове, что вело к идентичному результату. Тратить патрон, чтобы прикончить меня наверняка, он не собирался: не то пожадничал, не то винтовка была без глушителя, и он опасался, что выстрел услышат мои сотоварищи. Это, в конечном счете, и погубило его.

Я мог бы закрыть глаза и попрощаться со своей короткой жизнью. Но вместо этого вспомнил слова своего училищного инструктора по рукопашному бою: «Сражаться нужно до конца. Даже тогда, когда вам кажется, что всё потеряно, и дальнейшее сопротивление безнадежно, у вас еще есть шанс одержать верх в поединке, потому что противнику вашему в этот момент будет мниться, что вы вот-вот сдадитесь на его милость, и он морально не будет готов к продолжению боя на равных»…

Что я мог сделать в этой, казалось бы, безнадежной ситуации? Чтобы сопротивляться, нужно иметь свободной хотя бы одну руку – и я отпустил правой рукой перекладину, продолжая висеть на одной левой и чувствуя, как жилы на ней натягиваются до гитарного гула. Что дальше?

Держа винтовку, как дубинку, мой противник от души размахнулся ею, но ударить меня не успел. Сорвав свободной рукой со своей шеи шарф, я захлестнул его концом, как лассо, винтовку (благо, на конце шарфа имелась увесистая култышка, позволявшая это сделать) и рванул шарф на себя, лишь чудом удержавшись на левой руке. «Верная подружка снайпера» вырвалась у киллера из рук и, с громыханием пересчитывая перекладины, полетела вниз во тьму. Опомниться своему сопернику я уже не дал. Ноги наконец-то уперлись в балку, так что можно было теперь без паники сделать выход силой на крохотную площадку из сварных стальных листов перед кабиной крановщика. Дизик попытался ударить меня в лицо, но в ближнем бою я мог дать ему внушительную фору. Уйдя от удара, я вонзил левый локоть своему противнику под ребра, а когда он согнулся, ловя воздух широко раскрытым ртом, то вовремя обуздал свой порыв добавить ему коленом в лицо, потому что он мог бы запросто не удержаться на ногах и последовать в свободном падении за своим и моим оружием. Вместо этого я схватил его за шиворот куртки, распахнул дверцу кабины и втолкнул его внутрь, сжав горло так, чтобы оставить ему лишь узенькую щелочку для забора кислорода.

– Трепыхнешься хоть чуть-чуть – задушу! – страшным голосом сообщил я Дизику.

Он мне поверил, и я славно продержал его в таком положении до тех пор, пока на помощь мне не подоспели Рауф и Пуртов. Рауф тут же нацепил Дизику наручники, но потом чертыхнулся:

– А как же он слезет без помощи рук?!

– Ничего, ничего, – сказал я. – Захочет жить – слезет, как миленький! Пусть прочувствует, что значит – держаться зубами за воздух!..

* * *

Как следует я рассмотрел своего противника только во время допроса. Его допрашивал сам Генон, а мы, кураторы, наблюдали за допросом из соседней комнаты через большое окно, замаскированное под зеркало. На всякий случай Генон решил нас не «светить» киллеру…

Юрий Никитин оказался темноволосым молодым человеком чуть выше среднего роста.

Держался он вполне интеллигентно, изъясняясь без помощи матерных и жаргонных слов. Глядя на него, нельзя было поверить, что еще пару часов назад он хладнокровно пытался сбросить меня с крана, чтобы потом размозжить пулей голову Подопечного.

С самого начала Дизик потребовал чашку кофе, разрешения курить и присутствия адвоката. Видимо, он еще не разобрался в обстановке и по-прежнему принимал нас за сотрудников милиции. Ему хватило всего двух ударов по физиономии и одного – по печени, чтобы уяснить: здесь с ним церемониться никто не собирается. Генон избрал, на мой взгляд, правильную линию на предельную жесткость в отношении задержанного: тот еще ни разу не попадался правоохранительным органам и мог не знать, что слухи относительно пыток, применяемых к преступникам людьми в мундирах, не соответствуют действительности. А психология человека такова, что если сам он спокойненько расправляется со своими жертвами, то, как правило, боится боли и смерти.

Допрос двинулся по накатанной дорожке. Генон заявил, что нам всё известно о личности и преступных деяниях задержанного, и в принципе мы могли бы передать его дело в суд прямо сейчас. Но нас интересуют кое-какие подробности, связанные с последним заказом, из-за которого он, Дизик, рискнул полезть в стужу на строительный кран. Если задержанный будет достаточно искренен и красноречив, то, возможно, суд учтет его стремление оказать содействие следствию и скостит ему несколько лет отбывания срока…

В ответ Дизик возразил, что он не знает, о каком заказе идет речь, и вообще понятия не имеет, по какому праву его задержали и избивают.

Но это была уже агония. Генон вскочил со своего места, обошел стол и, приблизив свое лицо к лицу киллера, тихо, но внятно произнес, что вообще-то насчет суда он пошутил, потому что постсоветское правосудие не внушает ему доверия, а посему, если задержанный будет упираться, то его просто-напросто порежут на кусочки, а затем останки соберут в консервную банку, которую закопают в ближайшем лесу так, что никто никогда не найдет и следа от Юры Никитина по кличке Дизик…

Дизик побледнел. Блеф Генона удался на славу. Киллер поверил, что его взяли не «легавые» и не комитетчики. Он принял нас за одну из мафиозных группировок, а Генона – за нашего «пахана». Теперь он знал, что перешел дорогу людям авторитетным и могущественным, которые так просто его не отпустят. Будет он запираться или выложит всё, как на духу, – значения особого для его судьбы это уже не имеет: его все равно убьют. Правда, если он будет изображать желание поведать своим собеседникам всё, что он якобы или в действительности знает, то может избежать особых мучений.

И тогда он раскололся. Он все-таки выпросил сигарету у нашего шефа и стал рассказывать, как в последнее время скрывался не только и не столько от следственных органов, сколько от своих «коллег», конкурентов и заказчиков… Где именно? Вряд ли это имеет особое значение, тем более, что речь идет о местожительстве женщины, которая не подозревает о незаконных делах своего «Юрика». Она просто согласилась принять своего возлюбленного на время, «пока он ищет себе работу». Несколько дней назад в почтовом ящике той квартиры, где затаился Дизик, оказался конверт, адресованный ему лично. Когда он его вскрыл, то увидел две тысячедолларовые бумажки, фотографию нашего Подопечного и кратенькую записку, сообщавшую условия нового заказа. Жертву следовало убрать как можно быстрее, не вдаваясь в подробности, кто она и за что ее лишают жизни.

Анонимный заказчик не настаивал на своем поручении, если у Дизика не возникнет желания оказать помощь в этом деле, но намекал, что после выполнения заказа киллер получит раз в пять больше. Инкогнито вовсе не угрожал разоблачением или иными мерами по отношению к Дизику в случае его отказа, но это было логично так же, как и бессмысленность попыток пуститься в бега. Раз уж этот некто сумел отыскать Никитина, то теперь-то он не выпустит его из-под наблюдения. Именно поэтому Дизик, заметив в ходе разведки подступов к жертве подозрительных типов, принял их за соглядатаев своего неизвестного заказчика…

Тут Генон, со смиренным терпением выслушивавший исповедь киллера, прервал его и осведомился, где и каким образом должна была состояться передача денег после выполнения Дизиком своей миссии. Задержанный сообщил, что в письме этот пункт не оговаривался.

Тогда наш шеф, изучая носки своих туфель, спросил, сохранилась ли анонимка, на что Дизик, широко улыбнувшись, пообещал впредь ксерокопировать подобные документы где-нибудь на Главпочтамте сразу в десяти экземплярах и заверять копии у нотариуса. А деньги в сумме две тысячи долларов? Пожертвованы на строительство Храма Христа Спасителя – он, Дизик, с детства был религиозен до жути… Но Генон не оценил остроумия своего визави. Он поднялся, докуривая сигарету, подошел к Никитину и неторопливо раздавил горящий окурок у него на лбу. Когда киллер перестал орать от жуткой боли, шеф сообщил ему, что вскоре им займется специалист по развязыванию языка с использованием последних достижений науки. И если выяснится, что он, Дизик, пытался ввести в заблуждение честных людей, то пусть пеняет на себя…

Генон не блефовал: срочно вызванный им спецмедик из шестого управления Комитета сидел в соседней комнате вместе со своим чемоданчиком, напичканным до отказа мощными препаратами, разблокирующими контроль человека над своим сознанием и подсознанием. Правда, на человека, прошедшего такую обработку, можно было смело оформлять пенсию по инвалидности до конца жизни: препараты необратимо разрушали отдельные клетки головного мозга, превращая человека, в лучшем случае, в недееспособного дебила…

После этого Дизика приковали к тому креслу, в котором он сидел, а шеф вышел к нам на перекур. Он хотел знать наше мнение о правдоподобности той истории, которую поведал киллер. Большинство кураторов склонялось к мысли о том, что Дизик врет и знает намного больше о заказчике, чем пытается показать.

Тогда к киллеру запустили спецмедика. Однако когда «сыворотка правды» подействовала, то Генону удалось узнать от Дизика лишь адрес той квартиры, где киллер отсиживался последнее время. На большее молодого человека не хватило: сердце у него оказалось со скрытым дефектом, и никакие срочные меры по реанимации не помогли оживить несчастного. После этого целый час никто не решался попадаться под руку шефу. Он чуть не выбросил из окна яростно оправдывавшегося медика, перебил всё стеклянное, что попалось ему под руку, и переломал несколько столов ударами своих мощных кулаков. Но это вовсе не способствовало разгадке той тайны, которую Дизик предпочел унести с собой в могилу, и шеф прекрасно отдавал себе в этом отчет.

Несмотря на глубокую ночь, по адресу, выуженного из Дизика, была снаряжена опергруппа. Любовница Дизика, продавщица овощного магазина по имени Люся, жила на Волгоградском проспекте. Ее допрашивали полночи – на этот раз, без всяких препаратов – но в конце концов мы пришли к общему мнению, что она ничего не ведает об этом деле. Знакома с Никитиным Люся была давно: еще с тех пор, когда ее Юрик служил в армии. Познакомились они заочно, по переписке, а после дембеля Никитин вернулся в Москву и чуть было не женился на Люсе, но потом по каким-то причинам охладел к ней, и долгое время не появлялся в поле ее зрения. Люся успела дважды сходить замуж, заиметь сына (сейчас он жил у бабушки в Ярославле) и благополучно развестись с каждым из мужей. Все это время Юрик то возникал на горизонте вновь, каждый раз нанося глубокую сердечную рану своей воздыхательнице, то вновь исчезал на долгий срок неизвестно куда. О себе он рассказывать не любил и строго-настрого запретил Люсе распространяться о нем кому бы то ни было. Дело было ясное: Дизик использовал бедную Люсю в качестве «запасного аэродрома», когда ему было нужно отсидеться в безопасном месте после выполнения очередного заказа… Приходило ли вчера письмо, адресованное ее Юрику? Да, и взяла из ящика его она, но, будучи женщиной порядочной, она передала его возлюбленному не вскрывая. Обратного адреса, естественно, не было, а ее адрес был напечатан на компьютере. «На принтере», ворчливо поправил Люсю Генон. «Да-да», торопливо согласилась она. «Я, знаете, не очень-то разбираюсь в технике»… Что было потом? Письмо пришло утром, а после обеда Юрик куда-то уходил – чем очень удивил Люсю, потому что последних месяца два он носа не высовывал из дома даже за сигаретами. Отсутствовал Никитин всего час, не больше, а вернулся какой-то задумчивый и чересчур серьезный, даже ночью плохо спал… А утром, проводив ее на работу, ушел и, видимо, больше не вернулся, потому что обед, который Люся оставляла для него в холодильнике, так и остался нетронутым… С ним что-то случилось? Он в чем-то виновен, скажите?

Люся переводила взгляд с Генона на каждого из нас, но мы молчали. И шеф не решился сказать этой женщине правду. Он пробурчал, что пока ничего еще не известно, что придет время и ей всё скажут, и распорядился отвезти Люсю домой на дежурной машине.

На этом мы работу в тот день закончили, а розыск и опрос бывших мужей, соседей Люси и прочих возможных свидетелей решили отложить на следующий день. Отойдя от неудачи с Дизиком, Генон сделал вывод о том, что главную свою задачу – уберечь Подопечного от пули – мы выполнили, а в ближайшее время придется во что бы то ни стало отыскать заказчика покушения, чтобы у него не возникло искушения повторить заказ кому-нибудь другому. Мне как главному герою сегодняшнего дня шефом была официально объявлена благодарность, по поводу чего Валера Багмутов процитировал известную шуточку, пародирующую служебную характеристику: «Кроме взысканий, никаких поощрений не имел»…

Только вернувшись в свою нелепо-роскошную квартиру, я почувствовал, как я вымотался. Однако спокойного сна у меня в ту ночь почему-то не получилось. Уже когда хрустальные часы на специальной подставке в углу гостиной мелодично прозвенели пять раз, я пришел в себя и долго пытался понять, что же мне не дает дрыхнуть с чистой совестью. Было во всей этой истории с несостоявшимся покушением нечто такое, что прямо-таки кричало: «Вот где собака зарыта!» – но не улавливалось моим, словно распухшим от впечатлений прошедшего дня, мозгом.

В десять я встал, позавтракал, пытаясь докопаться до беспокоившей меня мысли.

День, мой драгоценный выходной день, утекал неотвратимо и быстро, как вода из пригоршни. Я мотался по квартире до обеда, обуреваемый воспоминаниями об отдельных фрагментах вчерашнего дня.

Потом позвонил Лике. Трубку взяли, но не сказав ни слова, положили, стоило лишь мне проронить: «Алло?». Всё ясно…

Я включил телевизор и некоторое время любовался рекламами зубных паст, «сникерсов», стиральных порошков, «памперсов» и женских гигиенических прокладок.

На другом канале крутили «Женщину, которая поет», и еще молодая Алла Пугачева доверчиво признавалась: «В горький час, когда смертельно не везет, говорю, что везет все равно»…

Выключив телевизор, пошел в гостиную и взял из книжного шкафа черный томик Высоцкого, который с готовностью открылся на «Песне о Сочувствующих Издалека»:

Так многие сидят в веках на берегах – и наблюдают внимательно и зорко, как другие рядом на камнях хребты и головы ломают.

Они сочувствуют слегка погибшим, но издалека.

Нет, это не про нас, думал я, бессмысленно уставясь в оконное стекло на поземку, белыми струями прошивающую серый воздух над крышами домов. Мы-то, наоборот, стараемся предотвратить, чтобы другие не ломали «хребты и головы». Вот только почему при этом мы совсем не сочувствуем тем, кого спасаем?..

В общем, промаялся я так в четырех стенах до самого вечера. А вечером со мной связался дежуривший в тот день Миша Чигринов, чтобы уточнить, собираюсь ли я завтра менять его согласно графику. У нас, диспетчеров, это уже стало неписаным правилом: обязательно позаботься о том, чтобы тебя сменили с дежурства, ведь всякое может со сменщиком случиться. Мы с Мишей поболтали о том, о сем, и помимо всего прочего он сообщил мне, что сегодня Подопечный опять следовал на работу через метро. Это во-первых. А во-вторых – что всю дорогу, начиная со станции «Красные Ворота», его телеметрия была близка к критической, причем без всякой видимой причины. «Мы тут чуть все с ума не посходили, – поделился со мной впечатлениями Чигринов, – уже не знали, что делать»… «И что дальше?», спросил я, одновременно пытаясь ухватить за хвост какую-то юркую мыслишку, которая вертелась в моей голове. Миша зевнул. «А ничего, – сердито пробурчал он. – Потом всё вернулось в норму. Погода, наверное, влияет»…

Мы еще малость поболтали о погоде и о магнитных бурях, а потом я положил трубку и решил лечь пораньше, чтобы хорошенько выспаться. Больше всего я опасался, что ничего хорошего из этой моей затеи не выйдет, что буду я, как это обычно происходит, вертеться ужом под одеялом, вновь и вновь лихорадочно перебирать в уме условия стоящей передо мной задачки, безуспешно пытаясь найти ее решение, и что через каждые двадцать минут я буду шлепать босыми ногами по холодному паркету в туалет, а далеко за полночь, вконец отчаявшись забыться сном, выползу в трусах на кухню, хватану залпом полстакана ледяной «смирновской» и выкурю одну за другой сразу несколько сигарет, поеживаясь и тупо внимая сонному урчанию японского холодильника, а в результате – утром голова будет свинцовой, тело ватным, и в башку полезут всякие дурные мысли о том, как неплохо бы я мог обрести вечный покой, если бы накануне Дизику удалось сбросить меня с крана…

Однако, как ни странно, уснул я как мгновенно, как убитый, и спал так, словно накачали меня по уши снотворным…

Лишь приняв у Миши дежурство, я возобновил свою умственную активность, и то ли сказалась ночная релаксация, то ли случайно нейроны в моем мозгу вошли в зацепление друг с другом своими микроскопическими крючочками – если, конечно, они вообще существуют в действительности, а не в одном моем воображении – так, как надо, но именно в этот момент я вдруг ясно понял, что же мучило меня с позапрошлой ночи. Это было так просто, что впору было бить себя кулаком по черепу и обзывать в припадке самоистязания любыми обидными словами, только толку от этого было бы мало.

Поэтому я загасил только что начатую сигарету и кинулся к компьютеру, который был связан с архивным сервером Опеки. Нужно было проверить посетившую меня догадку, и я проверил и убедился в том, что стою на верном пути. Все остальные детали укладывались в образ ситуации, который возник в моем сознании, так же точно и однозначно, как составные части автомата во время сборки. Ничего нельзя было перепутать и вогнать не туда, куда нужно, потому что всё соединялось единственно возможным образом…

К тому моменту, когда Подопечный вышел из подъезда своего дома, я сидел в кресле, выкрученный и выжатый досуха, словно белье, побывавшее в центрифуге мощной стиральной машины-автомата, и вяло наблюдал, как сутулая фигурка в теплой куртке ползет через сугробы к троллейбусной остановке. Трубы Страшного Суда прогремели в моем мозгу, и теперь ничто не имело смысла, потому что нельзя было войти в одну реку дважды, как нельзя было вернуть позавчерашний день и переиграть его с самого начала, но теперь уже по-другому, совсем по-другому!.. И еще было так пусто внутри, что меня слегка подташнивало, и почему-то я думал лишь, чту я скажу Генону, когда вскоре он ввалится в диспетчерскую румяный с мороза и очень довольный собой и всеми нами…

… Наверное, я скажу ему, что всё кончено, что всё пропало и что продолжать Опеку дальше не имеет никакого смысла. Как, помнится, причитал в одном из гайдаевских фильмов, театрально заламывая руки и рыдая, манерный Геша в исполнении покойного Подопечного Миронова: «Всё пропало, шеф, всё пропало!»… А когда Генон поинтересуется, какая колючка попала мне в задницу – это его аналог всем известной поговорки насчет укуса мухи – то придется начать издалека, чтобы подвести его исподволь к тому выводу, к которому пришел я, и чтобы шеф сам сделал этот вывод, иначе он просто-напросто сочтет, что у меня разыгрались нервы и пошлет меня подальше – в буквальном смысле этого выражения. Во внеочередной отпуск куда-нибудь на южное взморье, например…

… И я начну с того факта, который казался мне подозрительным в этой истории с самого начала.

Я расскажу Генону, как внутренне ощутил неладное на том совещании кураторов, когда мы обсуждали комплекс мер по перехвату Дизика. Одной из моих особенностей является неплохая память. В разведшколе инструкторам удалось довести те природные задатки, которые имелись в моем мозгу, почти до максимума, и именно благодаря своей памяти мне удалось назубок выучить досье Подопечного. А когда материалом владеешь на уровне автоматизма, то всякие мельчайшие подробности могут всплыть потом в твоем сознании в самый, казалось бы, неподходящий момент.

Ассоциативные связи – так, кажется, называется это явление у ученых… Услышав от вас, скажу я шефу, полную фамилию, имя и отчество киллера, развившего нездоровую активность на подступах к Подопечному, я тут же перебрал в памяти всех Никитиных, с которыми мне приходилось когда-либо иметь дело в своей жизни.

Впрочем, их было не так уж много: директор нашей школы, кто-то из дальних родственников матери и однокашник по «учебке». Однако, хотя данная фамилия не отличается оригинальностью, полного совпадения по остальным двум параметрам в виде имени и отчества у моих знакомых с Дизиком не наблюдалось. Тем не менее, я прямо-таки ощущал физически, что есть еще один человек по фамилии Никитин, который попадался мне за последние восемь-десять лет. К сожалению, наличие хорошей памяти отнюдь не означает, что человек адекватно пользуется ею на практике. Поэтому я долго не мог вспомнить, где же я встречал упоминание именно о таком сочетании, как «Никитин Юрий Петрович». И лишь вчера вечером мне удалось наконец-то задействовать ту клеточку своего мозга, где хранилась нужная информация. Собственно, об этом должны были знать все те, кто был допущен к ознакомлению с досье Подопечного… В том самом автобронетанковом батальоне ГСВГ, где проходил службу Подопечный, служил в одно время с ним Юра Никитин, личность своеобразная и противоречивая. Уже сам факт занесения его в личное дело свидетельствует о том, что между двумя солдатами-одногодками завязались и долгое время поддерживались тесные отношения. Вряд ли можно было назвать это дружбой, но несомненно одно: Подопечный выделял Никитина из всех прочих сослуживцев, потому что Юра был ему интересен – частенько, уединившись в укромном уголке, приятели беседовали на темы, далекие от окружавших их грубых и однообразных, почти тюремных, реалий. Даже после расставания (Подопечный дембельнулся немного раньше Никитина) между ними еще некоторое время велась переписка, которая, однако, вскоре оборвалась. Кстати, не исключено, что приятели встречались первое время в Москве, когда Опека еще не была установлена…

Ладно, не тяни кота за хвост, грубовато перебьет меня шеф. Дизик – тот самый Никитин или нет? А когда я кивну, то осведомится: «Ну и что дальше?».

… Согласитесь, уважаемый Генон, скажу тогда я, что ситуация, когда один из бывших друзей должен убить другого, довольно часто была описана в мелодрамах. В конце концов, вы можете сказать, что прошло почти пятнадцать лет с того момента, когда Никитин и Подопечный виделись в последний раз, и первый, ставший киллером Дизиком, мог и не узнать в своей очередной жертве бывшего сослуживца… Однако, есть все основания полагать, что Никитин отлично знал, кого он собирается прикончить на этот раз, ведь он достаточно покрутился вблизи от Подопечного, чтобы не разглядеть его, да и срок разлуки не так уж велик, чтобы не узнать старого дружка… И все-таки Никитин-Дизик лезет со снайперской винтовкой в кабину крана напротив проходной НИИ Подопечного явно не для того, чтобы, так сказать, прикрыть его огнем. Мы-то отлично знаем, что никакой опасности для жизни Подопечного ни сейчас, ни неделю, ни год назад не было. Так в чем же дело?..

Тьфу ты, Кирилл, с досадой махнет рукой Генон. Тебе бы только в театре одного актера играть!.. Может, тебе выговор объявить за попытку несвоевременного доклада командованию ценных сведений?

… А всё очень просто, не спеша буду продолжать я, если мы вспомним специфику той ситуации, в которой находился Никитин в последнее время. Его можно обозначить одним-единственным словечком – «бега», которое на милицейско-криминальном жаргоне означает, что человек весьма активно скрывается от всех на свете. Его можно понять: слишком высока ставка в этих бегах, и тот, кто выиграет, заполучит его, бегуна, драгоценную жизнь. Слишком многим он успел насолить, этот Юра Никитин, слишком часто нажимал на спусковой крючок, и кто-то где-то принял решение: парень уже выполнил свою норму, так что пусть отдохнет.

Желательно – вечным сном. Это с одной стороны. А с другой – милиция, уголовный розыск, прокуратуры всех уровней и прочие органы, которые весьма заинтересованы в том, чтобы сгрести стервеца-киллера за шиворот, устроить над ним громкий показательный процесс, в ходе которого ему, мерзавцу, припишут не только его кровные, но и чужие делишки, а потом постараются определить куда-нибудь в колонию строгого режима лет этак на пятнадцать, где его пришьют людишки по заказу тех, кто не дотянулся до Дизика на воле… Вот почему «бегуну» приходится конспирацию соблюдать пуще дореволюционных большевиков, лечь на дно как можно на более долгое время, признаков жизни не подавать, а если обнаружатся кончики ниточки, ведущей к нему, – обрубить их, даже если придется рубить по живому…

Тут не только старого приятеля, с которым вместе армейские щи из одного котелка хлебал, уберешь – родную бабушку подушкой задушишь, если тебе твоя шкура дорога!

Тем более, что тайная профессия все-таки накладывает на человека отпечаток, и там, где другой, ничтоже сумняшеся, задумался бы о морали и нравственности, киллер, угробивший полсотни душ, жуя жвачку, загонит патрон в патронник и нажмет курок без особых угрызений совести…

Значит, по-твоему, между Никитиным и Подопечным состоялась встреча, перебьет меня опять Генон, после которой Дизик решил убрать нашего инженера? Для профилактики, так сказать? Да? Но ведь это значит, что…

Вы, как всегда, совершенно правы, уважаемый Генон, скажу я – ради того, чтобы польстить начальству, не грех и оборвать его на полуслове. Да-да, Подопечный, сам того не подозревая, стал опасен для своего бывшего сослуживца. Во-первых, тем, что он знал адрес, который Дизик использовал в качестве пресловутого «дна»

– адрес квартиры, принадлежащей продавщице Люсе. Откуда ему он стал известен?

Нетрудно ответить на этот вопрос, если вспомнить историю знакомства Люси и Никитина. Вполне может быть, что именно Подопечный и дал своему приятелю адресок девчонки, желающей вступить в «близость на расстоянии», как именовали в армии заочную переписку. Если у него сохранился этот адресок, то он мог извлечь его на белый свет и проверить, не там ли проживает сейчас разыскиваемый органами внутренних дел за серию заказных убийств гражданин Никитин. С чего он взял, что Дизика «ищут пожарные, ищет милиция»? А вспомните, шеф: ежедневно, следуя на работу, наш герой минует стенд отделения милиции: «Разыскиваются», и разве не логично, что он мог бы уделить внимание соответствующим плакатам?.. Да-да, я проверял: там до сих пор висит трехмесячной давности ориентировка на Никитина.

А теперь остается самое интересное, шеф: какого черта Подопечный поперся к волку, то бишь разыскиваемому милицией опасному преступнику, в пасть? Неужели в нем настолько взыграли былые дружеские чувства, что он не пожалел ни сил, ни средств, чтобы позавчера тайно встретиться с Дизиком? Откуда я знаю, что их встреча произошла позавчера?

А очень просто: потому что в тот день Подопечный обвел всех нас вокруг пальца.

Пользуясь своими познаниями в области средств аудио-, видео– и телесвязи, он не только выявил скрытую камеру в своем кабинете так, что мы не сумели заметить этого, но и создал миниатюрное устройство, способное излучать на одной волне с камерой определенную информацию – скорее всего, стоп-кадр из предыдущей трансляции. Потом ему оставалось только в определенное время подсоединить к нашей камере свой транслятор, который исправно передает нам на монитор диспетчера изображение неподвижно застывшего объекта наблюдения, а самому отправиться на встречу с Дизиком. При этом он наверняка, вспомнив свой опыт армейских самоволок, воспользовался одной из многочисленных дырок в заборе НИИ.

Часа два ему хватило для решения всех насущных вопросов, после чего он возвращается на рабочее место и восстанавливает нормальный режим работы камеры…

Смотреть на Генона в этот момент будет жалко, но интересно, потому что в течение считанных минут его лицо сменит несколько цветовых оттенков, от бледно-желтого до багрово-красного. Придя в себя, шеф наверняка поинтересуется не предвещающим ничего хорошего тоном, кто в тот день дежурил по Опеке, и мне ничего не останется, кроме как признаться, что это был я сам…

… Так зачем Подопечному понадобились все эти ухищрения? Зачем ему вдруг понадобился Дизик? А зачем вообще может понадобиться кому-то киллер? Правильно, для того, чтобы заказать ему убийство. Причем, если этот кто-то не обладает достаточными финансовыми ресурсами для оплаты подобной услуги и не вхож на рынок криминальных талантов, то оптимальным вариантом станет обращение не просто к киллеру, а к знакомому наемному убийце… «Юр, тут надо кое кого грохнуть. Делов – на пару минут… Может, уважишь по старой памяти?» – "О чем речь, старина?!

Нет проблем!" – «Ты не думай, я заплачу» – «Ну, ты обижаешь, старик!.. Какие могут быть деньги? Я ж не забыл, как ты мне, бывало, ночью на пост хлеб с маслом приносил!» – так или примерно так это должно было выглядеть…

А теперь, горячо любимый и многоуважаемый Генон, подумайте и скажите: чье убийство мог заказать Подопечный своему старому приятелю? Но, прежде чем отвечать на этот вопрос, сопоставьте его с явным враньем Дизика насчет письма, пришедшего к нему по почте с двумя тысячедолларовыми бумажками и с заказом на убийство Подопечного… Что? Я так и знал, что вы – самый умный начальник во всем мире!.. Что вы говорите, шеф? Не может быть, чтобы любой здравомыслящий человек заказывал преступнику свое собственное убийство? Уму не постижимо, чтобы кто-то, пусть даже самый последний псих, таким изощренным способом стремился покончить с собой?

… Эх вы, скажу я тогда шефу с упреком, а я-то думал, вы всё поняли. Ни черта вы так и не поняли, мой хороший Генон, потому что на самом деле Подопечный вовсе не заказывал Юре Никитину свое убийство. Он заказывал ему нечто другое – покушение на его, Подопечного, убийство , которое будет тем более убедительным, что совершать его будет киллер известный и все еще разыскиваемый. Но тогда логично будет предположить, что покушение это необходимо Подопечному с одной-единственной целью: проверить те подозрения в отношении нашей Опеки, которые у него некоторое время назад возникли и успели окрепнуть после обнаружения камеры наблюдения в своем кабинете. Видимо, терзаемый не самыми светлыми мыслями, он в результате все-таки пришел к идее о том, что ему тайно помогает некая могущественная организация. Почему и зачем – другой вопрос, пока что ему важно установить сам факт скрытой опеки… Разумеется, подобное покушение стало бы весьма действенным способом проверки такого предположения, потому что люди, незримо охраняющие Подопечного, не могут не отреагировать на явную угрозу его жизни, когда киллер направит на него ствол оружия…

«Значит, ты полагаешь, что Дизик взобрался на кран с оружием, вовсе не собираясь убивать Подопечного?», непременно спросит меня шеф. Значит, он только разыгрывал покушение на убийство?

Нет, шеф, скажу я. Может быть, я уже запутал вас, но, если бы не наше вмешательство, Никитин выстрелил бы в Подопечного и наверняка с первого же выстрела уложил бы его наповал на промерзшем асфальте возле проходной института.

Дело в том, что покушение должно было состояться лишь на следующий день и совсем в другом месте и при иных обстоятельствах. Учитывать здесь следует то, что раз это покушение изначально замышлялось как фактор привлечения внимания возможных телохранителей, то и проводиться оно должно было совсем не так. Я думаю, наиболее оптимальными условиями совершения такого покушения должны были явиться, во-первых, присутствие многих людей вокруг в момент выстрела, а во-вторых, обеспечение безопасного отхода Дизику. А поскольку в тот день Подопечный впервые изменил маршрут своего утреннего следования на работу и отправился на метро, то, видимо, следует предположить, что дружки договорились инсценировать покушение во время следования Подопечного подземным транспортом. Я не знаю, должен ли был Дизик стрелять в своего бывшего сослуживца настоящими боевыми патронами и «промахнуться лишь по чистой случайности» или использовать холостые, но ясно одно: всему этому действу суждено было разыграться вчера утром, потому что именно вчера Подопечный вновь избрал окольный путь на работу через Красные Ворота. И то, что покушение не состоялось, теперь неопровержимо докажет ему, что Опека – отнюдь не плод его воспаленного воображения… Он все-таки умный мужичок, этот наш инженерик. Во всяком случае, не так прост, как кажется на первый взгляд. Дизик, конечно, мог дать ему огромную фору по части коварства и предательства, решив убрать своего бывшего дружка накануне покушения, но и Подопечный был не лыком шит. Задумав свою комбинацию, он, судя по всему, не упустил из виду возможность того, что люди, которые следят за ним везду и всюду, могут взять Никитина сразу, как только он попадется им на глаза – если вздумает начать двойную игру против своего старого друга. Так оно и оказалось. Мы бездарно проиграли Подопечному, когда взяли Дизика «с поличным», и эта ошибка стала непоправимой, когда киллер взял да и отбросил копыта по причине слабого сердечка…

И тогда Генон, конечно же, скрипнет зубами и выругается, потому что только теперь до него дойдет тот логичный вывод о нашем провале, к которому я буду стараться подвести его под ручку. Ведь если Подопечный убедился в наличии Опеки, то теперь наши усилия переходят в принципиально новую стадию, стадию легализации всей операции и перехода к открытому обеспечению жизнедеятельности «детонатора».

Не говоря о том, что подобный поворот дела усложнит нашу деятельность в энной степени, просто бессмысленно пытаться ублажить человека, если он знает, что окружающие смотрят ему в рот в готовности выполнить любое его пожелание. Счастье – штука весьма непрочная, и если можно получить его задаром, «по щучьему велению», то лишь на очень короткое время…

Однако ничего этого я так и не сказал Генону. У меня не было возможности это сделать: в тот день он, почему-то впервые изменив своему обыкновению, так и не появился в диспетчерской с утра. (Впоследствии выяснилось, что именно в то утро на Садовом кольце в районе Курского в зад «Волги» Генона врубился самосвал, водитель которого не сделал поправку на гололед. Шефу повезло, и он отделался лишь легким испугом, но машина его влезла под передний бампер грузовика так прочно, что удалось ее вытащить лишь полчаса спустя).

Но когда я, мысленно сочинив и откорректировав вышеприведенный вариант своего диалога с Геноном, глянул на экран квадратора, то остолбенел.

ПОДОПЕЧНЫЙ И НА ЭТОТ РАЗ ИЗБРАЛ СВОИМ МАРШРУ-ТОМ ПУТЬ ЧЕРЕЗ СТАНЦИЮ МЕТРО

«КРАСНЫЕ ВОРОТА»! Вместо того, чтобы сесть на подошедшую к остановке одновременно с ним «двадцатьчетверку», идущую в направлении к «Авиамоторной», он снова упрямо дождался троллейбуса, направлявшегося к памятнику «мужика в пиджаке», и минут через десять должен был войти в метро, как делал это вот уже два дня подряд.

И тогда я понял, что исход операции, на протяжении многих лет впитывавшей в себя, наподобие гигантской губки, усилия, пот, кровь, отчаяние и горечь поражений множества людей, зависит сейчас от одного-единственного человека – от меня…

Ведь если Подопечный направлялся к метро и сегодня, это могло означать только то, что он все еще ожидает «покушения» со стороны Дизика. Я не знал, действительно ли тот спектакль, который два друга договорились разыграть, был намечен на сегодня, или же речь шла о дополнительном, подстраховочном варианте, осуществляемом «на всякий случай, если что», да сейчас это было и не важно.

Важнее было другое. Я мог бы еще попытаться спасти Опеку, но для этого мне пришлось бы импровизировать на ходу. Самому себе я напоминал актера, который был вытолкнут некими балбесами-шутниками за шиворот на сцену в самый драматический момент незнакомой ему пьесы и которому, ради спасения репутации режиссера, надо так органично вступить в спектакль, чтобы зрительный зал ничего не заметил, а для этого надо, во-первых, мгновенно сориентироваться, а во-вторых – сочинить очень правдоподобный текст, потому что суфлер, не ожидавший такого поворота событий, крепко спит в своей будке. Иными словами, нужно со скоростью самой быстродействующей вычислительной машины произвести в уме расчеты, и причем не с математическими величинами, а с поступками и логикой действий персонажей пьесы…

Вывод напрашивался сам собой: если бы я захотел воспользоваться тем шансом, который судьба подарила мне, то именно я должен был совершить мнимое покушение на Подопечного. Именно я должен был разыграть этот фарс, предназначенный для успокоения нервишек человека, от эмоций которого зависела вся наша страна, а может быть и планета. Да, сейчас я являлся диспетчером, то есть тем лицом, от которого в системе Опеки зависит очень многое. Диспетчеру подчиняются все остальные кураторы, и только он имеет чрезвычайные полномочия в экстремальной ситуации. Почти такие же, как у Генона… И сейчас в моем распоряжении были десятки людей, в том числе и те, кто находился в непосредственной близости от «Красных Ворот». Но я прекрасно понимал, что если я сейчас отдам любому из этих людей распоряжение совершить покушение на жизнь Подопечного, пускай даже и ложное, но с настоящим оружием, это вызовет, в лучшем случае, непонимание. Чтобы меня поняли, придется объяснять все то же самое, что я хотел рассказать Генону, только времени на обстоятельный и аргументированный доклад у меня уже не будет, а в результате мне никто не поверит, а если не поверит, то не только не подчинится, но и сделает всё, чтобы помешать осуществлению моего «бредового замысла»…

Я украдкой оглянулся на своего сегодняшнего помощника Федю Чемисова, деловито варганившего на столике в углу традиционный утренний кофе, словно опасаясь, что он подслушает мои мысли. Мне было отлично известно, что диспетчеру для того и придавался помощник, чтобы они могли контролировать друг друга. По секретной инструкции, любой из них при крайней необходимости имел право применить любые средства, включая оружие, против своего напарника, если иного выхода, чтобы спасти Подопечного, не будет…

Значит, я сам должен был замаскироваться под Юрия Никитина. Задача эта отчасти облегчалась тем, что, насколько я смог запомнить, мы с Дизиком были примерно одного телосложения. А как скрыть физиономию – это уже вопрос техники камуфляжа и гримерства. Самое простое – это использовать темные очки, как можно больше растительности на лице, скудное освещение, шапку, надвинутую на лоб. Плюс чуть-чуть спецмакияжа, поменьше жестов – ведь человека можно опознать не только по речи или по лицу, но и по его манерам и привычкам – и останется надеяться, что в условиях толпы, сутолоки и нехватки времени на размышления Подопечный поверит моему лицедейству охотнее, чем Станиславский.

… Водитель троллейбуса, в котором следовал вместе с толпой пассажиров и «опекунов» Подопечный, объявил, гулко прокашлявшись, в микрофон: «Следующая остановка – метро „Красные Ворота“, конечная»…

Всё. Мне надо выходить. Иначе я просто не успею его перехватить.

– Федь, а Федь, – сказал я Чемисову, с отвратительным прихлебыванием лакавшему кофе из большой алюминиевой кружки, явно входившей в комплект снаряжения советского солдата где-нибудь еще в пятидесятые годы. – Будь другом, смотай в буфет за чем-нибудь съедобным, а? Понимаешь, позавтракать дома не успел, так теперь просто кишка кишке рапорт пишет. Купи там каких-нибудь булочек, что ли…

Федя поколебался. Буфет ВЦ Минжелтранса располагался на пятом этаже в другом крыле здания. С утра там торговали весьма аппетитными пышками, которые привозили из Сокольников.

– Не положено, Кир, – промямлил, наконец, он. – Сам ведь знаешь.

Я знал. Та же секретная инструкция строго-настрого запрещала «дежурному персоналу» отлучаться куда бы то ни было из диспетчерской. Да и необходимости особой в этом не было. За стеной, в специальной кладовой, хранился запас сухих пайков, которого на двоих хватило бы на год. В нашем распоряжении были любые газеты и журналы. При желании один из экранов квадратора превращался в телевизор, на котором можно было от скуки посмотреть интересную передачу или фильм…

– Да и очередь, наверное, там, – продолжал ныть мой помощник. – А если Генон нагрянет?..

– Да что ты ломаешься, как престарелая кокетка! – воскликнул я. – Деньги дать?

– Не-а, – сказал Федор и бодрой рысью испарился из диспетчерской. Видно было, что свежие булочки интересуют его сейчас больше, чем перспектива заработать выговор от Генона.

– Я тебя прикрою перед шефом, – крикнул я ему вслед.

В диспетчерской Опеки есть всё, что только может понадобиться для удовлетворения внезапно возникших потребностей человека. Этакий комнатный коммунизм в виде минисклада… Поэтому проблем с маскировкой и переодеванием у меня не возникло…

Через три минуты я уже направлялся к станции «Красные Ворота» по обледенелому тротуару. На мне были: просторная куртка на синдипоновой подкладке, шапка-ушанка и очки с толстыми стеклами в массивной роговой оправе, а подбородок мой был закрыт длинным шарфом, многослойной повязкой облегавшим шею.

Утренний морозец щипал щеки даже под слоем грима, но мозги мои чуть не плавились от напряжения. Нужно было во что бы то ни стало за те несколько минут, на которые я опережалПодопечного, решить одну интеллектуальную задачку: где и как должно было состояться представление, смысл которого заключается в том, что один человек попытается «застрелить» другого. От того, насколько верно будет мое решение, в конечном счете будет зависеть не только Опека – но и моя участь тоже, потому что хотя Генон не терпит самодеятельности от подчиненных, но самодеятельности глупой, бездарной и обреченной на провал он не потерпит тем более. А если я не разгадаю тот замысел, который разработали на пару дружки-заговорщики, то этим вызову подозрения Подопечного…

Уже входя в двери метро, я не выдержал и оглянулся. За сквером, по другую сторону дороги, было видно, как к конечной остановке причалил переполненный троллейбус, и из него стал вываливаться одуревший от давки народ.

Итак, где и как? Или как и где – что, в принципе, одно и то же… Попробуем подойти к этим двум вопросикам логически. А для этого нам надо предварительно ограничить круг поиска возможных вариантов ответа. А то слишком большой разброс получается. Ведь на пути между станциями «Красные Ворота» и «Авиамоторная» наш Подопечный должен миновать столько уютных уголков, что глаза разбегаются, как у зайца на морковной грядке: предстоит-то ему сделать два перехода, один раз на Тургеневской, другой – на Третьяковской, а есть еще и три «транзитных» станции, да еще какие – Китай-Город, Марксистская, Площадь Ильича!..

Значит, надо для начала представить себе, каким мог бы быть примерный сценарий поведения киллера, отвечающий заданным параметрам. А параметры эти нетрудно вывести из основной цели данной акции: выявить наличие возможного прикрытия Подопечного со стороны незнакомых и посторонних людей. Значит, во-первых, «покушение» должно было состояться так, чтобы оно, а особенно приготовление к нему бросалось в глаза окружающим. Именно по этой причине оно должно быть зрелищным, а не настоящей «мокрухой». Настоящее убийство совершается втихую и, как правило, без свидетелей. В нашем же случае место, наоборот, должно быть таким, чтобы обеспечить потенциальным свидетелям хорошую видимость происходящего. Какие помещения, доступные всем и каждому, имеются в метро?

Вестибюль станции – раз. Переход с одной станции на другую – два. Перрон – три.

И, наконец, сам вагон поезда – четыре… Всё? Кажется, всё. В каком из этих мест спектакль имеет шансы быть замеченным как можно большим количеством людей?

Вестибюль, переходы и перрон станции отпадают: хотя народу в этих местах много, но разглядеть что-то как следует одновременно большой массе людей невозможно – одни зрители будут неизбежно закрывать своей широкой спиной «сцену» другим. В вагоне метро? Хм, тоже сомнительно, потому как народу в час пик передвигается столько, что двери на каждой из вышеперечисленных станций чуть ли не в пресс превращаются, чтобы уплотнить массу пассажирскую. Где уж там уследить, что какой-то придурок в середине вагона выхватил из кармана пистолет!..

А ведь еще и на это, по мысли Дизика и Подопечного, должно было быть направлено лже-покушение: на то, чтобы обеспечить возможным «телохранителям» время для реагирования на оружие, угрожающим образом направленное против объекта их попечительства! Значит, бывшие сослуживцы должны были выбрать в метро такое место, которое обеспечивало бы возможным зрителям не только видимость, но и реальный шанс предотвратить выстрел, который могли бы использовать только профессиональные охранники, а не зеваки…

Думай, Кирилл, думай, мой хороший! Что это может быть за место?

На «Красных Воротах» входной эскалатор состоит как бы из двух частей, разделенных посередине этакой уютненькой площадкой, на которой продают цветы и газеты. Я успел доехать как раз до такой площадки, и тут меня словно обожгло: вот оно, самое подходящее место! Эскалатор! Ну да, конечно, как же я сразу не сообразил?!.. Именно на эскалаторе обеспечивается и зрелищность – «зрители» находятся, как в настоящем зрительном зале, друг над другом и хорошо просматривают эскалатор вниз от себя. Если человек с оружием будет подниматься снизу к своей жертве по встречному ряду эскалатора, то его будет видно чуть ли не с самого верха. К тому же, охранники имеют обыкновение располагаться сзади того, кого они оберегают от покушения, – значит, увидев человека с оружием, они успеют принять меры по обеспечению его безопасности, благо, на эскалаторе это сделать нетрудно, достаточно посадить человека прямо на ступеньки, и он будет скрыт от покушающегося боковой стенкой!..

Теперь весь план двух бывших дружков был виден мне, как на ладони. Я остановился возле лотка на площадке между двумя частями эскалатора и глубокомысленно уставился на пеструю журнально-газетную продукцию. На самом деле я теперь решал другую головоломку: где именно, на каком эскалаторе могло бы быть разыграно «действо-злодейство»…

… Входной эскалатор на «Красных Воротах», где я сейчас стою, – раз.

Переходы… Отпадают: и с перрона «Чистых Прудов» на «Тургеневскую», и с одного перрона на другой на «Третьяковской» переход осуществляется по лестнице. Значит, эскалаторов всего два. Здесь и длинная лестница-кудесница на Авиамоторной, знаменитая тем, что в восемьдесят втором году несколько десятков человек там получили увечия, когда лента эскалатора внезапно лопнула, и люди стали проваливаться вниз на крутящиеся стальные колеса-шестерни (кстати, не аура ли Подопечного вызвала эту катастрофу?)… Здесь Подопечный спускается, там – поднимается. Значит, там Дизик должен был бы спускаться, а здесь – подниматься навстречу своему бывшему другу. Что же выбрать? ЧТО?!..

Выбор мой сузился до двух точек, но, похоже, теперь действительно оставалось только надеяться на догадку. Методом тыка – «да» или «нет», «чет» – «нечет», «угадал– не угадал»… «грудь в крестах – голова в кустах»… Эх, как же часто нам приходится делать свой выбор таким глупым и ненадежным способом!

И тут меня окатило горячей волной догадки во второй раз. Я даже глаза прикрыл на миг. Господи, теперь только сделай так, чтобы всё у меня получилось, как надо!..

Я бросил взгляд на часы. Мне показалось, что с того момента, как я толкнул входную дверь станции, прошла вечность, но оказалось – всего четыре с половиной минуты…

Несложные вычисления в уме. От троллейбусной остановки до входа в метро средним темпом ходьбы – минуты три, не больше. Но еще надо перейти через дорогу, по которой льется почти безостановочный поток машин с Садового кольца. Во всяком случае, утром нечего и думать, чтобы перебежать дорогу на красный свет, даже если очень спешишь… Значит, надо сделать скидку на то время, которое Подопечному потребуется прождать, пока не загорится зеленый свет светофора. Ну, а теперь напряги вовсю свою память, свое мышление и что там у тебя еще есть, Кир?.. Вспомни, какой сигнал светофора горел на переходе через дорогу в тот момент, когда троллейбус высадил своих пассажиров сбоку от памятника Лермонтову?

Ведь хотя бы уголком глаза ты должен был видеть этот чертов сигнал!.. Разве не искусству запоминания обстановки беглым взглядом учили тебя в свое время в «учебке»?!

И я вспомнил – сигнал был желтым. Значит, с учетом того, что на данном переходе красный свет горит минуты две, не меньше, там, наверху, Подопечный вот-вот войдет в вестибюль станции. А поскольку ты должен встретить его почти на самом верху эскалатора, то медлить тебе больше нельзя, иначе ты опоздаешь, а опоздание в данном случае не очень-то выгодно тебе, Кир. Впрочем, если ты ошибся в своих прогнозах, то тебе тоже нельзя будет позавидовать, потому что «стрелять» в Подопечного тебе тогда придется в вестибюле, а это смажет весь эффект твоей умственной работы…

Я оторвался от газетного лотка и вступил на ленту эскалатора, уносившуюся наверх. Ехать было недалеко, эскалатор здесь был коротким, поэтому пистолет я достал из-за пояса в самом начале. Вскинув его стволом в потолок, нарочито неторопливо, со вкусом передернул затвор так, что ехавшие передо мной оглянулись и так и застыли с открытым ртом… Навстречу мне ехали уже те, кто прибыл к метро в одном троллейбусе с Подопечным. Значит, вот-вот на эскалаторе должен появиться и он. Если, конечно, его не задержала контролерша на входе и если он не собрался подкупить жетонов в кассе… Нервы мои были на пределе, но я кутал нос в свой пушистый шарф, искренне надеясь, что если меня сейчас и наблюдает на экране квадратора в брошенной мной на произвол судьбы диспетчерской кто-то из наших, то он не узнает меня в подозрительном субъекте с пистолетом в руке…

Видя, что я не собираюсь скрывать пистолет, люди, ехавшие перед мной, расслабились. Кто-то на встречном эскалаторе с пониманием произнес, оглянувшись мне вслед: «Кино, наверное, снимают… Боевик».

Шесть метров до того места, когда эскалатор начинает плавно переходить в горизонтальное положение… Пять… Четыре…

Я уже полагал, что ничего путного из моей затеи не выйдет, как вдруг на гребне эскалатора показалась знакомая мне сутуловатая фигура Подопечного. В тот же миг я вскинул пистолет и хлестнул тремя выстрелами подряд по плафонам старинных люстр, с помощью которых освещалось полотно эскалатора. Раздался звон, и сверху посыпались осколки стекла. Одна из люстр погасла напрочь, две других тускло мигали уцелевшими лампочками. Люди вокруг завизжали, как по команде, кое-кто из ехавших впереди меня пригнулся и инстинктивно закрыл голову руками. Ехавшие перед Подопечным, пытались повернуть назад, но было поздно: движущаяся лестница с жестокой неумолимостью несла их вниз…

Первая часть моей программы была выполнена. Я не только уменьшил освещенность «сцены» подобно искусному осветителю, но и доказал Подопечному, что патроны в моем пистолете – не холостые пустышки, забитые порохом, а настоящие, боевые, которые и на тот свет отправить способны…

Однако на лице Подопечного появилось выражение не страха, а безмерного удивления. Именно на это я и надеялся, производя столько шума путем стрельбы по лампам. Он был явно удивлен, и значит покушение на него должно было состояться в другом месте, на «Авиамоторной». Но теперь мне следовало идти до конца, и поэтому, когда эскалатор сблизил нас на расстояние почти вытянутой руки, я спокойно разрядил в его грудь всю оставшуюся в моем пистолете обойму. Пять аккуратных дырочек возникли в куртке Подопечного, и, не издав ни звука, он повалился навзничь на ступеньки, которые тут же понесли его вниз.

В тот же миг за ним на эскалаторе возникли белые, как мел, лица «телохранителей». Это были Валерка Багмутов и Сашка Ромицын. Огромными прыжками, расталкивая бесцеремонно потерявших всякую ориентацию людей, они неслись по эскалатору, но было уже поздно. Перед тем, как мой эскалатор вынес меня в вестибюль, я успел оглянуться и заметить, что оба склонились над неподвижным телом Подопечного.

Разумеется, цейтнот не позволил мне просчитать возможное развитие событий сразу после моей авантюрной выходки, но в принципе я надеялся, что вполне успею, пользуясь неразберихой, создавшейся в вестибюле, когда ехавшие сверху еще не знали, что случилось, а ехавшие снизу не знали, кто в этом виновен, избавиться от пистолета и некоторых деталей своего камуфляжа и прошмыгнуть на эскалатор, идущий вниз, чтобы присоединиться к Сашке и Валерке и поведать им суть своего замысла. Но я недооценил стражей по охране порядка в метрополитене. Два здоровенных лба в форме уже поджидали меня в вестибюле, причем один из них был вооружен табельным «макаровым». Действовали они вполне грамотно и, пока тот, что был вооружен, брал меня на мушку, другой скомандовал окружающим во всю мощь своего зычного голоса: «Ложись!» – и мне стало нечем и некем закрыться от черного кружка ствола.

– Ребята, – сказал я, делая шаг по направлению к милиционерам, – я из Комитета Государственной Безопасности…

Но они меня не стали слушать.

– Руки за голову! – приказал тот, что был с пистолетом. – Ложись мордой вниз, сволочь!

Я скрипнул зубами. Эти болваны могли всё испортить. Слишком долго медлить было нельзя, потому что действие снотворного, которое содержалось в пулях-ампулах, которыми я стрелял в Подопечного, могло закончиться через несколько минут, и поэтому следовало срочно повторить инъекцию. Именно об этом я и должен был сказать ребятам, которые неразумно копошились возле Подопечного на остановившемся наконец эскалаторе, пытаясь чуть ли не делать ему искусственное дыхание.

Как назло, поблизости никого из наших больше не было. К тому же, я знал, что станция «Красные Ворота» была одним из тех немногих мест, которые не были оснащены стационарными видеокамерами, так что ни Генон, ни Федя Чемисов меня не могли сейчас видеть.

У меня оставался последний шанс.

– Обыщите меня, – сказал я милиционерам, ложась на мраморный пол. – У меня есть документы!

Они не были профессионалами и попались на этот нехитрый крючок. Они думали, что лежащий человек не может мгновенно встать на ноги. Но они не подозревали, что мне вовсе и не надо вставать, чтобы расправиться с ними. Когда тот, что был с дубинкой, сделал ко мне три шага, сократив разделявшее нас расстояние до двух метров, я просто сделал перекат и подкосил его подсечкой. Щелкнул выстрел, и пуля, выбив рядом со мной кусок мрамора, ушла в потолок. Второй раз милиционер выстрелить не успел, потому что я, крутнувшись через голову и плечо, сделал «ножницы», и пистолет отлетел в угол. Я бросился к эскалатору, но тут большое тупое бревно ударило меня в ногу, потом в другую, потом такая же тяжесть обрушилась на мою спину, и у меня стало стремительно темнеть в глазах. На ступени я падал уже бесчувственной чуркой…

* * *

Когда я вновь открыл глаза, то обнаружил, что лежу на довольно жесткой койке из никелированных трубок, что к моим конечностям и носу тянутся от закрепленных на подставках-штативах бутылок с разноцветными жидкостями пластиковые трубочки и, наконец, что рядом с моим изголовьем сидит смутно знакомый мне человек в белом халате, небрежно наброшенном поверх костюма из отличного английского твида.

Прошла целая вечность, прежде чем я вспомнил, что это мой шеф и что зовут его Генон.

– Ну что, мой хороший, допрыгался? – почти ласково осведомился Генон, заметив, что я очнулся. – Тебя как: сразу бить или подождать, пока совсем оклемаешься?

– Лучше подождать, шеф, – с трудом ворочая шершавым, чужим языком, прохрипел я.

– Знаете, никогда не поздно предпринять еще одну попытку, чтобы сделать нечто такое, что не получалось много раз!

– Шутни-и-ик, – с непонятной интонацией прокомментировал подачу мною голоса Генон. – Причем с претензией на звание великого философа… Вообще-то, если верить художественным фильмам о войне, ты должен был спросить, где ты и которое сегодня число. Видно, ты совсем плох, мой хороший!.. Ладно, давай о деле, а то еще возомнишь, что я теряю с тобой здесь свое время только из жалости и сострадания к тебе!

Я осторожно улыбнулся. Видимо, мозг мой за время отключки успел разучиться отдавать приказы мышцам и нервам и теперь, прежде чем предпринять какое-нибудь движение, осторожничал, просчитывая возможные последствия.

Однако мыслить, слава Богу, то серое вещество, которое находилось в моем черепе, еще не разучилось. Именно поэтому я сразу сообразил, что, раз уж подвергаюсь медицинскому обслуживанию по полной форме, значит, я не только жив, но и каким-то образом не оказался в опале у своего любимого начальничка. А раз так, то значит – Подопечный жив-здоров, и вообще все мои усилия были не напрасны.

Всегда приятно, сознавать, черт побери, что ты не зря коптил и без того пасмурное небо над головой и что хоть на чуточку да отодвинул человечество в сторону от той пропасти, к которой оно галопом несется вот уже много столетий!

Как говорит наш балагур Багмутов, внес свою лепту в общий лепет…

После этого мы с Геноном поговорили.

Для начала он потребовал от меня полного доклада, но я заартачился и попросил его сделать скидку на мое прескверное самочувствие. После некоторых препирательств шеф пошел на попятную и с каменно-безразличным видом выслушал мой сокращенный рассказ: тот самый, что я репетировал в уме перед тем, как отправиться «убивать» Подопечного, плюс динамичное описание стрельбы и прочих моих похождений в метро…

– М-да, – констатировал Генон, когда я сделал паузу, чтобы глотнуть живительного кислорода из трубочки, ведущей к носу. – Теперь-то я понимаю, насколько я был дальновиден, когда распорядился не добивать тебя прямо в метро, а поместить в лучший госпиталь и ухаживать за тобой, как за самым родным человеком!.. Все-таки есть в тебе нечто, Кирилл, что когда-нибудь спасет мир! Во всяком случае, наш Подопечный не только не делает драму из того факта, что какой-то придурок попытался прикончить его в общественном месте, но и, наоборот, вовсю наслаждается своим положением тяжелораненого…

– Тяжелораненого? – воскликнул я, но Генон с неожиданной заботой не дал мне приподняться на подушках – да и вряд ли я бы сумел это сделать. – Но я же не мог!..

– Не бойся, мой хороший, ты не перепутал обоймы. Ты действительно стрелял в него зарядами нембутала… Да, сначала я просто был в отчаянии, узнав об этом. Но потом я сказал себе: если уж Сетов так поступил, значит на то были веские причины. Если бы он сошел с ума и хотел расправиться с Подопечным, то не стал бы устраивать маскарад в самом людном месте и уж тем более не заряжал бы магазин пистолета усыпляющими патронами. Почему же он так сделал?.. Ответ виделся мне только следующий: видимо, Сетову стало известно нечто такое, что вынудило его имитировать покушение на Подопечного. Естественно, что весь этот маскарад должен был предназначаться не для нас и не для прохожих, а для того, на кого ты, Кир, якобы покушался!.. Придя к такому выводу – а, скромно замечу, чтобы прийти к нему, мне потребовалось совсем немного времени – я дал указание поддерживать мирный сон Подопечного с помощью снотворного, привезти его в госпиталь и тут симулировать операцию по извлечению якобы засевших в его теле пуль и последующее благополучное выздоровление – играть так играть, черт возьми!.. Как видишь, мой хороший, не ты один такой умный, мы тоже не лаптем щи хлебали, кое-что кумекаем еще…

– Ну, шеф, вы – голова! – признался я совершенно искренне. – Честно говоря, у меня не было времени, чтобы додуматься до такого завершения своей авантюры в метро, и я просто хотел отключить Подопечного на какой-то срок, а потом видно будет… Вы же сыграли тоньше и, что самое главное, надежно!

– Ладно, будет тебе льстить! – жестом руки остановил меня шеф. – Это опасный показатель, если подчиненный начинает льстить своему непосредственному начальнику. Ты лучше вот что скажи: как ты все-таки выбрал из двух эскалаторов тот, что на «Красных Воротах»?

– «Это элементарно, Ватсон», как сказал бы великий дедуктор, – нахально заявил я. – Подсознательно меня в то утро мучила одна мысль: почему Дизик пошел на поводу у своего дружка-искусителя и согласился инсценировать покушение на убийство на эскалаторе в таком месте, как метро? Ведь здесь не только многолюдно, но и постоянно дежурят милицейские посты. Поэтому, даже если бы приятелям удалось благополучно убедить блюстителей порядка в том, что возникшая заваруха и паника спровоцированы неудачной попыткой пошутить, их бы все равно промурыжили энное время в «дежурке», и уж там-то кто-нибудь да обратил бы внимание на тот факт, что один из любителей розыгрышей значится в розыске как опасный преступник!.. Но Дизик согласился, и это означало только то, что он задумал убить своего партнера по шуткам в общественных местах. Да, идеальным вариантом для киллера стало бы, если бы ему удалось выследить и убрать Подопечного накануне назначенного дня, да вдобавок в более безопасном для себя месте. Но если бы это оказалось невозможным – а такой вариант этот пройдоха, поднаторевший в бандитских кознях да интригах, не мог не допустить – то тогда ему пришлось бы стрелять в своего бывшего сослуживца там и точно в такое время, как это значилось в их неписаном договоре. Но, разумеется, Дизик вовсе не собирался только попугать Подопечного. ОН НАМЕРЕВАЛСЯ ЕГО УБИТЬ ПО-НАСТОЯЩЕМУ!

Следовательно, для меня, если я взял на себя труд во всем подражать киллеру, лучшим выходом было стрелять в нашего инженера тоже по-настоящему, хотя и не боевыми зарядами. В рамках этих рассуждений было также логичным предположить, что настоящее убийство подразумевает и обеспечение безопасного отхода киллера.

Если бы Дизик избрал эскалатор на Авиамоторной, то ему пришлось бы стрелять в Подопечного тогда, когда тот поднимался бы наверх, к выходу, а самому Никитину тогда следовало после выстрелов бежать по длинному эскалатору вниз, а это было бы опрометчивым риском: во-первых, эскалатор могла бы отключить опомнившаяся дежурная, а во-вторых, даже если бы на перроне в тот момент стоял поезд, то дежурный по станции мог бы передать машинисту сообщение, что среди пассажиров его состава находится убийца, и тогда тот просто-напросто остановил бы поезд в туннеле… Другое дело – входной эскалатор на «Красных Воротах»: Дизику ничего бы не стоило так подобрать момент совершения убийства, чтобы Подопечный находился на самом верху, и тогда киллеру оставалось бы, пользуясь суматохой сразу после выстрелов, добежать до выхода из метро – там, кстати, всего-то несколько метров от эскалатора – и выскочить из вестибюля станции на улицу, а там он мог бы заранее поставить машину с нанятым водителем… Как видите, шеф, мне ничего не оставалось, кроме как попытаться воплотить замысел Дизика на практике. К тому же, таким путем мы заодно решали и проблему последующих контактов Подопечного с Никитиным. Ведь у них мог быть какой-то уговор о встрече после покушения, и если бы убийца не появился, это могло бы насторожить Подопечного. А теперь всё шито-крыто: коварный киллер, который, в нарушение существовавшей между ним и его старым приятелем договоренности о розыгрыше, попытался этого самого приятеля убить, но органами нашей доблестной милиции был при попытке к бегству убит…

– Наши люди, играющие роль следователей по этому делу, уже дали Подопечному понять, что человеку, стрелявшему в него, удалось скрыться, и сейчас он числится в розыске, – перебил меня Генон.

– Хорошо, тогда примерно через пару недель надо будет известить нашего героя, что Дизик был в результате успешных оперативно-розыскных мероприятий арестован, но еще до первого допроса повесился в камере СИЗО на собственных кальсонах!..

Пойдет?

– Насчет кальсон – вряд ли, – спокойно возразил мне Генон, – а так ничего. Во всяком случае, мне нравится… Ладно, мой хороший, я и так слишком много сил и времени у тебя отнял, пора и честь знать. – Он заботливо поправил одеяло на моей груди. – Давай, поправляйся поскорее, потому что лежать тебе некогда. Тебя ждет работа.

– Но ведь вы сами сказали, шеф, что Подопечный еще балдеет на больничной койке!

– возмутился я.

– Сказал, и это правда. Он, как ты изволил выразиться, балдеет всего в нескольких десятках метров от тебя. Через две палаты по коридору…

– Что вы задумали, Генон? – Я вытаращил на него глаза. – Неужели хотите выдать меня ему на растерзание?

– Именно так, – невозмутимо парировал мой начальник. – Только не как человека, который в него палил из нагана, а как его потенциального близкого друга… Это такое звание, – с ухмылкой пояснил он, – которое присваивается наиболее отличившимся «опекунам». Должен же я как-то отыграться на тебе за подрыв своих нервов?.. Согласись, что момент для вашего знакомства наиболее благоприятен: оба вы прикованы к постели в одном и том же отделении, оба имеете массу времени и множество общих тем для разговоров, не так ли?.. Легенду, как ты попал сюда, придумаешь себе сам, – вдруг жестко сказал он, и я понял, что он вовсе не шутит насчет моего знакомства с Подопечным.

– Но зачем, шеф? – в отчаянии вскричал я.

Генон хмыкнул.

– Странные вопросы ты задаешь, мой хороший, – опять ухмыльнулся он. – Зачем человеку жена? Чтобы любить… Зачем ему нужен близкий друг? Чтобы дружить…

Ведь «друг всегда уступить готов место в шлюпке и круг» – так, кажется, поется в одной старой песне?

Он встал, а я смотрел на него снизу вверх и чувствовал, как во мне что-то начинает ныть всё сильнее и сильнее, словно те пули, которые были загнаны в меня, все еще сидят в моей плоти. И чтобы превозмочь это ощущение внутренней боли, я просипел шефу вслед:

– А вы хоть собираетесь наградить меня?

Генон остановился и обернулся ко мне, придерживая сползающий с плеча грязно-белый халат.

– Конечно, мой хороший, – приторно проговорил он. – Конечно, тебя наградят.

– Чем же?

Он молча распахнул дверь, и в палату тут же стремительно вошла медсестра с устрашающего вида шприцем в руке. Судя по ее виду, она долго ждала в коридоре, пока мы наговоримся здесь всласть.

– Вот этим, – сказал Генон. Помолчал и добавил: – Пока…


Часть 1 Тайна Опеки (год 1986) | Пожелайте мне неудачи | Часть 3 ПРОЗРЕНИЕ СЛЕПЦА (Год 1996)