home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть 3

ПРОЗРЕНИЕ СЛЕПЦА (Год 1996)

Рассказ назывался «Пожелайте мне неудачи». Я уселся поудобнее в мягком кресле и, используя навыки скорочтения, приобретенные еще в «учебке», побежал взглядом по тексту.

"Будильник ехидно усмехался своими стрелками, показывающими семь сорок.

Зловредный механизм, который по праву следует поставить в один ряд с гильотиной, колючей проволокой, зубоврачебным креслом и прочими извращениями изобретательного человечества. Впрочем, злорадство будильника можно было понять: впервые за десять лет своей трудовой деятельности я проспал. Наверно, я проснулся бы еще позже, если бы не удивился во сне столь вопиющему нарушению распорядка дня со своей стороны. А между тем, удивляться было нечему, потому что накануне вечером я сознательно не завел будильник…

Что ж, для начала новой жизни совсем недурно!.. Хотя, как выражался Покойный Бард в роли белогвардейского офицера в одном из своих старых фильмов, – «Р-рано р-радуешься, дур-рак!». Ничего это наверняка тебе не даст. На первый раз тебя простят – если вообще заметят твое опоздание. «Один раз не считается» – какой идиот выдумал это железобетонное оправдание проступков, совершенных на почве разгильдяйства?..

Тем не менее, с сегодняшнего дня для меня действительно должна была начаться новая жизнь. И если бы я страдал манией вешать ярлычки на все подряд, то, пожалуй, назвал бы ее «Этапом Экспериментальной Проверки Гипотезы».

Однако, пора вставать.

Стараясь не разбудить Регину, я осторожно осуществил десантирование ног из-под одеяла в шлепанцы, но сон у моей женушки был чутким, как у часового на посту.

– Боже мой, Боренька! – воскликнула она, подняв голову. – Почему будильник не сработал?

– Понятия не имею, – соврал я. – Да ты лежи, тебе-то зачем вставать?

– Ой, ну как это – зачем?

Регина, будто ужаленная, вскочила и, на ходу натягивая на себя халат, исчезла за дверью. Словно не я опаздывал на работу, а она…

В ванной, когда я приводил свою помятую физиономию в порядок, пришло мне вдруг в голову, что всё то, что либо действительно происходит со мной, либо кажется, будто это происходит… бр-р, какая словесная грязь!.. вполне может быть изложено на бумаге в виде очередного рассказа. А что, почему бы не попробовать, а? Не собираюсь же я когда-нибудь печатать всё это ради гонорара и сомнительной популярности!… Но тогда зачем это тебе нужно? Чтобы лишний раз пощекотать нервы Им?.. Едва ли. Просто почему-то чувствую я в последнее время себя этаким шпионом-резидентом на грани провала, а, как известно, готовясь к неминуемому аресту, любой шпион спешит передать своим последнее – и самое важное – донесение. Вот таким «донесением», изложенным в форме фантастики, и мог бы стать мой будущий опус…

Я всегда удивлялся, как моя жена ловко и быстро управляется с импортным кухонным комбайном. Ведь, дабы разобраться в предназначении множества клавиш, кнопок и переключателей заморского агрегата (выигранного, кстати, мною еще в годы повального дефицита в тридцатикопеечную денежно-вещевую лотерею), даже мне, человеку с высшим техническим образованием, пришлось бы постоянно совать нос в объемистую (ввиду того, что рассчитана на слабоумных) инструкцию, содержащую замечательные переводческие перлы типа: «Для приведения аппарата в эксплуатацию, воткните вилку А в свою ближайшую электросеть»… Регина же обращалась с этим, если верить рекламным утверждениям, «образцом бытовой техники будущего» так, будто ее обучали этому еще в детском саду…

Как всегда, готовя завтрак (обед и ужин, впрочем, тоже), Регина священнодействовала так, будто участвовала в кулинарном конкурсе. На столе, в тарелочке от японского сервиза, уже источало ароматный душок нечто, чему я не способен был подобрать названия, но что наверняка способно было удовлетворить самого взыскательного гурмана.

Когда я вошел на кухню, Регина шагнула ко мне и запечатлела на моих губах традиционный утренний поцелуй… Поцелуи у моей жены четко делились на «утренние» и «вечерние», «приветственные» и «прощальные», и всей этой гаммой она владела в подозрительном совершенстве… Да брось ты, спохватился невольно я, что это ты такой мнительный, приятель? Если будешь так подозревать всех подряд – точно свихнешься!..

Тем не менее, стараясь выглядеть недовольным в рамках придуманной себе роли, я произнес:

– Ну вот, опять ты меня, как в ресторане, кормишь!.. Это же завтрак, пойми, Регинушка, за-втрак!.. Может, мне обильная стряпня с раннего утра в горло не лезет, а? Разве нельзя было приготовить что-нибудь попроще?

Жена не возмутилась таким беспардонным привередничаньем. Она лишь осведомилась кротко:

– Что именно, милый?

В свете Гипотезы именно такой реакции и следовало ожидать.

– Ну, не знаю, – проворчал я, вяло размазывая по гренке французский паштет с грибами и оливками. – Яичницу бы пожарила… А что? Ты же знаешь, я очень люблю глазунью!

– Так это я – мигом! – тут же рванулась к микроволновой печи жена. – Две секунды потерпи, золотце мое, буквально две секунды!

– Да не надо, не надо, – с нарочитой досадой остановил ее я. – И так времени в обрез. Я же опаздываю…

– Ничего, ничего, – откликнулась Регина, с непонятным женским наслаждением наблюдая за тем, как я вливаю в себя огромными глотками кофе. – Не расстраивайся, дорогой. Никуда от тебя работа твоя не убежит. Может, ты вообще сегодня никуда не пойдешь? Аркадий Семенович – человек добрый, он тебя отпустит…

– Ничего себе, «добрый», – промычал я, с трудом справляясь с объемным бутербродом. – А знаешь, как его у нас зовут? Зверь!..

– Ты, главное, не переживай, Боря, – посоветовала жена. – Всё будет хорошо…

Ну разумеется, подумал я. Всё будет прекрасно в этом лучшем из миров, потому что пасут тебя, Боря, будто барана, умненькие и предусмотрительные пастухи и пастушки!..

И тут же я устыдился своих мыслей. А что, если я все-таки заблуждаюсь? Что, если мне действительно повезло с женой? Что, если Регина сейчас не играет? Может она быть просто ангелом в юбке или нет?..

Чтобы не дать сомнениям окончательно загрызть меня, я быстренько закончил завтрак и покинул наш двухкомнатный очаг улучшенной планировки.

Регина, разумеется, проводила меня очередным прощальным поцелуем на пороге и сотнями напутствий и наказов быть осторожнее и внимательнее. Будто я отправлялся не куда-нибудь в центр Москвы, а, по меньшей мере, в разведывательно-диверсионный рейд по тылам противника!..

Сегодня я решил пустить в ход одну небольшую уловку. Поэтому, спустившись на лифте до первого этажа, тут же вернулся обратно и, стараясь действовать бесшумно, открыл дверь своей квартиры.

Из гостиной, где находился телефон, донесся неразборчивый голос моей жены.

Говорила она тихо, но о чем – я не мог расслышать, сколько ни старался. Решил подойти поближе и шагнул к дверям комнаты, но в темноте задел вешалку, с которой тут же с шумом обрушился зонтик.

В комнате хлопнула по рычагу трубка, и жена молнией вынеслась в прихожую, восклицая: «Кто там?». Фигура ее была напряжена, как сжатая до отказа пружина.

Во всяком случае, беззащитную домохозяйку Регина никак не напоминала, скорее – кого-нибудь из разряда диких, кошачьих…

Увидев меня, супруга моя неуловимо стала опять женственно-слабым созданием и с тревогой в голосе осведомилась:

– Это ты, Боря? Боже, как ты меня напугал! Что-нибудь случилось?

– Ключи забыл, – стараясь говорить естественно, произнес я. В подтверждение потряс в воздухе связкой. Потом не удержался от «шпильки» в адрес жены: – Прости, я, кажется, прервал твой телефонный разговор…

Она небрежно махнула рукой:

– Ничего особенного, какой-то чудак ошибся номером.

Ну, конечно же, иначе кто мог бы звонить в такое раннее время?.. Только, на мой взгляд, для того, чтобы объяснить заблудшему абоненту, что он не туда попал, Регина говорила слишком долго…

Но я больше ничего не стал говорить, а отправился на работу. Величина моего опоздания приближалась к критической, не заметить моей своевременной неявки на рабочее место было бы уже никак нельзя, и я заранее предвкушал последствия своей выходки.

Если меня действительно «вели», то, кто бы это ни был, действовали мои незримые противники сегодня неуклюже. Видно, все-таки я сбил их с толку… Не успел я подойти к автобусной остановке, как рядом со мной с визгом затормозила машина, за рулем которой сидел знакомый, живший в соседнем подъезде. Разумеется, по-соседски он предложил доставить меня в центр, благо сам туда направлялся.

Предложение было соблазнительным, но сегодня я был намерен держаться до конца.

Уж не помню, что я соврал настойчивому соседу, чтобы только отделаться от него…

Потом подошел автобус. Именно тот маршрут, который мне был нужен, из пяти прочих!.. Несмотря на то, что часы «пик» были еще в самом разгаре, он, как всегда, оказался полупустым и пропускать его было бы просто неразумно.

Водителя автобуса будто кто-то предупредил, что я опаздываю, потому что мчался он во всю прыть, а последнюю остановку перед станцией метро вообще проигнорировал, невзирая на возмущение приготовившихся было покинуть салон пассажиров.

Метрополитен тоже не подкачал. Поезд несся по тоннелю с такой скоростью, словно собирался, по примеру своего коллеги из знаменитого боевика «Скорость», в конце концов пробить стену и вылететь наружу, и путь, который обычно занимал у меня час, на этот раз был преодолен мною за рекордное время!..

В отместку за это, от площади Ильича я отправился пешочком, и в здание проходной Института вошел на час позже, чем должен был бы войти, будь я сознательным тружеником на благо общества. Тут мне опять повезло – хотя и не в том смысле, как это понимают все прочие люди. На проходной дежурил тот вахтер, договориться с которым насчет чего-нибудь было так же невозможно, как уломать отпетого преступника явиться с повинной. Звали его дядя Семен, и за свои усы, имя и строгий нрав заслужил он у сотрудников кличку «Буденный».

Сунув ему под нос пропуск, я выразительно покосился сначала на свой наручный «Роллекс», а затем – на огромное электронное табло часов. Но Буденный сегодня упорно не желал понимать моих намекательных телодвижений.

– Проходи, проходи, парниша, чего застрял в проходе? – благодушно посоветовал он, явно стремясь возобновить необычное для него ничегонеделание при исполнении служебных обязанностей.

Я деланно возмутился:

– Но, послушайте, ведь я опоздал на целый час!..

– Ну и что?

– Как это что?! Вы хотя бы запишите мою фамилию, да сообщите потом куда следует!..

– А куда следует? – равнодушно, как сама матушка-природа, взирал на меня дядя Семен.

– В отдел кадров, например… Или начальнику моему, три-пять-семь его номер.

Позвоните, позвоните!..

Но вохровец был непробиваем, как броня новейшего танка.

– Пусть твой начальник, парниша, с тобой сам разбирается, – сказал он и уткнулся в замызганный «Огонек», по-моему, еще перестроечной эпохи. – В мои обязанности это не входит, понял? Во всем должон порядок быть, а то – развели бардак на всю страну, тьфу!.. Лучше бы деньги вовремя платили!

Ага… «Какая зарплата – такая работа». Может, в этом все дело?.. Я больше не стал спорить и миновал турникет.

В коридорах нашего корпуса царила обычная бестолковая суета. Я проследовал прямиком к кабинету шефа и вошел, не постучавшись: нужно было последовательно соблюдать новые правила игры.

Шеф был один. Он задумчиво курил, стряхивая пепел в корпус старого радиоприемника, заменявшего ему пепельницу. Свирепо покосился на дверь, собираясь, очевидно, рявкнуть на бесцеремонно нарушившего его уединение – не зря его все-таки прозвали Зверем – но, увидев меня, скривился в вымученной улыбке.

– А, Борис Иванович? – Я, наверное, был единственным во всем НИИ, к кому Зверь обращался по имени-отчеству, а не по фамилии. – Проходите, присаживайтесь…

Чай, кофе?

Я отрицательно покачал головой, не собираясь ни садиться, ни «присаживаться».

– Коньяк, шампанское, пиво? – продолжал шеф, улыбкой давая понять, что он, конечно же, шутит, хотя, если я буду настаивать, он может на самом деле выставить из сейфа соответствующую бутылку. Я не настаивал, и тем самым, по-моему, крепко разочаровал его.

– Аркадий Семенович, – сказал я тоном преступника, явившегося с повинной, – я сегодня опоздал на работу.

Шеф откинулся в кресле, по-прежнему хитро улыбаясь.

– Но ведь у вас наверняка были какие-нибудь веские причины, Борис Иванович, – возразил он. – Например, соседи сверху вашу квартиру залили… Или, скажем, родственников вы встречали на вокзале… А, может быть, вы ключи от квартиры потеряли, а? Как наш Пенкин – тот, знаете ли, каждую неделю ключи теряет: то от квартиры, то от машины, то от служебного сейфа, хе-хе-хе…

Это походило на издевательство, но я предполагал, что дело было совсем в другом.

– Да проспал я, – почти грубо прервал я Зверя. – Проспал без всяких уважительных причин и готов понести любое взыскание!

– Ну, зачем вы так сразу-то? – Аркадий Семенович потушил окурок в оболочке радиоприемника и укоризненно взглянул на меня, как на избалованного ребенка.

Потом вдруг хлопнул ладонью по лбу и вскричал: – Да что же это я, старый дурак, вас за нос вожу?! Вспомнил, я ведь сам разрешил вам задержаться сегодня ровно на час… Вчера, помните, вы ко мне подходили? Так что, успокойтесь, Борис Иванович, никакого криминала вы не совершили!

– Вам что, моя супруга позвонила? – спросил я напрямую.

Аркадий Семенович сделал кристально-честные глаза:

– Ваша супруга? Помилуйте, с какой стати?.. Да мы с ней и знать друг друга не знаем!

Мне окончательно стало противно. И понял я в тот момент, что таким способом ничего не добьюсь. Только, возможно, навлеку на себя ненужные подозрения.

Поэтому молча развернулся и двинулся к двери кабинета.

– Может, вы вообще хотите на сегодня взять отгул, Борис Иванович? – осведомился мне в спину голос шефа. – Пожалуйста, ведь ничего срочного да горящего пока нет…

Не оборачиваясь, я угрюмо спросил:

– А, может быть, мне вообще не стоит ходить на работу, а только денежки получать? Да чтобы кассир мне их вместе с ведомостью на дом привозил, а, Аркадий Семенович? Подумайте над этим!

И, не дожидаясь ответа, захлопнул за собой тяжелую, обитую натуральной кожей дверь.

Войдя в свой кабинет (не уступающий, между прочим, размерами кабинету шефа, но оснащенный вдобавок кондиционером, мягкими ковровыми дорожками, новейшим компьютером и японским телевизором), я тщательно запер дверь на ключ, плюхнулся в мягкое кресло, изначально предназначавшееся, скорее, для какого-нибудь роскошного ночного клуба, нежели для служебного кабинета задрипанного инженеришки по технике безопасности в рядовом НИИ) и постарался собраться с мыслями.

Подумать мне было о чем.

Благо, как всегда, никто меня не беспокоил. Создавалось впечатление (и оно, наверное, соответствовало истине), что ни я, ни моя жалкая должность абсолютно не нужны Конторе. Даже если бы я дезертировал в глухой загул этак на полгода, то и тогда, наверное, никто бы не хватился меня, и мне исправно начисляли бы зарплату и даже премиальные за особое старание…

Ладно. Это мы пока оставим. Главное сейчас – продумать, как жить-быть дальше. И как воевать с невидимым противником. Как ни странно, но почему-то я совершенно не сомневался в том, что речь идет именно о войне и что люди, которые хотя и стараются опекать меня, как малого ребенка, на самом деле имеют враждебные намерения. Ведь опека эта носила столь фальшиво-предупредительный характер, что невольно напрашивался вывод: меня боялись (по какой причине, это другой вопрос) и ненавидели в то же время!.. И если я был прав в своих предположениях, то как следовало мне отныне держать себя? Делать вид, что я ничего не замечаю и копить факты в мысленном досье, ожидая чего-нибудь, о чем и понятия не имею? Но какой в этом смысл?.. Или же перейти в открытое контрнаступление, вынудить врага раскрыться и затем нанести решающий удар? Но какой удар я могу нанести? И не окажется ли, что всё намного страшнее, чем я могу предположить?..

Я думал над этим до самого обеденного перерыва. За это время я искурил почти целую пачку «Джей-Пи-Эс» и выдул шесть чашек крепкого кофе, для приготовления которого у меня имелся кофеварочный агрегат «Мулинекс» – подарок сослуживцев на день рождения.

Чтобы окончательно убедиться в некоторых деталях своей версии, я, разыграв разговор с самим собой, сообщил в пространство, что мне позарез необходим «Справочник радиоинженера» (который исправно стоял в книжном шкафу в углу кабинета), и в безуспешных поисках его перевернул весь кабинет вверх дном.

Однако, никаких подслушивающих и подсматривающих устройств я не обнаружил. Это, видимо, было наивностью с моей стороны: полагать, будто те, что за мной следят, используют примитивные микрофоны и телекамеры времен майора Пронина… Все-таки техника – в том числе и шпионская – далеко шагнула вперед в последнее время.

Затем мне в голову пришла идея. Прямо скажем, она была весьма авантюрной и поэтому – не блестящей, но когда тебя припирают к стене, остается одно – идти ва-банк. Или грудь в крестах, или голова… сами знаете, где.

И я приступил к подготовке о т в е т н о г о у д а р а.

Прежде всего, я отправился на склад нашей Конторы и там, покопавшись в отходах и неликвидах, набрал нужные радиодетали. Естественно, кладовщик был далек от мысли чинить мне какие-либо препятствия. Он даже отмахивался, как черт от ладана, от полагающегося в подобных случаях вознаграждения в виде «жидкой валюты».

Остальное было делом техники. Паять я еще не разучился, да и кое-какие схемы помнил по памяти еще с институтских времен.

Тут, правда, меня начали отвлекать. То позвонила Раиса Петровна, наша кассирша, и с ходу осведомилась, когда мне будет удобно подойти получить очередную премию «за высокие показатели в работе» – это в то время, когда никому в Институте еще не выплатили зарплату за последние полгода!.. Мы с ней объяснялись, наверно, добрых четверть часа, но так друг друга и не поняли. Потом мне позвонили из профкома и сообщили, что на мою долю выделена бесплатная путевка, причем на вопрос «куда?» ответствовали в том смысле, что это, мол, по моему выбору: либо в какой-то санаторий закрытого типа в Крыму, с проживанием в пятизвездочном отеле и «всеми делами», либо в двухнедельный круиз по странам Западной Европы. Круиза мне сейчас только и не хватало! В итоге, я разочаровал профсоюзных вождей резким отказом и брякнул трубку на рычаг…

С и с т е м а действовала безотказно и оперативно. Теперь мне видно было, как она действует, как крутятся, вступая в зацепление друг с другом гигантские и совсем махонькие шестеренки, как распрямляются туго сжатые пружины, как срабатывают многочисленные реле-ограничители, как подается питающий ток на микросхемы и в разные контуры…

Но предназначение этого «черного ящика», возникшего из небытия на моих глазах, оставалось неясным, и можно было до боли в висках ломать голову, что же создает С и с т е м а в конечном итоге ? Пока что получалось, что создавала она М Е Н Я.

Но ведь должно было быть что-то еще, иначе кому бы был интересен рядовой, невзрачный человечек по фамилии Чураков?!..

Когда, наконец, я завершил корпение над своим эпохальным радиотехническим трудом, то набрал по памяти номер телефона и попросил:

– Позовите, пожалуйста, Сеницкого…

К счастью, Женька был на месте. Мы с ним быстренько обменялись вместо приветствий цитатами из нашего любимого покойного Покойного Барда, после чего я сделал заявку на встречу, упирая на то, что речь идет о неотложном деле.

Выяснилось, что Женька очень кстати имеет возможность прямо сейчас слинять с работы до конца рабочего дня.

Поскольку жил он недалеко от нашего НИИ, то мы договорились встретиться у него дома. Я попытался было уточнить, какое продоволь-ственное обеспечение требуется нашему серьезному мужскому разговору, но он безапелляционно заявил, что с «этим делом» у него нет проблем, и я повесил трубку.

Чей-то невидимый взгляд сопровождал меня всю дорогу. Я теперь чувствовал его почти физически, как луч ослепительно-яркого света, но откуда этот луч исходил, разгадать так и не смог…

И еще почему-то у меня было такое предчувствие, как у героя повести Стругацких «За миллиард лет до конца света»: "Будто вот-вот наткнется он на кого-то. Цапнут его за локоть и скажут негромко: «Одну минуточку, гражданин»… Цапать меня, однако, никто и не собирался, и я благополучно добрался до жилища своего близкого друга Женьки.

Познакомились мы с ним в клубе любителей фантастики, функционировавшем некогда при одной из публичных городских библиотек. Как и у меня, в те времена (и до сих пор) у Женьки было три основных пристрастия: фантастика в лице братьев Стругацких, коих он знал почти наизусть; творчество Покойного Барда, которое он знал наизусть без всяких «почти», а также – Высокая Наука. Тот КЛФ давным-давно зачах и распался, а мы с Женькой по-прежнему виделись почти каждый день.

Странное дело, но Регина абсолютно спокойно относилась к нашей дружбе, хотя по своему статусу ей положено было бы рвать и метать от ревности к другу мужа, тем более – безнадежному холостяку, и тем паче – если муж частенько возвращается после «посиделок» с другом в два ночи…

С Женькой было легко, как верхом на воздушном шаре. Его способность с хладнокровно-садистским юмором относиться ко всему на свете неизменно восхищала меня.

Однако, сегодня мне было не до шуток, и, отворив мне дверь своей квартиры, Женька, видимо, почувствовал это, потому что не стал, как обычно, с бурным восторгом бить меня по плечу, а потащил меня сразу на кухню.

Там я плюхнулся в свое любимое кресло с облезлой, словно шкура старого медведя, обивкой, а Женька деловито полез в холодильник. При этом он что-то беспрестанно бормотал себе под нос.

– Что ты там ищешь ? – осведомился я.

– Кто ищет, тот обрящет, – гулко ответил он, не прекращая своей возни в холодильнике. – Или ты решил завязать? «Нет, ребята-демократы, только чай»?

Я хмыкнул. Он, видно, истолковал это как отрицание, потому что распрямился, держа в одной руке запотевшую бутылку «Смирновской», а в другой – полузасохшую половинку лимона и жалкий остаток сырокопченой колбасы.

– Ну как?.. – поинтересовался он, водружая свои находки на стол.

– «Сойдет за мировоззрение», – ответил я цитатой из Стругацких. – Хотя мог бы запастись харчами посолиднее.

Он хохотнул:

– Да я не о снеди… Как у тебя дела-то?

– Ничего особенного, – сказал я. – На работу вот проспал сегодня.

– Да ты что? – изумился Женька не то в шутку, не то всерьез.

– Ага. А еще компьютер у меня на работе свистнули, – решил разыграть я «домашнюю заготовку».

На широкоскулом лице моего друга изобразилось неподдельное удивление.

– Когда? Каким образом? – спросил он с таким интересом, будто мои ответы имели для него огромное значение.

– Вчера ночью, наверное, кто-то залез в мой кабинет… Телевизор, подлецы, не взяли, дискеты не тронули – хотя там одних программ на несколько «штук» баксов – а вот «пентиум» умыкнули…

– А как залезли? – не унимался Сеницкий. – Взломали дверь?

– Если бы, – вздохнул я. – Нет, дверь открывали либо отмычкой, либо ключом, и сейчас начнется вся эта тягомотина со служебным расследованием, визитами следователя, допросами… И в результате, чует мое сердце, повесят на меня вину за небрежное хранение материальной ценности. «Ключ, – скажут, – надо было сдавать на хранение»… «Кабинет должен был быть опечатан, – скажут, – и подключен к сигнализации»!.. «Эх вы, а еще – инженер по технике безопасности!»…

– А может, все-таки найдут мерзавца?

– Что-то я сомневаюсь… Вот если, конечно, кому-нибудь из горе-сыщиков на лапу дать, то – возможно. А так… – Я «уныло» махнул рукой.

– Ну и Бог с ним, с этим электронным исчадием западного мира! – бодренько пробормотал Женька. – Не бери в голову, Боб, все уладится!..

Мы выпили и стали старательно жевать кружки лимона, кое-как напиленные Женькой.

Тему «похищенного» компьютера мы обсасывали с моей подачи еще в течение трех рюмок. Я делал вид, будто для меня это – удар судьбы в спину из-за угла, а Женька, как мог, утешал и успокаивал меня. С этой целью он поведал мне дюжину изощренных анекдотов, а потом заявил, что ему скоро принесут доселе не известную, чудом сохранившуюся в единственном экземпляре запись концерта Покойного Барда, который тот якобы давал, находясь в Саранском медвытрезвителе, а затем в красках рассказал историю, будто бы недавно имевшую место в их загадочном НИИ:

– Понимаешь, Борь, приходит к нам в один прекрасный день стандартный заказ на проведение исследований в рамках комплексной научно-исследовательской работы…

Мы такие получаем пачками за день. Директор, не вникая в суть, накладывает, как обычно, резолюцию: «Начальнику лаборатории номер пять, – то есть, нашей лаборатории – подготовить предварительные предложения»… Наш шеф читает эту бумагу и в тихом ужасе начинает седеть на глазах. Тем не менее, приказ есть приказ, сопроводиловки оформлены как надо, ни к чему не подточишь носа…

Собирает шеф нас на срочную летучку и зачитывает тему предстоящей НИР:

«Исследование целевых установок существования индивидуумов и их роли в деле повышения производительности общественного труда». А девиз-шифр у этой работки – черным по белому: «Смысл жизни»…

– «… и животноводства», – невольно процитировал я Братьев.

– Народ, естественно, поначалу ржет и наперебой состязается в остроумии, но шеф непреклонен и требует конкретных предложений, – продолжал Женька, пытаясь подцепить вилкой шпротину. – И вот тогда нашими учеными мужами завладевает страх ответственности. Один за другим они бормочут о несоответствии своего научного профиля тематике исследования, о невозможности решения этой проблемы в короткие сроки, о недостаточном материально-техническом обеспечении работ, ну и так далее… Но этот номер ни у кого не проходит, потому что шеф волевым решением назначает всех, включая техников и завхоза, в состав авторского коллектива и ставит срок исполнения: к концу текущего квартала, который, кстати, – не за горами… С этого дня в лаборатории начинают раскручиваться, один за другим, семь… или сколько там их?.. кругов ада… Шахматы, домино, кроссворды, походы женщин по магазинам и ежечасные чаепития в нашем коллективе прекращаются сами собой. Все сидят и ломают голову над банальным вопросом: зачем живет человек?..

Тут Женька неожиданно оборвал повествование, потушил окурок и предложил выпить за смысл жизни. Мы так и сделали. Правда, этот самый смысл лично для меня от этого не прояснился. Наоборот, в голове стало возникать, заволакивая мысли туманом, нечто бессмысленное.

И я почти совсем забыл о своей проблеме, как вдруг мой приятель сказал почти серьезным тоном:

– Если хочешь, могу уступить тебе право написать рассказ на эту тему. Или даже повесть…

Женька был в курсе моего литературного лепета и частенько подбрасывал мне какие-нибудь идейки. Если честно, то львиная доля моих скромных литературных успехов принадлежала ему. Я черпал из общения с ним образы персонажей, удачные фразы, сравнения, целые сюжеты… Но от полноценного соавторства он неизменно отказывался.

– Кстати, Жень, – сказал я, – тут у меня одна идея возникла…

– Выкладывай, – потребовал мой друг, усаживаясь поудобнее и запаливая очередную «пегасину» – что касается прочих сигарет, то Женька попросту не признавал за ними права называться табачными изделиями.

Я положил нога на ногу и, разглядывая обшарпанный кухонный стол, на котором, по выражению все тех же братьев Стругацких, «много и сытно едали», начал:

– Значит, так. Живет один обыкновенный человек…

– Где? – тут же спросил Женька.

– Неважно. Какая разница?.. Я же тебе идею излагаю!..

– А что значит «обыкновенный»? – не унимался он.

– Да отстань ты, не придирайся пока, – отмахнулся я. – Итак, перед нами – рядовой гражданин, никакими особыми достоинствами или недостатками не отличающийся, ничего в своей жизни не натворивший и не совершивший. Таких на каждом шагу встретишь. И внешность у него самая заурядная. Как у меня, например, – не удержался добавить я. – Но однажды он задумывается над тем, как он прожил свои… м-м… скажем, тридцать с поросячьим хвостиком лет, и посещает вдруг его голову совершенно ни в какие рамки не вписывающийся вывод. Оказывается, с самого начала его сознательной жизни ему невероятно везло. Ну, просто немыслимо везло!.. Ему везло там, где не везло никому на свете. Он выкручивался из самых крутых передряг. За что бы он ни хватался, у него все получалось. Он пользовался неизменным успехом везде и всюду. Казалось даже, что он нарочно нарывается на неудачу, но никак не может поймать ее за хвост. Одним словом, про таких говорят: родился в рубашке…

– Можешь привести хоть один пример везения этого типа? – с жадным интересом спросил вдруг Женька.

– Пример? – Я задумался. – Ну, вот возьмем хотя бы основные этапы, так сказать, вехи его биографии… Будем плясать от поступления нашего героя в институт.

Несмотря на огромный конкурс и сдачу вступительных экзаменов на «трояки», приняли именно его, а не очкастых отличников, с колыбели мечтавших об учебе в данном вузе… Про загулы во время экзаменационных сессий, пропуски занятий между ними и прочие шалости в духе традиционно-нерадивого студенчества я уж не говорю, но, вопреки всем ожиданиям, нашего персонажа – назовем его для удобства Эн – распределили в один столичный НИИ, на непыльную, не требующую ни умственных, ни физических усилий, должность, где он благополучно работает уже второй десяток лет… Сразу после выпуска из института Эн женился на лучшей в мире девушке и как жена она его ни разу ни в чем не подводила. Любовь и верность до гроба, и прочее в том же духе… Дальше – больше. Участвуя в различных лотереях, розыгрышах и тиражах, Эн умудрился обеспечить и себя, и жену двухкомнатной квартирой в пределах Садового кольца, мебелью, тряпками и так далее. Ему постоянно что-то либо дарили, либо предлагали купить по дешевке.

Несколько раз он находил крупные суммы денег – прямо на улице, среди бела дня.

Деньги, кстати говоря, у него никогда не переводились… Всякие там премии, ценные подарки на работе, наследства богатых дальних родственников, о которых Эн никогда и не подозревал, потому как, оказывается, проживали они за рубежом еще с семнадцатого года… Если Эн участвовал в жеребьевке, то жребий неизменно доставался ему. Ему никогда ни в чем не отказывали, он никогда не стоял в длинной очереди, ему ни разу не нахамили в общественном транспорте или в магазине… В общем, понятно?

Женька кивнул. Лицо его было безмятежно, он, как всегда, прищурившись, покусывал нижнюю губу и был похож в этот момент на каменного идола, оставшегося от татаро-монгольского нашествия где-нибудь в приволжских степях.

– Главное было – заметить, – продолжал я, – что с ним и вокруг него творится нечто неладное, неестественное и поэтому – страшное. Ведь по всем законам философии, логики, и просто здравого смысла такого перманентного везения быть не может! Эн догадался, что он живет как бы в некоем безвоздушном пространстве, куда не проникают неудачи и горе, но почему это так – он так и не мог разгадать.

Если отбросить метафизику – а наш Эн никогда не был мистиком – то получается, что кто-то заинтересован в его, Эна, благополучии и что этот некто старательно, не жалея ни сил, ни средств, ни времени, оберегает нашего героя от бедствий и переживаний. Но кто это может быть и зачем ему это понадобилось?..

Я патетически умолк, и Женька, выдержав паузу, осведомился:

– А что дальше?

– Дальше? – переспросил я. Закурил и, стряхнув пепел, сказал: – А дальше я пока не придумал… В принципе, фабулу всегда можно придумать – беготня всякая, стрельба, умные беседы персонажей, метания и мучения Эн, фактура его фантастического везения, то есть все, что составляет внешнюю сторону повествования… Закавыка в другом – как ответить читателю на тот вопрос, который стоит перед главным героем, чтобы он, читатель, поверил этому объяснению, а не отшвырнул книгу с воплем: «Ну и бредятина!»… Может быть, ты мне что-нибудь посоветуешь, Жень?

Я думал, что Сеницкий сейчас мне выдаст что-нибудь скептически-язвительное типа:

«Ну и муру ты, Борька, придумал!.. К тому же, об этом уже писал кто-то», и мы завязнем в нашем вечном диспуте по поводу того, стоит ли писать о том, о чем уже писал кто-то раньше, или нет, и будем обильно цитировать классиков, и так наш спор ничем конкретным и не кончится… Но мой друг пустился расспрашивать меня о всех деталях моего замысла. В конце концов, мне надоел подобный допрос с пристрастием, я выразил громкий протест и потребовал от Женьки немедленно изложить свою версию, если, конечно, она у него имеется.

– Может, зайдем на второй круг? – спросил Женька и потянулся к дверце холодильника.

– Нет уж, хватит, – сказал я, – мне еще домой переть через весь город. Лучше действительно «только чай».

Мой приятель залил чайник водой, включил его и повернулся ко мне. Лицо его было трагически-серьезно.

– Послушай, Борь, – тихо сказал он. – Здесь имеются два принципиальных вопроса, которые тебе как автору нужно решить прежде всего… Во-первых, если это будет фантастический рассказ, то ты можешь избрать любой вариант в рамках этого жанра: тут к твоим услугам будут и инопланетяне, и пришельцы из будущего, и даже метафизика, которую ты так не терпишь… Мол, божественное провидение опекает Избранного для дальнейшей борьбы со Злом. Или, если держаться ближе к науке, якобы сама Природа поддерживает таким образом некий «гомеостазис Вселенной», чтобы кому-то – всегда шишки на голову и шиш с маслом, а другому – вечно только одни пенки бы доставались… Хотя об этом уже писали Братья.

Тут он умолк и принялся сосредоточенно заваривать какую-то бурду, по нелепой случайности пахнувшую чаем.

– А во-вторых? – осведомился я.

– А во-вторых, если это будет не фантастика… – Женька осекся и хихикнул. – Тогда одно-единственное объяснение годится: этот твой Эн – или безнадежный оптимист, видящий свое прошлое и настоящее в розовом свете, или латентный шизофреник. Латентный – это значит: скрытый, – пояснил он с усмешкой. – И в том, и в другом случае, по-моему, ему пора лечиться… Пей, а то чай остынет. Чай надо горячим пить, в отличие от водки…

– Есть еще кое-что, – сказал я, – о чем я тебе сразу не сказал. Понимаешь, когда Эн начинает прозревать, он, помимо всего прочего, чув-ствует, что за ним постоянно кто-то следит. И дома, и на работе, и в общественных местах, и, пардон, даже в отхожем месте!..

Женька скривился.

– О, господи, – возвел он глаза к потолку. – Ну, начинается!.. Ты, в конце концов, фантастику пишешь или шпионские страсти?! Что свидетельствует о слежке, кроме озарений, «шестого» или какого там по счету чув-ства героя? Факты есть?

– Фактов нет, – признал я. – В том числе и «на лице»… Ну, а если все-таки Эн прав? Например, если допустить, что существуют люди, заинтересованные в его благополучии, то чем это можно было бы объяснить? Ведь следят-то они за ним именно не как враги, а как опекуны, могущественные, незримые опекуны…

– Вот ты об этом у них сам спроси, – мрачно сказал Женька. – Так сказать, на правах автора…

– Уже спросил, – в тон ему ответил я. – Вроде бы получается так, что этот человек им очень нужен. Ведь если бы он представлял для них какую-нибудь серьезную опасность, его попросту прикончили бы, как в «Жуке в муравейнике» – и дело с концом!.. Но, судя по всему, Эн приносит какую-то неизмеримо-огромную пользу людям… сам не подозревая об этом… Только вот какую?

– Тут еще вот что, – оторвался от своей чашки Женька. – Предположим, ты прав, старина, и все обстоит так, как ты описываешь… Но что мешает этому твоему типу и дальше поживать себе припеваючи? Ведь от него никто ничего не требует, а, может быть, и вряд ли когда-нибудь потребует!.. Так живи и в ус не дуй, правильно? Да каждый, твоими словами выражаясь, «обыкновенный человек» к этому только и стремится, разве нет?! Разве мало в мире голодных бродяг, лишенных крова и средств к проживанию? Разве есть кто-то, кто был бы доволен своей жизнью? Ты у них спроси, и они тебе сказали бы: зажрался твой Эн, если недоволен тем, что в рубашке родился!..

Этим он невольно задел меня.

– А если он не хочет, чтобы о нем заботились? Если он не хочет, чтобы добрые дяденьки устраивали его судьбу? Если он не хочет быть не таким, как все, и жить в свое удовольствие, когда вокруг одна сплошная мерзость? Что тогда? О нем же никто не подумал, и получается: он – как марионетка в кукольном театре!..

– А если это было не целесообразно? – осведомился, зажмурившись, Женька.

– «Не целесообразно»! – пробурчал я. – При чем здесь целесообразность? – Что-то вертелось в моей голове, и, наконец, всплыло в виде цитаты: – «Какова целесообразность постройки моста через реку с точки зрения рыбы?»…

Как я и предполагал, Женька не мог не вцепиться в неточность.

– Не рыбы, – поправил он, – а щуки. У Стругацких, если уж ты берешься их цитировать, было именно – щуки. «За миллиард лет…», страница восемьдесят один лениздатовской книжки!

– Иди ты к черту, – упрямо возразил я. – Какой еще щуки? Я отлично помню, что там было сказано – «рыбы». И именно в лениздатовском варианте.

Я отлично знал, что сейчас Женька разозлится до белого каления. Так оно и вышло.

Плюясь ругательствами и различными прозвищами в мой адрес, он ринулся в соседнюю комнату, к богатствам своего книжного шкафа, и застрял в его развалах ровно на четверть часа. До меня доносились звуки падения книг с полок, проклятия, то негодующие, то чисто риторические возгласы и сопение моего друга, а потом что-то завизжало – судя по всему, Женька передвигал мебель – и, наконец, раздался торжествующий вопль, наверняка, разбудивший соседей (был уже первый час ночи, спохватился я, глянув на часы).

В последующие полчаса я был окончательно унижен, морально растоптан и бесчисленное количество раз оскорблен празднующим свой триумф победителем.

Потрясая книгой и порываясь сунуть мне ее в лицо, он прыгал по кухне, окончательно забыв уже о нашем предыдущем споре.

Я еще раз посмотрел на часы и объявил, что мне пора отбывать к семейному очагу.

Предложение выпить по маленькой «на посошок» я отверг напрочь.

– «Ну, ты, это, заходи, если что», – процитировал, осклабившись, Сеницкий на прощание слова Волка – персонажа мультфильма «Жил-был пес».

И аккуратно закрыл за мной дверь.

Я неторопливо спустился по лестнице, хотя «душа рвалася из груди», выражаясь словами Покойного Барда. На меня наверняка смотрели.

Оставалось надеяться, что квартира Женьки была лишена всяких штучек-дрючек.

Зачем ставить видеокамеру дома у человека, который сам выполняет функцию наблюдателя?..

Внизу, вместо того, чтобы взять курс на автобусную остановку (авто-бусы, правда, уже не ходили, но ради меня наверняка появился бы, откуда ни возьмись, какой-нибудь торопящийся в парк «Икарус» – и водитель еще спасибо бы мне сказал за то, что торчу в такой поздний час на остановке), я прошел через разломанную неким ураганом детскую площадку в чахлый скверик и уселся на шершавую, как кожа старого слона, скамью.

В успех моей затеи я к этому моменту верил очень смутно.

Но, едва надел наушники и включил обычный с видук «плеер», как убедился, что попал в самое «яблочко».

«Плеер» мой только с виду был самым обычным, и со стороны могло показаться, что я наслаждаюсь музыкой в столь поздний час. На самом же деле я потратил сегодня время на то, чтобы внести в конструкцию этого нехитрого аппарата ряд усовершенствований, благодаря чему мог теперь отчетливо слышать знакомый мне вот уже почти десять лет голос.

Голос этот говорил:

– … по-моему, мы совершили ошибку…

* * *

– По-моему, мы совершили где-то крупную ошибку, шеф, – повторил я. – Во всяком случае, поведение объекта убедительно свидетельствует об этом.

Шеф молча сопел в трубку. Видно, мои слова были для него ударом почище апоплексического.

– Судите сами, – продолжал я. – Ни с того, ни с сего он начал дергаться на ровном месте. Его сегодняшнее поведение – не что иное, как самый настоящий вызов. Вызов всем нам… Он словно нарывался на грубость со стороны окружающих.

Опоздание на работу из-за якобы не заведенного накануне будильника… Это вранье с якобы украденным компьютером… Мне всё это очень не понравилось. Он словно проверял меня, понимаете? Разумеется, мне пришлось принять его игру. Ну, а этот его сюжет о некоем рядовом гражданине, незаслуженно обласканном госпожой Удачей, – это уже не лакмусовая бумажка, это нечто пострашнее, шеф.

– Так, – впервые за все время нашего общения промолвил шеф. – Какие будут предложения ?

– Насколько я могу судить по докладам своих людей, ситуация катастрофически осложнилась и вот-вот выйдет из-под контроля. Пока еще объект не испытывает особого эмоционального потрясения, но недалек тот момент, когда стресс будет все больше углубляться, и тогда…

– Твои предложения? – сердито повторил скрипучим голосом шеф.

– Нам сейчас во что бы то ни стало следует предпринять все меры, чтобы успокоить объект. Усыпить его бдительность, так сказать. В числе первоочередных мер лично я вижу такие: снять наблюдение…

Шеф неопределенно буркнул.

– На время, разумеется, – поспешил заверить я. – И, главное, – снизить интенсивность подстраховки объекта…

– Да ты в своем уме? – просипел перехваченным голосом мой непосредственный начальник. – А ты хоть представляешь себе, во что это может вылиться в случае чего?!.. И знаешь, кому ежедневно я докладываю о состоянии Подопечного? Думаешь, нас с тобой похвалят за то, что мы пустили ситуацию на самотек?

Я мученически вздохнул и в который уже раз подумал, что убеждать начальство в том, что оно неправо, – такое же неблагодарное дело, как пытаться протащить канат через игольное ушко.

– Да поймите, шеф, – сказал я. – У нашего подопечного пока что просто появились подозрения, не подкрепленные фактами. И если подкинуть некоторые фактики не в пользу его «гипотезы», то всё может перемениться. И потом: я-то лучше его знаю, чем… чем кто бы то ни было. Для этого человека важнее всего – не его благополучие, а осознание свободы своего выбора. Ну, и на здоровье: создадим ему такую иллюзию, какую он хочет! Кстати, если уж анализировать причину создавшегося кризиса, то я усматриваю ее в том, что в последнее время мы перегнули палку… Согласитесь, шеф, что в этом не было никакой необходимости…

Всякие там мелочные блага ему подсовывали, чуть ли не за ручку вели по жизни, и чем дальше, тем больше!.. Теперь, если мы хотим рассеять возникшие у него сомнения, то неплохо было бы подстроить ему какую-нибудь достаточно крупную подляночку, по мелочам я уж не говорю…

– Ладно, – категорическим тоном отрубил шеф. – Ты изложил мне свою точку зрения.

Но если даже я ее и приму, то придется изрядно попотеть, чтобы убедить руководство… – Он помолчал, а потом спросил: –Послушай, а может лучше применить нулевой вариант?

–Можно, – сказал я. – Только где гарантия, что это не выйдет нам боком?

Вспомните-ка восемьдесят шестой год… Хотите, чтобы на этот раз стране пришлось дезактивировать не сто пятьдесят, а сто пятьдесят тысяч квадратных километров?

– Хорошо, – трагическим голосом заявил шеф. – Тогда принимаю следующее решение…

Докончить он не успел. Его голос перешел в писк и умолк. В трубке послышалось странное жужжание, а потом связь окончательно оборвалась.

Я еще не успел осознать всю невероятность этого факта (нарушиться спутниковая связь могла бы в одном-единственном случае: если бы спутник рухнул с орбиты), как в дверь квартиры мощно забарабанили.

Я придал себе заспанный вид и пошел открывать.

Дверь ударилась в стену от сильного толчка, и в прихожую, задыхаясь, с перекошенным лицом белее мела, ворвался мой друг Борис…

* * *

– Ловко ты нас обвел вокруг пальца, Борька, – попытался усмехнуться я, одновременно массируя назревавший синяк под левым глазом.

– Это еще не известно, кто кого обманул, – огрызнулся он, кружа по кухне, как затравленный хищник. – Вы много лет водили меня за нос, и ты хочешь, чтобы я простил вам это?!

Его надо было как-то срочно успокоить. Иначе всё летело в тартарары… Я невольно прикрыл глаза, и мне показалось, будто я уже вижу фотоснимки в завтрашних газетах… Неподвижные тела ни в чем не повинных людей… Разрушенные дома, больницы, школы… Сошедшие с рельсов под откос железнодорожные составы…

Хлещущая огненной рекой лава пробудившегося вулкана… И так далее, в том же духе.

Господи, взмолился я про себя, если ты есть, не допусти этого! Успокой его, Господи!..

– Да сядь ты, – как можно дружелюбнее посоветовал я. – Пойми одно: никакой опасности для тебя не было и нет. Мы – твои друзья, а не враги, как ты, наверное, возомнил…

– «Друзья-я», – саркастически протянул Борис (сесть он все-таки сел). – Друзья не следят за каждым твоим шагом. И не суют свой нос туда, куда их не просят!..

Видно было, что он постепенно «отходил» от пережитого потрясения. И то хорошо…

– Чай будешь? – спросил я как ни в чем не бывало. – Или что-нибудь покрепче?

– Да иди ты со своим чаем и коньяком!.. – ответствовал он. И добавил ехидно: – Что, за всё уплачено и все схвачено? Может, ты в чай собираешься подсыпать мне какую-нибудь дрянь? Про какой это такой «нулевой вариант» все толковал твой шеф?

– Давай, я тебе объясню лучше все с самого начала, – предложил я. Внешне я старался быть спокойным, как лед, хотя на самом деле внутри у меня бушевал десятибалльный шторм эмоций.

– Нет уж, дражайший Женька, – откликнулся он. – Или как там тебя на самом деле зовут?.. Вопросы теперь буду задавать я! А ты будешь отвечать на них правду, понял?

– Не хватает только яркой лампы мне в глаза и мордоворота с соответствующим набором орудий пыток, – усмехнулся я.

Открыться ему теперь волей-неволей придется. Хотя бы временно, чтобы восстановить его психический тонус. Хотя кто знает, как он отреагирует на всю п р а в д у о себе?.. Ладно, потом мы все равно вернем всё на место. Отключить Бориса я могу в любую минуту, но надо вытянуть из него как можно больше, чтобы в последующем я или тот, кто придет мне на смену, мог бы заранее предупредить возникновение подобных ситуаций… Ты был прав, шеф, без «нулевого варианта» с применением отшибающих память спецсредств теперь нам точно не обойтись. И без жертв тоже…

– Кто вы? – сурово осведомился Борис.

– Во всяком случае, не инопланетяне, и не пришельцы из другого измерения. Так что сюжета для фантастического рассказа ты не получишь.

Все гораздо реальнее, говорил я. Помнишь, ты в школе ежегодно проходил так называемый «добровольно-принудительный медосмотр»? Абсолютно случайно ваш школьный врач, худой и очкастый молодой человек, которого вы прозвали Стетоскопом, увлекся модной в то время биоэнергетикой и втихую, с помощью самодельной аппаратуры занялся измерением биополей своих подопечных. Когда подошла твоя очередь, самозваный магистр биоэнергетики опупел: все его нехитрые приборчики в буквальном смысле зашкалило. Выходило, что, в отличие от остальных, твое биополе достигало просто-таки гигантских размеров. Стетоскоп почитал кое-какую литературу, потом побежал советоваться с соответствующими инстанциями… Те – ноль внимания, разумеется. Тогда он написал в Москву, и по другой случайности его послание попало в некие государственные органы, давно уже в условиях абсолютной секретности разрабатывавшие программу использования экстрасенсов в государственных интересах. В результате, как ты помнишь, наверное, Стетоскопа уволили из школы за ненаучную самодеятельность, и вдобавок дали такой нагоняй, что он потом всю жизнь шарахался от всяких «лженаук», а тебя… тебя взяли под наблюдение. Без твоего и чьего бы то ни было ведома, разумеется. И знаешь, что показала специализированная экспертиза? Что размеры твоего биополя охватывают зону диаметром в несколько тысяч километров!

Консультанты из Академии наук, продолжал я, долго не хотели верить, что ты не обладаешь никакими сверхъестественными способностями – имеется в виду телекинез, телепатия или хотя бы заурядный гипноз. В течение нескольких лет над разгадкой этой проблемы бились целые полчища ученых. И, опять-таки, чисто случайно кто-то из группы статистиков, обрабатывая данные о стихийных бедствиях на той же ЭВМ, где хранились твои параметры, обнаружил невероятное совпадение графиков.

Получалось так, что катаклизмы и катастрофы, уносившие сотни, тысячи человеческих жизней, происходили именно тогда, когда ухудшалось твое психическое самочувствие. Ты был огорчен «двойкой» за контрольную по математике – а далеко в горах снежная лавина, сошедшая с гор вопреки всяким прогнозам, сметала с лица земли селения и постройки. Ты расстраивался, не забив гол в ворота во время игры во дворе, – а где-то далеко разбивались самолеты, рушились здания. Ты переживал безответную первую любовь к Валечке Симаковой из десятого "Б" – а за несколько сотен километров от твоего родного города, в сейсмически безопасном районе, случалось страшное землетрясение… Продолжать, я думаю, не стоит. Вот тогда-то и стало понятно, что тебя следует бояться, как стихии. Вот тогда-то и было решено опекать тебя, чтобы не допустить бедствий и смерти людей. Ради этого мы сейчас и работаем, не жалея ни средств, ни сил… Слишком многое было поставлено на карту, Боря, чтобы пустить твою судьбу на самотек!".

На этом рукопись обрывалась. Я машинально посмотрел даже, нет ли чего-нибудь на обороте последнего листа. Ничего там не было, кроме грязного отпечатка чьего-то большого пальца – видимо, до меня рассказ уже кто-то читал.

Я вопросительно посмотрел на Подопечного.

– Понимаешь, Кир, – смущенно сказал он, уловив смысл моего немого вопроса, – конец рассказа я пока не придумал. Вообще, такие вещи трудно писать… В том смысле, что концовка получается не такой, какой она виделась вначале. Вот и тут: сначала я хотел развернуть в конце бурные страсти-мордасти… Естественно, Борис вначале отказывается поверить своему приятелю Женьке, а когда все-таки убеждается, что, по крайней мере, других разумных объяснений нет, то проклинает своих «ангелов-хра-нителей». Во-первых, потому что, значит, вся жизнь его от начала до конца была как бы запрограммирована другими людьми, в ней всё было расписано, как по нотам, и от него самого ничего не зависело… Оказывается, нет у него в действительности ни родных, ни близких людей, потому что они любят его «в рамках своего задания». И выясняется также, что нет у Бориса ни подлинных литературных успехов, ни карьеры, ни дома, ни благополучия – всё это было создано для него другими… Разве может человек спокойно пережить такое?!.. В свою очередь, Женьке наплевать на все переживания своего приятеля. Он вообще считает их чистоплюйством и «муками» зажравшегося интеллигента. Да он сам, этот Женька, вложил в Борькину жизнь столько усилий, что возмущаться этим вместо чистосердечной благодарности – по его мнению, настоящее свинство!.. Вот в таком ключе развивается дальше ночная беседа моих героев. А потом, когда Борис признается, что не сможет отныне жить так, как прежде, Женька извлекает какой-нибудь шприц-пистолет с сильнодействующим амнезирующим средством, стреляет в своего приятеля, вышибая у него напрочь память обо всем случившемся, отвозит его домой, и все начинается с начала, до тех пор, пока в один прекрасный день у Бориса вновь не возникают подозрения по поводу своей везучести… Но мне такой вариант теперь не нравится. Может быть, у тебя будут какие-то идеи на этот счет?

Он так странно глядел на меня, что мне пришлось невольно усмехнуться. Надеюсь, моя усмешка не получилась кривой, как в таких случаях пишут в книгах.

– Ну и муру же ты написал! – ехидно процитировал я одного из персонажей рассказа моего приятеля. – И как только тебе в голову могла прийти такая белиберда?

Подопечный, не глядя на меня, поднялся, засунул руки в карманы, сгорбился и принялся измерять шагами обширный персидский ковер, занимавший почти всю площадь комнаты.

– Литература – это зеркало, Кир, – задумчиво проронил он. – Любой человек, взявшийся за перо, собирается отразить в этом зеркале прежде всего то, что его окружает. Даже если пишет он какую-нибудь «космическую оперу», действие которой происходит в двадцать пятом веке…

Я чуть не подавился баночным пивом, на фоне которого происходило наше общение.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что в своем опусе отразил нас с тобой?! – вскричал я, ставя «Будвайзер» на матово-дымчатую стеклянную гладь финского журнального столика.

Подопечный остановился и пристально посмотрел на меня.

– Да нет, – пробормотал он немного погодя. – С чего ты взял? Когда я говорю «зеркало», это не значит, что проза отражает действительность именно так, как все обстоит на самом деле… Это – кривое зеркало, Кир! Помнишь? – Он возвел глаза к хрустальной люстре и, прищурившись, процитировал чьи-то давние стихи: – «За гривенник осмеянные нами, ломая мир причудами стекла, упрямыми и дерзкими глазами на мир глядят кривые зеркала»… Ничего из того, что я попытался описать, конечно, не было, но… но разве такого не могло быть?!

– Ну и ну, – сказал я. – Это не критерий, знаешь ли… Этак вообще можно черт знает до какой мистики докатиться! Что, собственно, ты, по-моему, и сделал… И потом, т а к, как у тебя описано, в действительности быть не могло!

– Что ты имеешь в виду? – усаживаясь в кресло, осведомился он.

По телевизору в этот момент заорали дурным голосом, и я утихомирил «Панасоник» с помощью пульта дистанционного управления.

– Давай посмотрим на эти вещи реально, – предложил я. – Допустим, действительно живет такой суперчеловек, – правда, не подозревающий о том, что он – «супер», – который своим эмоциональным настроем способен вызывать стихийные бедствия необычайных размеров…

– И техногенные катастрофы – тоже, – прервал меня Подопечный. – И еще много других пакостей человечеству…

– Допустим, – согласился я. – Хотя с научной точки зрения это весьма спорно и попахивает ладаном…

– С научной? – сразу окрысился он. – А кто тебе сказал, что наша наука всегда была права на все сто?! Да если бы…

– Не лезь в бутылку, старичок, – почти ласково посоветовал я. – Лучше – в пивную банку… Открыть?

Он что-то неразборчиво пробурчал, и я истолковал эти звуки как согласие.

Проделав все операции по обслуживанию своего друга, я продолжал:

– Пусть так… Опять же допустим, что этого человека усиленно опекает государство в лице специально для этой цели созданного органа, имеющего почти неограниченные полномочия. Хотя, на мой неискушенный взгляд, вряд ли подобная опека носила бы характер «прессинга по всему полю». Никто бы – тем более, в нашем бардачном государстве – не пошел бы на столь чудовищные затраты – даже если бы от этого действительно зависела жизнь многих сотен тысяч людей!..

Вспомни примеры из жизни: когда испытывали ядерное оружие – разве думали о последствиях этих испытаний для жизни и здоровья жителей окружающих регионов? А когда с нарушениями технологии эксплуатировали атомные станции – разве кто-то думал, что, рано или поздно, грянет Чернобыль? Когда доводили до ручки Арал и готовились перебросить воды из южных рек на север страны – разве думали при этом, как это скажется на природе, а, следовательно, и на людях?!.. Поэтому, если бы наше руководство и приняло решение опекать твоего Чуракова, то, скорее всего, оно ограничилось бы тем, что приставило бы к нему нескольких людей в качестве его, так сказать, родных и близких, а всё остальное было бы пущено на самотек. Кстати, реальная жизнь об этом свидетельствует – иначе тебе было бы нужно описывать такой мир, где с начала семидесятых годов не случилось ни одного мало-мальски крупного катаклизма…

– Подожди, подожди, Кир, – прервал меня Подопечный. – Но ведь опека малыми силами была бы просто не эффективна!.. Допустим, что к нашему герою было бы приставлено всего двое-трое «опекунов». Но каким образом им удавалось бы оберегать его от стрессов, не следуя при этом по его пятам, подобно теням?!

– Всё очень просто, старик. Когда у твоего Бориса возникают проблемы, к кому он обратится с просьбой о помощи в первую очередь? К другу или к жене… Кому он может поплакаться в жилетку на неурядицы, произвол начальства, неудачи в творчестве и прочей жизни? То-то же!.. А другу или жене останется лишь вмешаться в его судьбу и исправить положение дел. Это не так уж и сложно, как можно подумать… Во-первых, у «опекунов» должен иметься набор самых разнообразных «ксив», начиная от удостоверения сотрудника службы безопасности и кончая жетоном контролера проезда в общественном транспорте. Во-вторых, они могут обратиться за содействием к своим всемогущим начальникам, вхожим к главе правительства и, если потребуется, к самому Президенту… Надо, например, достать опекаемому билеты в Большой театр, путевку в Крым в разгар сезона, набор модной мебели, еще что-нибудь? Нет проблем!.. Надо избавить Бориса от утомительного стояния в очереди? Пожалуйста!.. Надо осадить хамку-продавщицу или бракоделов-портных, «запоровших» ему при пошиве костюм? Пара телефонных звонков кому нужно и откуда следует – и вот уже перед Борей все пляшут на задних лапках и смахивают с него пылинки! «Телефонное право», старик, – самое мощное и быстродействующее право в нашем неправовом государстве!..

– Но ведь такая работа потребовала бы от людей, опекающих «человека-стихию», постоянной готовности к действию, – тихо сказал Подопечный, словно обращаясь только к самому себе. – Они же, «опекуны» эти, не смогут тогда принадлежать самим себе, и не будет у них ни минуты покоя! Ни семьи, ни отпусков, ни выходных!.. Обеспечивать чьи-то нужды и потребности – пускай даже по долгу службы – это же вечное дежурство, Кир!

Я красноречиво развел руками:

– А ты как хотел?.. Ладно, это мы уже в лирику с тобой ударились. Давай-ка вернемся к нашим баранам.

Подопечный покусывая нижнюю губу, молча смотрел на меня, и во взгляде его было что-то такое странное, что я невольно внутренне содрогнулся.

– По-моему, – продолжал я, отхлебнув пару глотков из своей банки и закуривая «Кэмел», – что у тебя абсолютно не вяжется в рассказе – так это решающая «разборка» между двумя друзьями. Подумай сам: на обеспечение благополучия Бориса – как духовного, так и физического – таинственная «контора», на которую работает Женька, ухлопала массу средств и времени, причем главное заключалось в том, чтобы виновник всего этого переполоха ни о чем не догадывался… И что же получилось? Ни с того, ни с сего этот самый Женька, будучи взятым за горло своим дружком, вдруг выкладывает ему всю правду!.. Даже в свете того варианта с последующим размахиванием шприцем-пистолетом, о котором ты упомянул, это выглядит совершенно вне всякой логики! Да Женька выкручивался бы в той ситуации, как мог! Он врал бы все, что угодно, он бы юлил перед Борисом, как змея, он бы запудрил ему мозги как истинный профессионал в два счета! Зачем ему нужно было, чтобы Борис узнал правду – и тут же ее бы позабыл?!

– Э-э, нет, – не согласился Подопечный. – Ты не учитываешь психологии людей, Кир. Взять того же Женьку… Всю свою жизнь он заботился о том, чтобы Борису было хорошо и спокойно. Много лет он, как какой-нибудь секретный агент, работал, не имея времени ни на передышку, ни на устройство своей собственной личной жизни, ни на счастье… На его глазах человек получал все, что ему хотелось, не шевельнув и пальцем для этого, а сам Женька… да что там говорить! – Он махнул огорченно рукой. – Разве не мог он позавидовать, чисто по-человечески позавидовать своему другу? Разве не имел он права высказать все, что о нем думает и что копилось в его душе годами, когда Борис вдруг начинает артачиться и высказывать недовольство своей судьбой?!

Говорил Подопечный с таким искренним запалом, что мне стало не по себе. В душе моей зародилось вдруг страшное подозрение.

– Постой, постой, – сказал я растерянно. – Значит, ты тоже мне завидуешь? Ведь, если посмотреть со стороны, я тоже как бы родился в рубашке. А что? Двухэтажный коттедж, машина-иномарка, жратва-шмотки всякие импортные, работа непыльная, деньги… Вот только на личном фронте не повезло с женой и детишками – так ведь я никогда особо и не стремился!.. Ты это, что ли, имеешь в виду?

Подопечный стушевался.

– Да нет, ну что ты, – пробормотал он. – Я же знаю, что ты все… своими руками, как говорится… Ты это зря, ты в голову не бери всякую чушь… В конце концов, давай-ка лучше выпьем чего-нибудь покрепче из твоих запасов, а?

Я еще немного потерроризировал своего приятеля, наслаждаясь зрелищем его искреннего раскаяния и смущения, а потом хлопнул его по плечу и сказал:

– Да ладно, не переживай!.. Хотя, признаться, твой опус мне не понравился. Дело даже не в идее, а в том, что сюжета там практически никакого нет… Одни сплошные разговоры. Публике такое нынче не нравится. Публике, старина, сегодня нравится, когда на каждой странице стреляют, гонятся друг за другом на иностранных машинах и то и дело занимаются любовью в совершенно непригодных для этого местах!..

– Ты так считаешь? – вяло пробормотал Подопечный. – А мне уже пообещали в одном месте, что готовы напечатать…

– Ну, если так – поздравляю! За это мы сейчас и выпьем что-нибудь двадцатилетней выдержки!..

И уже в самом конце нашего общения я все-таки не преминул уколоть своего друга:

– А вообще-то, старичок, не знаю, как я теперь буду жить. Подозрение, которое ты заронил в мою слабую душу, теперь будет грызть меня днем и ночью…

Действительно: уж слишком у меня все хорошо получается, и что, если я – такой же, как твой Борис?.. В общем, не мешало бы эту версию отработать, как говорят на Петровке-тридцать восемь. Поэтому… поэтому пожелай мне неудачи, старина !

– Иди ты к дьяволу, – беззлобно сказал Подопечный.

На том мы с ним и расстались.

* * *

– И все-таки: зачем я тебе понадобилась? – спросила Галина.

Я зевнул и выбросил выкуренную наполовину сигарету в приоткрытое окно дверцы «тойоты». Голова трещала: результат последних бессонных ночей; в душе было пусто и тоскливо, как с похмелья.

Повернув голову, я некоторое время молча смотрел на свою спутницу. Что и говорить, она не была идеальной красавицей, но было в ней нечто такое, что притягивало мужской взгляд. Может быть, именно это имеют в виду, употребляя странное словечко «женственность»?

Мы торчали в машине уже с полчаса. За это время я успел рассказать Гале все свежие анекдоты и новости о наших «коллегах».

Ни то, ни другое ее не заинтересовало.

Что-то случилось с нашей милой Галей в последнее время. Слишком уж задумчивой она стала. А если женщина начинает часто задумываться, это не к добру…

Моя «Тойота» серебристого цвета смотрелась, наверное, как инопланетное летающее блюдце, по недоразумению припаркованное к тротуару в одном из центральных районов столицы, потому что прохожие чуть ли голову не сворачивали, шествуя мимо машины.

– Ответь мне сначала на один вопрос, – попросил я. – В последнее время ты ничего странного не замечала за Подопечным?

Она закусила губу.

– Странного? – повторила она. – Что ты имеешь в виду?

– Всё, что только можно иметь в виду в таких случаях, – усмехнулся я. – Любые отклонения от его обычной манеры вести себя, разговоры, детали, взгляды – ну, и так далее…

Она добросовестно подумала, машинально перебирая тонкими, чуткими пальцами край своей короткой юбочки.

– Нет, – сказала она, наконец. – Всё было как всегда. А что ?

– За последний месяц количество ЧП резко возросло. Самые крупные ты, наверное, знаешь: Архангельск – раз, Башкирия – два, Чита – три, ну и так далее…

– Да что ты заладил сегодня «и так далее, и так далее»? – с внезапным раздражением вскинула она голову. – При чем здесь Подопечный?

Я хмыкнул.

– Да, наверное, ни при чем, – делая вид, что спокоен, как дверная ручка, медленно произнес я. – Только вот вчера он принес прочитать мне свой новый опус… Тебе он, случайно, не давал его почитать? «Пожелайте мне неудачи» называется…

– Нет, – коротко сказала она, не глядя на меня.

– Так вот, в этом рассказике он изложил те подозрения, которые, видимо, недавно опять появились у него. И знаешь, он – просто гений. В своих догадках и умозаключениях он на семьдесят пять процентов приблизился к истине. И этот факт «нулевка» никак не может оставить без внимания. Ведь последствия будут такими катастрофическими, что мы их можем не расхлебать. Вспомни, как Опека висела на волоске два года назад, когда он пытался заказать покушение на самого себя!..

– Ты ошибаешься, – сказала Галина. Пальцы ее стали машинально сворачивать подол юбки в трубочку. – Вы все ошибаетесь! Подопечный в полном порядке, и я могу это гарантировать.

– Теперь это уже неважно, – сказал я. – Сама знаешь, что лучше гасить саму возможность провала в зародыше, чем потом кусать себе локти. Одним словом, решение принято, и нам с тобой придется сойти со сцены…

–Что-о? –она уставилась на меня так, будто я в мгновение ока трансформировался в синекожего инопланетянина. – Ты это серьезно?

– Абсолютно. Послушай меня, Галя, внимательно и без этих… женских эмоций.

Сколько ты уже живешь с ним?

– Десять лет, – бесцветным голосом произнесла она. – Скоро будет…

– Десять лет, – повторил я. – А я – два… А всего мной отдано Опеке тоже десять лет. Скоро мне стукнет сорок.. Со-рок! То есть, основная часть жизни осталась позади. И на что ее мне пришлось потратить? На Опеку! Теперь возьмем тебя. Почти десять лет ты отдала жизни бок о бок с этим монстром, потаканию всем его прихотям, подавлению в себе всех желаний и настроений, идущих вразрез с твоей Задачей! Так неужели теперь, когда нам подворачивается такая возможность выйти из игры и зажить в свое удовольствие, мы упустим этот шанс?!..

– И как ты себе представляешь наш «выход из игры»? – странным голосом осведомилась она.

Я наощупь нажал кнопку на своих «говорящих часах», и они мелодичным женским голосом пропищали: «Восемнадцать часов тридцать ми-нут двадцать шесть секунд».

– Он вот-вот должен появиться, – сказал я. – Он всегда в это время здесь проходит. Машину мою он узнает сразу, она бросится ему в глаза, как стриптиз посреди улицы. Когда он подойдет поближе, то увидит, как мы с тобой страстно целуемся в кабине… Остальное можешь представить себе сама, если у тебя достаточно развито воображение. Самое главное, в самом факте измены жены с близким другом нет ничего необычного, такое случается со многими. Но этот факт подорвет его веру – а, скорее, недоверие – в свою везучесть…

Взгляд, который Галина бросила на меня, был полон гадливого отвращения. Так обычно смотрят на крыс.

– Но ведь это… это подло! – воскликнула она. – К тому же, это будет для него таким ударом, от которого он не скоро оправится!

– Ошибаешься, Галя, – возразил я. – Во-первых, время успешно лечит все раны.

Через недельку-другую Подопечный напрочь выбросит из головы неверную супругу и коварного дружка. Во-вторых, процесс этот не будет пущен Геноном на самотек, и нас с тобой наверняка заменит кто-нибудь другой… А в-третьих, если уж тебя так мучает моральная сторона этого дела, то разве не подлостью была вся наша предыдущая деятельность? И разве теперь мы не имеем права немножко отомстить этому типу за то, что по его милости нам пришлось потерять напрасно все эти годы?!.. Так что прекрати истерику и приготовься в последний раз сыграть ту роль, которая от тебя требуется!

Рука Галины вдруг метнулась к ручке дверцы, но я был начеку и запер дверцу одним движением пальца на панели управления. Все-таки иномарки – чертовски удобные машины!..

– Ах, так? – прошипела она. – Тогда послушай, что я скажу тебе и можешь передать это своему Генону!.. Я ненавижу вас! Я ненавижу тебя – сытого, хорошо одетого, пользующегося всеми благами жизни за счет Опеки! Я ненавижу Генона, которому когда-то пришла в голову идиотская идея опекать этого человека! Посмотри на себя – ты же все эти годы паразитировал на Подопечном, как клоп! А он… он – просто замечательный человек… И вам повезло, что вы на него нарвались, а не на какого-нибудь хапугу! Ведь другие бы на его месте жили припеваючи и в ус себе не дули, а он… он не такой. Он доволен тем, что у него есть. Он не стремится заполучить материальное благополучие и не рвется к заоблачным высотам, потому что его единственная страсть – это книги. Если бы рядом с ним не было меня, он и сейчас бы жил в своей коммунальной комнатушке!.. Может быть, это и плохо – быть «не от мира сего», не знаю, но он выше всех вас на целую голову, и я… я люблю его за это, а поэтому никогда и ни за что не сделаю ему больно!..

Она всхлипнула, и на ее глазах показались слезы. И с к р е н н и е слезы, вот в чем дело.

Именно это разозлило меня больше всего, а не ее гневная тирада. Я совершенно некстати вспомнил, как накануне своей свадьбы Галя – тогда еще молодая, наивная, но преданная делу Опеки сотрудница – плакала на моем плече, без конца повторяя:

«Я же не смогу с ним жить, Кир! Я… я просто боюсь его!», и как я, скрипя зубами, утешал ее: «Это же не надолго, Галя… Вот увидишь, всё у тебя получится, а не получится – выйдешь из игры… В конце концов, главное для тебя сейчас – сыграть женщину, просто женщину, а все остальное будет как надо!»…

Вот она и сыграла – да так, что эта роль въелась в ее кожу и душу намертво, заставив забыть обо всем остальном…

– Послушать тебя, так твой Подопечный – вообще ангел, – сказал я, борясь с желанием дать пощечину этой сучке, посмевшей дать волю своим бабским чувствам. – Разве что на крылышках не летает… А то, что он – самое настоящее стихийное бедствие – для тебя пустяки?! А то, что по его, пусть даже невольной вине, погибали и погибают тысячи людей – это, по-твоему, можно простить и забыть?!

Этот субъект – все равно что смерч, землетрясение, ураган силой в десять баллов в человечьем обличии, так можно ли подходить к нему с обычными, человеческими мерками?!.. Поэтому будь добра, возьми себя в руки, перестань строить из себя невинную школьницу и сделай то, что тебе приказано!

– Нет! – прошептала она, закрыв лицо руками. – Нет, я… я не смогу!.. Я же никогда не прощу себе этого!.. Какими глазами я буду на него потом смотреть, скажи?

Я усмехнулся. Раз женщина начала спорить – значит, в конце концов, она уступит мужчине.

– Во-первых, – сказал я, пристально наблюдая за улицей (Подопечный почему-то опаздывал), – никто тебя не заставляет ложиться со мной в постель – хотя, между прочим, такой вариант наверху тоже рассматривали… Во-вторых, если уж ты так боишься потерять его, всё еще можно будет потом исправить, и я думаю, Генон пойдет на это. Из игры тогда выйду только я. Мне-то Подопечный, пожалуй, не простит предательства, а ты покаешься ему во всех грехах, какое-то время полижешь ему пятки, пообещаешь никогда больше не обманывать его – и заживете вы с ним так же мирно и спокойно, как и прежде… В конечном счете, я мог бы и не церемониться с тобой, а поцеловать тебя в нужный момент не предупреждая, но нужно показать ему, что мы с тобой встречаемся уже давно, и вообще – чтобы всё было естественно…

– Нет, – сказала глухо Галина, прекращая плакать и глядя на меня с ненавистью. – У тебя ничего не получится! Подлец!..

Я молча открыл бардачок и достал оттуда черную небольшую коробочку с несколькими кнопками и шкалой настройки.

– Знаешь, что это такое? – спросил я ее. – Новинка нашего оборонного комплекса, которая до поры, до времени держится в строгом секрете. Так называемый портативный психогенератор, позволяющий делать из людей самых настоящих роботов, «зомби»… Вот нажму эту красную кнопочку – и ты, как миленькая, выполнишь любой мой приказ – даже если я прикажу тебе раздеться догола на виду у прохожих!

Лицо Галины перекосилось.

– Какая же ты мразь! – воскликнула она. – Вы все, обосновавшиеся под крылышком у Генона, – гады и сволочи!.. Вы существуете за счет Подопечного – и при этом ненавидите его! Вы бесплатно жрете лучшие импортные продукты, понастроили себе комфортные коттеджи за счет средств, отпущенных государством на выполнение Опеки, вы присосались, как пиявки, к госбюджету, прикрываясь Подопечным, а теперь, когда почва стала уходить из-под ваших ног, вы готовы сделать ему любую подлость!.. А ваша Опека – чего она стоит, чего? Вот скажи мне, чту вы сумели предотвратить, опекая моего мужа, какие такие бедствия и катастрофы?

Я еще не успел ничего ответить, а она продолжала:

– А, может быть, и нет никаких смертоносных свойств у Подопечного? Может быть, вы ошиблись в своих оценках? Я уж не говорю, что Генон и Гузельский нарочно придумали человека-суперзлодея, чтобы таким способом существовать за его счет – у меня просто в голове не укладывается, какими чудовищами надо быть, чтобы пойти на это! Хотя, конечно, очень удобно сваливать все просчеты, ошибки, халатности на одного человека, объявив его опасным для общества! При этом никто из вас, разумеется, не считался с тем, каково ему будет вынести все это! Вспомни: вы взвалили на него всю вину за чернобыльскую трагедию, за землетрясение в Спитаке, за столкновение десятков поездов, за падение стольких самолетов!.. А вы подумали, что такую ответственность не под силу вынести человеку?! Вы подумали, какая сила воли нужна, чтобы жить спокойной, ровной жизнью, чтобы выработать в себе стоицизм и хладнокровие по отношению даже к самым стрессовым ситуациям, зная, что другого выхода нет, что иначе причинишь боль и страдания людям?! И лично я считаю, что муж мой, – (эти два слова Галина произнесла с явной гордостью), – просто герой, каждый день совершающий подвиг!..

Что-то не вязалось в ее сбивчивом монологе. Я нахмурился.

– Постой-ка, – после паузы оказал я. – Это что же получается?! Разве он?..

– Вот именно! – с вызовом бросила она мне в лицо. – Я всё рассказала ему еще три месяца назад!

Прав был тот, кто изрек: «Женщина никогда не может стать хорошим агентом, будь она хоть трижды Мата Хари!»… Теперь я осознавал справедливость этого тезиса в полной мере.

Я на секунду прикрыл глаза, но психологический аутотренинг на этот раз не помог, и я ударил Галину по щеке. Раз, потом – другой…

– Дрянь, – сказал я, закуривая трясущимися руками. – Какая же ты дрянь, Галька!

Что ты наделала – ты не можешь себе представить… Теперь понятно, почему, несмотря на все наши старания, катастрофы продолжали сыпаться одна за другой!

Теперь я понимаю, что не он сам допер до мысли об Опеке – это ты дала ему козыри в руки!..

Пощечины она словно не заметила. Глаза ее горели, волосы рассыпались, щеки пылали огнем – Жанна д'Арк, идущая на костер, да и только!

– Как бы не так! – вскричала она. – Он ни в чем не виновен, понял? Все эти годы он ни разу не вышел из себя, он… он воспитал самого себя так, что спокойствие стало нормой его жизни!

Галина продолжала что-то говорить мне, но я ее уже не слышал. Я весь словно превратился в огромный желудок, который никак не может переварить угловатые, больно колющие мысли.

Ситуация кардинально изменилась. Весь мой план шел коту под хвост, и вообще всё летело к черту…

Я не сказал Галине одного: то, чего я добивался от нее, было чистой воды самодеятельностью, плодом моего измученного бессонницей мозга. Разумеется, о своей идее выхода из игры я никому из наших не рассказывал, потому что это было бы расценено, как дезертирство. Просто я слишком устал от этой проклятой работы… Генон был бы просто поставлен перед фактом, когда Подопечный больше не захотел бы иметь дело ни со мной, ни с Галиной. Меня не интересовало, что со мной и с Галиной будет потом, когда нас, как провалившихся разведчиков, вышибут из Опеки, главное – мы бы зажили с ней, как обычные люди, которым не приходится заниматься гадостями и подлостями ради высоких целей и которым не надо творить нечеловеческие дела ради человечества…

Я сознательно выбрал именно такой вариант ухода, хотя были и другие возможности «подставить» себя и одновременно создать у Подопечного иллюзию неудачи… Но мне нужна была Галя. Все эти десять лет я постоянно боялся признаться не только ей, но и самому себе, что люблю ее. Поэтому я ненавидел Подопечного вдвойне: он отнял у меня не только десять лет жизни, но и любимую женщину…

А теперь в голове моей вертелись бесконечной каруселью строки из рассказа Подопечного: «– А если он не хочет, чтобы о нем заботились? Если он не хочет, чтобы добрые дяденьки устраивали его судьбу?.. О нем же никто не подумал, он – как марионетка в кукольном театре!»…

Одна мысль не давала мне покоя: почему в том разговоре со мной он возмущался не столько тем, что его самого превратили в марионетку, сколько тем, что множество других людей вынуждены заниматься им, не имея права ни на отдых, ни на ошибку?

Неужели Галина была права в оценке своего мужа? Неужели вообще человек способен даже в таких вот немыслимых обстоятельствах ухитриться остаться человеком, думающим не о себе, а прежде всего – о других?

Постепенно я начинал понимать Подопечного. И было мне в этот момент так скверно и стыдно, как бывает стыдно нормальному, скромному и порядочному человеку, который, проснувшись, узнает, что накануне буйствовал в пьяном, беспамятном угаре. Осознание своей вины и неправоты было моим горьким похмельем. Я понимал, что не смогу посмотреть в глаза своему бывшему «лучшему другу»…

Я недостоин его дружбы, это Галя правильно сказала. Мы все недостойны его, встретившего лицом к лицу огромную, нечеловеческую ответственность и при этом ни разу не дрогнувшего, никому не пожаловав-шегося, изо всех старавшегося жить так, как будто с ним ничего не случается – чтобы ничего не случилось с другими – потому что все мы очень боимся ответственности…

Я понимал теперь, почему Подопечный ни словом не обмолвился и не показал вида, что знает, кто такой он и кто такой я. Он всегда был добрым человеком и ухитрился пронести свою доброту как невидимое знамя Человечности через все муки и тернии, и в ситуации, перечеркнувшей все рамки обыденности, он жалел не себя – хотя именно себя ему бы нужно было жалеть больше всего. Он жалел меня и жалел Галину, и жалел всех наших – так жалел, что больше не мог носить в себе эту жалость, – и выплеснул ее на бумагу в виде рассказа, который, скорее всего, и не собирался публиковать…

Утверждая, что Подопечный не является, по нашей терминологии, «детонатором», что мы это якобы выдумали, чтобы безбедно жить за его счет, Галина, конечно же, не права. Это она переборщила в запале спора. Во-первых, все мое «благополучие» – казенное, оно дано мне как бы взаймы на период Опеки и в ее интересах. Просто Генону однажды пришло в голову, что безопаснее всесторонне обеспечить благополучие не объекта Опеки, а «опекуна», чтобы он мог оказать любую помощь Подопечному… Во-вторых, я сам читал заключения экспертов из Академии наук и знаю, что потенциально Подопечный опасен, очень опасен – больше, чем атомное оружие и эпидемия СПИДа, вместе взятые. Кроме того, таких «детонаторов», как он, только в нашей стране насчитывается около двух десятков – и всех их опекают по секретной государственной программе. Правда, время от времени катастрофы все же происходят, и все равно сходят с гор снежные лавины, а с рельсов – пассажирские поезда, все равно пылают гигантские пожары в лесах, все равно извергаются вулканы и затопляют населенные пункты разлившиеся реки… Природа есть природа, и, помимо «биодетонаторов» в лице наших подопечных, на нее, видимо, влияют и другие факторы, но именно от этих людей зависит, состоится ли когда-нибудь конец света…

И еще я знал, что, если теперь предам Подопечного и оставлю его наедине с той тяжкой ношей, которую он ежесекундно должен нести на своих плечах, как некогда один человек нес на себе крест на Голгофу за все человечество, то стану противен самому себе до конца дней своих…

Очнулся я от того, что Галина колотила плотно сжатыми кулачками по моему плечу и кричала:

– Открой мне дверь, слышишь? Ну, пожалуйста, Кир!.. Открой, прошу тебя!..

И я, конечно же, выпустил ее из машины, и она выпорхнула чайкой навстречу Подопечному, который, оказывается, был уже в нескольких шагах от нас. Галя с разбегу кинулась ему на грудь, и они застыли, обнявшись, посреди тротуара, под недоуменными и осуждающими взглядами прохожих.

Я сглотнул резиновый комок в горле. Мне захотелось выжать до упора педаль газа, умчаться отсюда как можно скорее, приехать к себе, запереться и, не отвечая на звонки Генона и оперативного диспетчера, напиться до беспамятства. Или же разбиться вдребезги о фонарный столб на максимальной скорости…

Но вместо этого я медленно открыл дверцу и медленно выбрался из машины. Асфальт жег подошвы, словно был залит смолой из адского котла, в котором черти жарят души грешников. Я медленно направился к Галине и Подопечному, машинально считая шаги, будто меня вели на расстрел. Подопечный повернулся ко мне лицом. Выглядел он, как всегда, спокойным, но во взгляде его читалось некое ожидание. Галина, прильнув к груди мужа, тоже неотрывно смотрела на меня.

И тогда я первым протянул своему другу руку.


Часть 2 ОХОТА НА ОХОТНИКА (Год 1994) | Пожелайте мне неудачи | Часть 4 В ЗАЛОЖНИКАХ – ВЕСЬ МИР(год 1997)