home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть 4

В ЗАЛОЖНИКАХ – ВЕСЬ МИР(год 1997)

Я всегда знал, что добром эта затея не кончится. В сущности, этого следовало ожидать еще с того момента, когда я, тридцатисемилетний майор Комитета государственной безопасности Геннадий Онищенко, пытался воплотить в жизнь свою идею «детонаторов». Эта гипотеза была настолько неправдоподобной и нереальной, что в нее никак не должны были поверить нормальные, серьезные люди. Однако в нее поверили одновременно множество самых разных людей. В том числе и из тех, от которых тогда, почти двадцать лет назад, зависело в нашем государстве если не всё, то очень многое. А может быть, именно потому и стала реальностью эта полусумасшедшая концепция, словно почерпнутая из ненаучно-фантастического романа, что была она уж совсем невероятной. Наверное, все-таки прав был в свое время доктор Геббельс с его знаменитым тезисом: «Ложь должна быть чудовищной, чтобы в нее поверил целый народ». Правда, в нашем случае речь шла не о сознательной лжи, а о… не доказанной гипотезе, скажем так, да и вовсе не нужно было, чтобы в нее поверил весь советский народ – достаточно было и веры отдельно взятых государственных мужей, но тем не менее… Вообще, доказательства в пользу той или иной теории, навязанной общественности средствами массовой информации, требуются не всем. Взять хотя бы посещение Земли инопланетянами, проблемы «летающих тарелок», «снежного человека», привидений, телепатии, левитации и прочей псевдонаучной чепухи, потоками изливающейся на обывателя… В условиях отсутствия в обществе религии ее функцию неизбежно будет выполнять какая-нибудь шарлатанская выдумка, потому что для любого человека, далекого от истинной науки, важнее вера, нежели познание. С этой точки зрения, становится понятным, каким образом конгломерат моей фантазии и отдельно взятых, «оч-чень научных» фактов и фактиков завоевал, так сказать, умы и сердца избранных, стоящих у руля власти… Только сейчас я понимаю, что их стремление безоговорочно поверить в подобную белиберду насчет «детонаторов», биоэнергетики и прочего была обусловлена чисто человеческим страхом неизвестности. Они, властители, боялись того, что им неподвластно, в частности – так называемой судьбы… А моя теорийка позволяла приручить этого кровожадного, непредсказуемого в своих поступках зверя, прикормить его, приласкать и вообще всячески выдрессировать и использовать в своих целях…

«Сон разума порождает чудовищ» – прекрасно сказано, но, увы, не про наше время.

В наше время, наоборот, чудовищ порождает не сон разума, а его чрезмерная активность, ведь любая лихорадочная деятельность на пределе возможностей всегда имеет отрицательные последствия. Так, если двигатель в течение длительного времени будет работать на бешеных, предельных оборотах, то он неизбежно начнет перегреваться, возрастет износ его клапанов, вкладышей, поршней и прочих деталей, ухудшатся технические характеристики… На определенном этапе это явление, видимо, наблюдается и в науке: отлаженный организм, не вынося чрезмерного умственного напряжения, начинает давать сбои, ошибки, словом, говоря языком математиков – начинает «делить на нуль». И тогда появляются так называемые чудаки, «борцы против косности и рутины», о которых с восхищением и сочувствием пишут журналисты, которых приглашают на телепередачи и ток-шоу, которым дают слово на страницах изданий, не имеющих никакого отношения к миру науки…

Именно поэтому, когда мне, сотруднику секретного отдела КГБ СССР, занимавшемуся всякими паранормальными явлениями, встретился очередной такой «непризнанный гений» по фамилии Гузевский и вывалил на меня с ходу свои полоумные рассуждения о «биоэнергоинформационных полях», «микролептонах», «уравнениях судьбы» и «бумерангах Кармы», то я сначала не придал всей этой дребедени особого значения.

Человек он был, как сейчас говорят молодые люди, «повернутый» на лженауке, хотя, признаться, был способен увлечь слушателей своим красноречием. Мы с ним профессионально побеседовали несколько раз, и вдруг я зацепился за одну его мысль, показавшуюся мне весьма любопытной, хотя и чисто умозрительной. Речь шла о том, что, в соответствии с теорией слабых и сверхслабых микролептонных взаимодействий, не только Вселенная влияла на человека, но и каждый человек влиял на состояние окружающего его мира. Как правило, люди оказывали слишком ничтожное воздействие на Вселенную, чтобы его стоило принимать во внимание. Но почему бы не предположить, что существуют отдельные личности, которые способны, при определенных условиях, как бы катализировать природные процессы и оказывать сверхмощное воздействие на ту среду, в которой они находятся, будь то природа или человеческое общество?.. Оставалось только изучить, что же это за условия, позволяющие «детонаторам» (этот термин был введен уже не Гузевским, а мной) проявить свои феноменальные способности, а потом и разработать методику их выявления…

Через несколько дней, через голову всех вышестоящих начальников (нашему отделу было предоставлено такое право) я подал докладную записку на десяти страничках на имя Председателя Комитета, снабдив ее грифом чрезвычайной секретности.

А через несколько месяцев тяжелая махина административно-командной системы стронулась с места и постепенно стала набирать обороты. Я был повышен в звании и назначен начальником нового отдела – Особого отдела «нуль» (впоследствии мы удачно трансформировали этот нуль в букву "О" от слова «Опека»). Мне были предоставлены деньги, средства, чрезвычайные полномочия и кое-кто из испытанных в деле сотрудников. Остальное было за мной, и я не обманул высокого доверия ко мне…

Ровно через год «напряженного труда и интенсивных поисков» по разработанной Гузевским и его помощниками (ему дали в подчинение чуть ли не целый НИИ) методике нами был выявлен первый «детонатор», который, по нашей версии, «ведал» состоянием вулканических процессов в земной коре нашей необъятной Родины от Кавказа до Камчатки. За ним последовали другие. Каждый из них «отвечал» за что-то свое и требовал повышенного внимания к себе. Отдел О впору было доводить до размеров всего Комитета. Я чувствовал, что нас вот-вот попрут в шею с нашими всевозрастающими запросами, и вскоре пришел к мысли, что лучше иметь одного объекта, чем множество.

Так в восемьдесят втором в поле нашего зрения появился Подопечный. Разумеется, как и прочие «детонаторы», выбор наш был якобы обусловлен «научной методикой поиска и отбора», а на самом деле мы действовали наобум, и совсем по иным критериям…

С тех пор прошло почти пятнадцать лет. Много всяких перипетий было за это время, но нам удавалось удержаться на плаву даже в, казалось бы, самых безвыходных положениях.

Но закономерности развития свидетельствуют, что, рано или поздно, любой системе приходит конец. Причины могут быть самые разные, но это случается с неизбежностью Большого Взрыва нашей Вселенной.

И вот теперь это случилось, но нельзя сказать, что я спокойно воспринял реализацию этой вероятности, которая многие годы висела надо мной и моими людьми подобно тени смерти, которая витает над любым из смертных. И прежде всего потому, что конец делу, которому я посвятил всю свою жизнь, положил не кто иной, как мой самый любимый и верный ученик. Наверное, нечто подобное чувствует всякий учитель, когда воспитанный и обученный им юноша разбивает в пух и прах его идеи… А еще, скорее всего, мне не было бы так обидно и горько, если бы это произошло естественным путем – например, в том случае, если бы Подопечный умер от глубокой старости, как какой-нибудь Мао Цзэ-дун, когда помочь ему были бы бессильны все медики на Земле, вместе взятые. Я даже не переживал бы так, если бы Опеке пришел конец в результате чьей-то ошибки, неосторожности, чисто случайной оплошности…

Но я не мог и представить себе, что кто-то когда-нибудь сознательно поднимет руку на Опеку – да так, что я и все мои люди окажемся бессильными наблюдателями гибели двадцатилетнего труда многих людей.

* * *

6 сентября 1997 года приходилось на субботу. Именно в этот день Москва пышно отмечала свое 850-летие. Было похоже, что организаторы торжеств решили доказать всему миру, что русские еще не разучились праздновать великие события. Лично я относился к юбилею столицы очень спокойно. Я и свои-то дни рождения не очень люблю отмечать, а тут речь шла о целом городе. Поэтому, когда до знаменательного события оставалось уже совсем мало, и повсюду, куда ни кинешь взгляд, подряженный во всех концах нашей необъятной страны рабочий люд в авральном порядке реставрировал, возводил, скреб, мыл, чистил и красил, я лишь чертыхался про себя: сколько же денег собираются истратить, чтобы пустить всему миру пыль в глаза!.. И это как бы оправдывало меня в своих же собственных глазах: чем, собственно говоря, моя многолетняя махинация с Опекой отличается от того растранжиривания средств, которое допускают руководители города и страны?

Накануне я вернулся домой поздно, потому что ездил в загородную резиденцию Деда на очередной доклад. Несмотря на всю свою загруженность перед торжествами, Дед урвал пару минуток для меня в своем графике, но это время, как зачастую это бывало, пришлось на заполночь.

… Вообще, об Опеке в стране знали всё до мельчайших подробностей всего три человека: президент (ранее – Генеральный секретарь), премьер и председатель Комитета. Такая секретность была не случайной. Еще Андропову я с цифрами и фактами в руках убедительно доказал, что общественная стабильность в нашем государстве, а значит – и благополучие правящей верхушки, зависят от одного-единственного человека, его состояния и настроения. С Брежневым этот номер не прошел: он не поверил Председателю Комитета и, хотя и разрешил создание «отдела О», но, пожевав губами, произнес: «Ты мне мозги не пудри, Юра, я ведь не по первоисточникам знаю, что бытиё определяет сознание, а не наоборот! Я об этом даже две книжки написал, не читал? „Малая Земля“ и „Целина“ они называются!..».

Самое интересное, что все те, кто приходил к власти после Ильича-2, почти безоговорочно принимали на веру необходимость продолжать Опеку, но первое время им обязательно надо было доказать на деле, что мы не зря едим свой хлеб. И мы доказывали. Люди Гузевского составляли пухлые отчеты и одностраничные справки, из которых явствовало, что если завтра с головы Подопечного упадет волосок – грянет такая катастрофа, что вся страна – а то и весь мир – в ужасе схватится за голову. При этом приходилось искусно воздействовать на подлинные научные авторитеты, если они в качестве «независимых экспертов» отказывались подписывать подобную галиматью. В ход шли любые средства, в том числе и самый грубый шантаж.

А что делать, иначе было нельзя: пан или пропал…

Любопытно, что на эпоху Горбачева пришлось больше всего катастроф – и природно-естественных, и общественно-политических, и техногенных. В отличие от нынешнего Деда, Михаил Сергеевич предпочитал общаться со мной исключительно по зашифрованному каналу личной связи (для этого на орбиту был запущен специальный спутник), и только два раза он удостоил меня чести личного приема: сразу после аварии в Чернобыле и по возвращении из Фороса. Если в первую нашу встречу он орал, бесновался и топал ногами, обвиняя меня в преступной небрежности (как раз тогда Подопечный узнал от Стабникова о смерти своей матери), то во второй раз он был неожиданно тих и задумчив. «Вы отдаете себе отчет, генерал, что это не я повернул историю в нашей стране с накатанной колеи вбок, а вы?», спросил он меня тогда в конце беседы. Впрочем тут же, криво улыбнувшись под очками, добавил: «Да вы не бойтесь, в мемуарах об этом я никогда не напишу». Я не боялся, потому что считал, что если кому-то из нас и следует бояться, так это ему – слишком много он знал таких секретов, обнародование которых стало бы непростительной ошибкой.

История показала, что Горбачев осознал это в полной мере…

В отличие от своих предшественников, Дед уделял мне значительно больше внимания.

То ли хотел казаться демократом даже в этом, а может быть, про предысторию Опеки ему уже донесли сведущие люди, ведь полностью утаить операцию от всеведущих чиновников, особенно если от этой информации зависело так много, было невозможно – да я и не пытался. Вся эта мышиная возня, ожесточенная драчка за каждую кроху информации была мне на руку и отчасти забавляла. Зато потом сразу становилось легче решать насущные проблемы материально-технического и финансового обеспечения. Думаю, что склонность Президента к личным встречам со мной объяснялась и присущей ему недоверчивостью. По-моему, он постоянно опасался, что в нашей стране всё прослушивается и просматривается и что некто, владеющий таким же голосом, как у него, может от его имени отдавать мне, корысти своей ради, какие-нибудь распоряжения. Впрочем, Дед был не так уж далек от истины, и лично мне известно несколько подобных случаев с крупными чиновниками его администрации, попавшихся на этот крючок. Правда, он не учитывал, что даже личная встреча не несет гарантии достоверности происходящего: как я мог быть уверен, что человек, сидящий передо мной в кресле с высокой спинкой, – Дед, а не его двойник?.. Советы по поводу Подопечного он давал совершенно дурацкие.

Например, почему-то он был уверен, что Подопечного надо просто хорошо и сытно кормить, и тогда не будет никаких, понимаешь, эксцессов. Еду, кстати, он признавал только самую простую, из рациона для деревенского мужика. «Ты там скажи Галине, – говорил он, уставившись на меня мутным взглядом, – пусть она сварганит своему мужу картошечки рассыпчатой, огурчики поставит на стол соленые, понимаешь, водочки грамм двести… Или пельмени пусть сделает. Пельмени-то она умеет лепить? Не с Урала сама? – Почему-то он был уверен, что пельмени умеют по-настоящему делать только в его родных местах. – А то, если что, только свистни, я своей Наине команду дам, научит»…

В этот раз Дед проявил характерную для него прозорливость, которая прорезалась у него тогда, когда начинало попахивать жареным. Он терпеливо выслушал мой стандартный доклад о том, что всё в порядке, текущие проблемы решены, а глобальных не предвидится, Подопечный сыт, напоен, ухожен и уложен почивать любящей женушкой после плодотворного трудового дня, проведенного им за письменным столом (вот уже год как он уволился из НИИ и, воспользовавшись тем, что на него «обратили внимание» в одном из крупных издательств, стал писателем-надомником), а потом поинтересовался:

– Какие у них планы на праздники?

– Да никаких особенно, – уклончиво ответил я. – Завтра собираются в центр, на Манежную да на Красную площадь…

– Зачем это? – со странным подозрением осведомился Дед.

– Да просто так… Посмотреть, как там всё преобразилось. Он уже давненько там не бывал. А завтра там как раз будут проходить народные гуляния…

– Знаю я эти гуляния, – опять перебил меня Дед, выкатив свои тусклые глазки, которые, впрочем, в последнее время стали казаться чуть больше из-за того, что Дед похудел после последней операции – это, кстати, породило множество слухов в прессе о том, что он якобы был подменен своим двойником по причине полной физической неспособности управлять государством. – Ты там гляди в оба, понимаешь!.. Народу будет уйма, а Куликов, боюсь, не справится с поддержанием порядка. Да и коммунисты могут что-нибудь отчебучить по такому случаю! Я этих сволочей знаю!..

– Не беспокойтесь, Борис Николаевич, – сказал я. – Всё будет хорошо…

После этого мы еще поговорили немного о том, как бы подсунуть Подопечному какую-нибудь премию в области литературы, причем президент настаивал на том, чтобы нашего писателя сделать сразу чуть ли не нобелевским лауреатом – иногда чувство меры Деду изменяло – а я считал, что еще рано так поощрять начинающего писателя, и мы договорились, что я проконсультируюсь у видных литературоведов, а сразу после праздников мы вернемся к этому вопросу. Именно – договорились: Дед хоть в этом оказался дальновиднее и демократичнее своих предшественников, которые постоянно пытались командовать мной. Помнится, Черненко всерьез заявлял, что собирается разжаловать меня до рядового и на всю жизнь засунуть на какую-нибудь «точку» в тундре, если я не буду подчиняться его указаниям. Я же сдаваться не желал, и неизвестно, чем бы кончилось наше противостояние (скорее всего, ничем, как это было и с другими Генсеками), если бы вскоре он не умер…

Мой прогноз насчет того, что завтра всё будет хорошо, сбылся лишь до того момента, когда Подопечный и Галина на своем роскошном «наутилусе», изготовленном по индивидуальному заказу за бешеные деньги (Подопечный, правда, об этом не знал и был уверен, что какой-то неразбирающийся в машинах тип решил продать ему почти новую «иномарку» за очень смешную цену), подъехали со стороны Пушкинской площади к отелю «Интурист», приняли вправо в крайний ряд и остановились у края проезжей части в начале Тверской. Машин здесь было припарковано много. Их всегда бывает много в этом месте, а в тот день – тем более: народ хотел посмотреть, как преобразился центр столицы после открытия подземного торгового центра на Манежной, пройти по Красной площади, погулять в Александровском саду… Поэтому Подопечному пришлось долго ждать, прежде чем в веренице автомобилей, стоявших у края проезжей части, образуется просвет, достаточный для того, чтобы приземистый и широкий, похожий на припавшую к земле в готовности к прыжку лягушку, «наутилус» мог втиснуться на стоянку между двумя известными отелями-соседями:

«Националем» и «Интуристом»…

Было около четырнадцати часов. В это время я находился на территории музея-усадьбы Царицыно. Мои девчонки давно звали меня туда, но я всё не мог выкроить время для этой экскурсии. Лишь шестого я решил расслабиться и провести хотя бы один день целиком вместе с дочкой и внучкой. Была отличная теплая погода, светило по-летнему яркое солнце, хотя еще пару дней назад Москву хлестал проливной дождь с сильным ветром. В Царицыно было многолюдно – впрочем, как везде в те дни.

Мы спешились у самого въезда, где дежурил милицейский пост, пропускавший на территорию усадьбы лишь машины, везшие товары на многочисленные торговые точки, да артистов, готовившихся до самого вечера выступать перед публикой под открытым небом. Я мог бы воспользоваться своим «многонулевым» пропуском и въехать в каменные ворота-арку на машине, но почему-то мне захотелось в этот день ничем не отличаться от окружающих…

Мы со Светой и Маришкой неспешным шагом дошли до большой центральной поляны, где был развернут надувной городок-"прыгалка" для детей, а в центре в воздух рвалась гроздь разноцветных шаров всяческих размеров. Потом спустились на набережную пруда, перешли по мостику через глубокий овраг и оказались возле бывших конюшен, где в тесной клетке сидел вялый, успевший привыкнуть к неволе и к людям медведь.

Вокруг буйно плодоносили яблони, еще не ставшие окончательно дикими, и дети, облепившие клетку, то и дело кидали медведю яблоки. Косолапый, каждый раз ожидавший чего-то новенького и необычного, с интересом цеплял яблоко длинными когтями, подносил его к своей морде, чтобы обнюхать, и тут же терял к нему всякий интерес…

Маришка была в восторге. Она впервые видела настоящего медведя так близко и, жадно разглядывая его, засыпала меня вопросами. Я отвечал ей односложно. На душе у меня было неспокойно. Наверное, я уже в тот момент каким-то образом предчувствовал, что яркий, располагающий к беззаботному веселью и бездумному прожиганию драгоценного времени день окажется самым черным днем в моей жизни.

– Что-нибудь случилось, папа? – спросила Светка, взяв меня под руку. Видимо, она заметила тень тревоги на моем лице. – Как ты себя чувствуешь?

– Все нормально, – как можно спокойнее постарался ей ответить я. – Может, прокатим Маришку?..

И кивнул на стилизованную под старинный экипаж повозку, в которую была впряжена пара лошадей. Таких повозок на площадке перед конюшнями было несколько, на их козлах сидели молоденькие девчонки. Катанием детей ученики Царицынской конно-спортивной школы по праздникам зарабатывали деньги.

Лицо у Светки вдруг дрогнуло, я догадался, что она вспомнила про свою мать, и сердце моё тоже стукнуло пару раз со сбоем. Эх, Маша, Маша, если бы ты не покинула нас четыре года назад, то сейчас тоже могла бы вместе с нами радоваться ласковому солнцу, синему небу и свежему воздуху! Ну ладно, что ж тут сделаешь…

Мы посадили Маришку на телегу вместе с другими детишками, и кони, возмущенно мотая головой и отфыркиваясь, спорым шагом двинулись по наверняка набившему им оскомину маршруту вокруг конюшен. Мы со Светой остались ждать на месте старта, который был одновременно и финишем, и я хотел было подойти к ближайшей торговой точке и взять, как было изречено в известном гайдаевском фильме «дитям мороженое, женщинам цветы», а себе – бутылочку пива, и выбросить из головы неотвязные думы про то, чем сейчас может заниматься Подопечный, и не забыл ли дежурный диспетчер выполнить все мои наказы, и не расслабится ли кто-нибудь из «телохранителей» до такой степени, что натворит проблем выше головы для всей нашей армии Опеки, как это уже не раз бывало на моей памяти…

И тут в моем кармане запикал телефон. Вернее, та коробочка, что была всегда при мне, даже если я принимал душ или проходил флюороскопию. Она была замаскирована под сотовый телефон, но в действительности это надежнейшее и мощнейшее средство связи называлось у нас коммуникатором. Обмен сообщениями через коммуникатор нельзя было ни подслушать, ни записать на пленку. Цифровой радиомодем с трансляцией через искусственный спутник Земли – вот что примерно это было, насколько я правильно понял разъяснения наших связистов…

Вызывать меня мог кто угодно и по любому поводу, но тогда, как ни странно, я понял, что случилась какая-то дрянь, еще до того, как ответил на неожиданный вызов.

Я отошел от Светы на пару метров в сторону (она не протестовала, она уже привыкла, что мне могут позвонить куда угодно и когда угодно), и, заткнув одно ухо пальцем, чтобы мне не мешал надрывавшийся неподалеку духовой оркестр, приложил ко второму уху «наушник» коммуникатора.

Это был Ромицын, который сегодня дежурил по Опеке. Голос у него был такой…

Существует образное выражение «нет ни кровинки в лице», но в тот момент я мог бы вполне сказать, что у Саши не было «ни кровинки в голосе». Ясно было одно:

Ромицын находился в шоке. Он даже не мог членораздельно доложить, в чем дело, и постоянно употреблял много неясных указательных слов типа «он», «она», «они», «этот», «тот»…

– Что случилось, Саша? – спросил я. – Уж не захватили ли помещение диспетчерской террористы?

Моя попытка пошутить, которую я предпринял, дабы привести в чувство ошеломленного диспетчера, вызвала неожиданную реакцию со стороны Ромицына.

– Е-если бы, ш-шеф! – с отчаянием вскричал он. – Уж лучше это, чем то, что там творится!.. Нет, вы посмотрите, что он делает, сволочь!.. Вы правы, Генон!.. Тут Подопечного и Галю взяли в заложники!.. Они там такое!.. Нет, это нельзя… Да отстань ты, Венька!.. Лучше срочно вызывай на Тверскую группу «Альфа»!.. Вы не представляете, шеф, что там происходит!.. И знаете, кто этот негодяй?..

Нет, с ним положительно нельзя было иметь сейчас дело. По крайней мере, на расстоянии, потому что самый лучший способ привести человека в себя – это дать ему пару раз по щеке.

– Подожди, я сейчас приеду, – сказал я Ромицыну. – Без меня пока ничего не предпринимать и никого не вызывать.

– Приедете? А куда?

Нет, он действительно очумел, этот Сашка!..

– Ловить кобылу из пруда!!! – заорал я. – Не отключайся от меня ни на секунду, а я тут докончу свои дела!..

Подошел к Свете. Она уже все поняла и без моих объяснений.

– Эх ты, дед, – с укором сказала она. – Что я твоей внучке-то скажу? Ты же еще в зоопарк ее обещал свозить!..

– А я и так в зверинец еду, – сказал я как можно веселее, словно ничего не происходило. – Только пока ребенка туда брать нельзя: там один очень опасный хищник из клетки вырвался… А Маришке скажи, что ее в следующий раз непременно свожу. Ну пока!..

– Когда будешь дома? – крикнула она мне вслед, но я лишь махнул рукой на бегу.

Пока я дотрусил до машины, сердчишко мое трепыхалось подобно рыбе на крючке.

Хорошо еще, нитроглицерин был у меня с собой, и я тут же сунул под язык пару таблеток.

– Ну, а теперь докладывай подробно, – приказал я Ромицыну, выруливая навстречу одностороннему движению из переулка, где оставлял свой «фолькс». – Кто, что, с кем и сколько…

И он доложил.

Я узнал, что когда, погуляв по окрестностям Красной площади, Подопечный и Галя вернулись к своей машине, там их уже ждал Кирилл Сетов. Откуда он там взялся – было одному Всевышнему известно!.. По плану, в этот день он должен был отдыхать от общения с Подопечным. Естественно, что пока Подопечный и его жена гуляли, всё внимание наших людей, включая диспетчера, было сосредоточено исключительно на супругах, и поэтому Сетов был обнаружен с опозданием, когда он уже находился в непосредственной близости от машины. Как возбужденно поведал мне потом Ромицын, вообще складывалось такое впечатление, будто Кир возник у «Интуриста» из воздуха, словно пресловутый чертик из коробочки!..

А дальше произошло нечто и вовсе несусветное. Вместо того, чтобы поприветствовать своего друга и Галю и, извинившись, объяснить, что он оказался в этом месте и в этот момент по чистой случайности, Сетов извлек из кармана ручную гранату и не торопясь, явно наслаждаясь растерянностью и замешательством супругов, выдернул из нее чеку. Теперь – разумеется, если граната была настоящей – для того, чтобы произошел взрыв, ему достаточно было лишь разжать пальцы левой руки и отпустить спусковую скобу. Но этого ему, видимо, показалось мало, потому что правой рукой он достал из-за пазухи пистолет (как потом выяснилось, висевший у него на цепочке на груди, так что он мог в любой момент выпускать и вновь хватать его не занятой гранатой рукой) и ткнул стволом в висок Подопечному.

После этого он развернулся лицом к скрытой камере, установленной на автомобиле «телохранителей», стоявшем неподалеку, и произнес четко и с расстановкой:

– С этой минуты эти люди становятся моими заложниками. Свои требования, равно как и причины, побудившие меня пойти на их захват, я изложу в личной беседе с Геноном. Жду его выхода в эфир для переговоров ровно через час, на канале Опеки.

Предупреждаю, что, если кто-то попытается предпринять действия, направленные на пресечение данной акции, а таковыми я буду считать приближение любых субъектов и объектов к машине ближе чем на пятьдесят метров, я взорву и себя, и этих людей.

После этого, повернувшись к Подопечному, он жестом предложил ему сесть в машину на водительское место. Но тот, видать, еще не осознал, что всё это происходит на полном серьезе, и, попытавшись дернуться, с укором сказал Кириллу что-то в том духе, что, мол, не самое удачное место и время он выбрал для шуток.

Тогда Сетов ударил его по лицу. Он бил без размаха, но у Подопечного сразу же хлынула из носа кровь, и он невольно зажал его рукой, вследствие чего потерял способность что-либо членораздельно говорить.

Галина в это время находилась по другую сторону машины и, пользуясь этим, могла бы попросту убежать. Едва ли она приняла действия Сетова за глупую шутку, и едва ли Кирилл стал бы стрелять ей в спину на многолюдной улице. Да, если по большому счету, то она ему особо и не была нужна, он-то отлично знал, что я, если бы меня вынудили обстоятельства, не стал бы дорожить ее жизнью – такова уж наша профессиональная, почти фронтовая этика: самое главное – это задание, а не люди, которые его выполняют. Если Кирилл действительно хотел добиться от меня выполнения каких-то требований, то ему был нужен только один человек:

Подопечный…

Но Галя не кинулась прятаться за прохожих. В последнее время мне мои ребята докладывали, что, судя по некоторым признакам, Галина относится к своему мужу не просто как к Подопечному, и теперь ее чувства по отношению к нему подтвердились.

Да Бог с ней, я никогда не стал бы упрекать ее в том, что она посмела влюбиться в объекта такой длительной операции – в конце концов, у меня самого – взрослая дочь, и потому человеческие порывы мне тоже не бывают чужды!..

В то же время, Галина не стала предпринимать что-либо, чтобы помешать Сетову претворить в жизнь свой преступный замысел, и опять же понять ее было можно: она ничем не была вооружена и находилась с противоположной стороны автомобиля, а пистолет и граната в руках Сетова представляли собой веские аргументы против безрассудных поступков. Она только побледнела, как мел, и что-то прошептала.

После этого Сетов выхватил из рук Подопечного ключи от машины, отпер дверцу водителя и втолкнул своего «друга» внутрь. Потом молча направил пистолет на Галину, вынуждая ее последовать примеру мужа. Она хотела сесть на заднее сиденье, но эта наивная хитрость не удалась: Сетов красноречиво показал стволом пистолета на место рядом с водителем, и женщина перешла к передней дверце.

Видимо, уже пришедший в себя Подопечный разблокировал изнутри фиксатор замка, потому что Галина открыла дверцу со второй попытки.

Потом Сетов огляделся (никто из прохожих не сделал ни малейшей попытки вмешаться или хотя бы разобраться, в чем дело), распахнул заднюю дверцу с левой стороны и быстро нырнул на заднее сиденье «наути-луса».

Пока Сашка Ромицын, совершенно обалдевший от такого «грома среди ясного неба», наблюдал за происходящим, чуть ли не открыв рот, до телохранителей в лице Камиля Копорулина и Григория Марина, как до двух жирафов, наконец дошло, что происходит что-то непонятное и, выбравшись из машины, они вразвалочку направились к «наутилусу»…

Вообще, оцепенение и паралич мышления, которые постигли моих подчиненных, были вполне понятны, ведь на этот раз опасность исходила не от кого-то незнакомого, а от своего же, хорошо знакомого парня, с которым ты еще вчера мог пить пиво и обсуждать дела Опеки. Сетов действительно хорошо всё продумал, прежде чем нанести решающий удар. А то, что вся «акция» была обдумана им до мельчайших подробностей, впоследствии подтвердилось…

Стекло в левой задней дверце опустилось ровно настолько, насколько было нужно, чтобы в образовавшуюся щель пролезла рука с пистолетом. Выстрелов было всего два, и оба достигли цели. И оба попали Камилю и Грише в ноги, ранив их не очень серьезно, но зато лишив обоих возможности маневрировать и быстро перемещаться по театру начинающихся боевых действий.

Ребята упали, с запозданием выхватив из подмышечных кобур оружие. Однако стрелять было нельзя, ведь в машине кроме Сетова находились еще два человека.

Только теперь до Копорулина и Марина дошло, что Кирилл настроен серьезно.

Впрочем, до Ромицына тоже, он опомнился от ступора, принял меры к тому, чтобы предупредить о случившемся милицию, и связался со мной…

Одним словом, к тому моменту, когда я прибыл на место, диспозиция была такова.

Сетов, Подопечный и Галина находились в «наутилусе» с наглухо закрытыми дверцами. Кроме того, изнутри Кирилл оклеил все стекла специальной зеркальной пленкой, позволяющей ему видеть всё, что происходит вокруг, а нам – лишь отражаться в этих стеклах. Ввиду того, что пленка была металлизированной, мы не могли даже просветить салон машины интроскопами и передвижными рентгеновскими установками, в результате информация о том, что творилось в кабине «наутилуса», напрочь отсутствовала.

После выстрелов Сетова и доклада Ромицына милицейским должностным лицам участок Тверской от Манежной до самого памятника Юрию Долгорукому был оцеплен, и внутрь оцепления никого не пропускали специальные блокпосты. «Никого» в данном случае означало и журналистов, хотя они, как кладбищенские вороны, привлеченные свежей могилой, слетелись сюда со всей Москвы… Вообще, переполох поднялся страшный, тем более, если учесть, что дело происходило под носом не только у столичного мэра, но и у всей кремлевской рати. Хорошо еще, что, мчась на Тверскую, я успел отдать Ромицыну необходимые распоряжения, и он меня на этот раз не подвел.

Машина с Сетовым и заложниками стояла на прежнем месте, и автомобили, хозяева которых не успели вовремя уехать, окружали ее со всех сторон. Всюду, куда только ни бросишь взгляд, прятались вооруженные винтовками дальнего боя и скрывающие лица под забралами шлемов снайперы спецназа. Если бы им кто-то отдал приказ открыть огонь, то «наутилус» наверняка вмиг был бы превращен в сито. К счастью, таких умников до моего прибытия не нашлось, а потом я поспешил взять бразды правления в свои руки.

Согласно моему распоряжению, почти весь личный состав Опеки был поднят Ромицыным по тревоге и направлен в район «Националя» и «Интуриста». В районе Главпочтамта на базе специального фургона был оборудован временный пункт управления операцией, с которым держали постоянную связь Ромицын и его помощник. Зона захвата заложников была напичкана видео– и телекамерами наблюдения, причем некоторые из них работали в невидимых областях светового спектра. Даже муха не могла бы сейчас подлететь незамеченной к машине Подопечного…

Ситуация была по-настоящему экстремальной. Сейчас уже было не до жиру и речь не шла о том, чтобы предотвратить стрессовое состояние Подопечного – при иных обстоятельствах я бы предвкушал, как спишу на этот «форс-мажор» парочку хорошеньких пожаров, взрыв каких-нибудь армейских складов с боеприпасами, не говоря уж о крупных авиа– и автокатастрофах. Сейчас надо было во что бы то ни стало выполнить две невыполнимых задачи одновременно: во-первых, максимально избежать рассекречивания Опеки, а во-вторых, спасти Подопечного от физического уничтожения.

Террористы, захватывающие заложников и выдвигающие какие-либо требования к властям, обычно до самого последнего момента не решаются привести свои угрозы в исполнение, и это понятно: в первую очередь, их интересует удовлетворение своих желаний, а после убийства заложника трудно рассчитывать не только на получение каких-то выгод, но и даже на то, что останешься в живых. Однако это правило действует лишь в том случае, если преступник сохраняет здравомыслие и способен трезво оценивать сложившуюся ситуацию. А у меня по отношению к Сетову такой уверенности не было. С одной стороны, Кирилл никогда не производил впечатление потенциального маньяка, но, с другой, его действия сейчас свидетельствовали либо о том, что его разум внезапно помутился, не выдержав постоянной психологической нагрузки, либо… либо он всё очень хорошо продумал, раз уж надеется добиться своего.

За то время, что я знал этого странного парня, он не раз уже выглядел сумасшедшим, но потом оказывалось, что в действительности его действия были единственно верными в тех или иных обстоятельствах. Так было, когда Кирилл вместо того, чтобы охранять Подопечного от выстрела наемного убийцы, вдруг бросил свою позицию и полез на строительный кран, стоявший далеко в стороне от места предполагаемого покушения. Так было, когда он сам, покинув пост оперативного диспетчера, устроил на Подопечного засаду в метро. Я вспомнил это всё, и мне стало не по себе. Неужели и на этот раз он задумал что-то такое, что направлено на благо Опеке?..

Сладить с милицией и своими бывшими коллегами из ФСБ оказалось легко. Они безоговорочно признали мое старшинство, подкрепленное соответствующими документами. Несколько раз мне пришлось прибегнуть к звонкам влиятельным лицам, которым были подчинены самые недоверчивые. Но потом на место происшествия стало прибывать городское и российское начальство, и я вынужден был действовать совсем круто.

Апофеозом этой драчки за власть стал конфликт с «человеком в кожаной кепке», как называли за глаза мэра столицы. Зажав в кулаке свой знаменитый головной убор, Лужков кричал, что если я немедленно не приму самых срочных и действенных мер по наведению порядка и возобновлению движения транспорта на центральной магистрали города, то он лично возьмет на себя руководство операцией по освобождению заложников.

Разумеется, я его отлично понимал: тяжкое преступление в центре Москвы, под носом у самого Президента, да в разгар столь тщательно готовившихся торжеств, да еще с возможностью массовых жертв и нанесения облику столицы материального ущерба (мэру уже успели доложить «доброжелатели», что террорист оснащен зарядом взрывчатки огромной разрушительной силы) грозило стать тем самым скандалом, после которого людей если и не снимают с ответственного поста, то они сами подают в отставку. Но с другой стороны, стрельба вовсе не входила в мои планы, потому что это грозило не просто жизни Подопечного – моей жизни тоже….

В конце концов, я отвел мэра в сторонку и, четко выговаривая каждый слог, послал его по очень известному в нашей стране адресу, добавив, что если ему неизвестен маршрут в это место, то пусть обратится за справкой к Президенту. Разумеется, Юрий Михайлович, на глазах разбухая от возмущения и гнева, так и сделал, воспользовавшись каналом связи Опеки. Естественно, в ответ он услышал хорошо знакомый всем россиянам голос: «Юрий Михайлович, ты что, понимаешь, мать твою так, там мешаешь людям работать?»… Лужков пустился в объяснения, но был безапелляционно прерван Дедом: «Ты давай лучше занимайся своими делами, а Онипко и без тебя с террористами управится. Тем более, он в этом соображает лучше нас с тобой, и я доверяю ему, как самому себе». И, не дожидаясь аргументов своего собеседника, Президент положил трубку.

Разъяренный мэр вышел из фургончика связи, яростно плюнул на асфальт, швырнул с досадой кепку в руки кого-то из своей свиты, сел в машину и умчался восвояси. Я победил. Правда, Лужков и не подозревал, что стал жертвой небольшого подлога с моей стороны. Разговаривал он вовсе не с Дедом, а с компьютерной программой, в которую были заведены тысячи официальных выступлений и частных бесед Президента.

Из кусочков этих речей можно было составить любое высказывание, причем выявить его неестественный характер было практически невозможно благодаря специальному компьютеру с речевой приставкой.

И еще мэр не догадывался, что мне крайне невыгодно, чтобы информация о захвате Подопечного в качестве заложника дошла до Президента. По крайней мере до тех пор, пока мы не закончим операцию по его освобождению.

Наконец, когда мне удалось окончательно утрясти все вопросы управления (которые осложнялись тем, что Сетов мог прослушивать все наши переговоры по особым каналам связи, а значит, следовало перейти на обычные милицейские рации), распределить своих людей по милицейским постам с целью контроля действий последних, организовать просмотр и прослушивание места стоянки «наутилуса», то только тогда я утер пот со лба и приказал вызвать Сетова на связь со мной.

Кирилл откликнулся мгновенно. Видимо, он только и делал, что ждал связи со мной.

Перед этим я наспех прикинул, как мне построить предстоящий разговор. Избрать тон ледяного презрения и отвращения? Или, наоборот, сделать вид, что ничего особенного не случилось, что мы еще можем остаться хорошими, понимающими друг друга партнерами (естественно, уже не коллегами!), если Кирилл передумает и сдастся нам без боя? Запугивать его или выказать готовность пойти на любые уступки ради спасения главного – жизни Подопечного?..

Но, как это частенько бывает, все мои заготовки оказались бесполезными, потому что, услышав голос Сетова в наушнике коммуникатора, я стал импровизировать на ходу.

Судя по голосу, а также по содержанию высказываний (не может же сумасшедший до бесконечности притворяться нормальным человеком, рано или поздно он все равно ляпнет что-нибудь несуразное!), Сетов был в здравом рассудке, и это отчасти успокоило меня… Самое интересное, что лично я почему-то абсолютно не помню, о чем мы с ним тогда говорили. Разумеется, всё это записывалось на аудио и видеопленку, и потом я мог сотни раз слушать вновь и вновь нашу беседу, но сразу после окончания этого трудного разговора я поймал себя на том, что он почти начисто улетучился из моей памяти – будто всё это происходило не наяву, а в каком-то бредовом сне!..

Разумеется, я с самого начала сделал слабую попытку образумить этого, столь дорогого мне идиота, но Кирилл оборвал меня на полуслове и сообщил, что уже поздно, мосты сожжены и вообще разговаривать на эту тему означает терять время, а время дорого, потому что пальцы, которыми он удерживает спусковую скобу «лимонки», затекают с каждой секундой всё больше и скоро не будет гарантии, что он сможет ими владеть. Тогда мы перешли к делу. (Забавно, что, так сказать, морально-нравственные категории мы с ним в том разговоре вовсе не упоминали, будто они нас вовсе не интересовали).

Дело было таким. Кириллу нужна была энная сумма в долларах, причем наличными, после чего он требовал обеспечить его отбытие из страны на самолете в то место, которое он укажет пилоту, а взамен он обещал сразу же после пересечения государственной границы России выбросить Подопечного на парашюте («А жена?», спросил в этот момент я. «Какая жена?», не понял меня он. «Галина». – «А-а. Я готов отпустить ее в аэропорту, если вами будет выполнено мое предыдущее требование: деньги и свободное перемещение на машине до Шереметьева»).

Ничего себе! Я был, признаться, несколько разочарован. Чего угодно я ожидал от него, но только не банального выкупа, пусть даже в виде крупной суммы, и не такого дилетантского подхода к обеспечению гарантий сторон. Здесь таился какой-то подвох, и в более спокойной обстановке можно было бы поломать над этим голову, но в тот момент мне было не до анализа.

Насчет гарантий я, конечно же, спросил его и, конечно же, получил стереотипный ответ, что стопроцентных гарантий в таком деле нет и быть не может, что тот, кто не хочет покупать товар, пусть проходит мимо, и так далее. Разумеется, я стал просить время на размышления, ссылаясь на то, что мне необходимо посоветоваться с руководством, что я один здесь ничего не решаю, но Сетов только сухо рассмеялся и сказал, что в моем распоряжении еще час, не больше.

Дело осложнялось моим противоречивым положением. С одной стороны, я, как это бывает в подобных случаях, должен был всячески тянуть время, то и дело вступать в нудные переговоры с террористом, а тем временем бравые ребята из спецназа потихоньку подбирались бы к машине, чтобы взять ее одновременным штурмом с разных сторон. Но в то же время я должен был покончить со всей этой катавасией как можно быстрее, иначе рисковал привлечь к суете вокруг «наутилуса» внимание высокопоставленных чиновников и министров, не говоря уж о Деде. И мне было бы очень трудно объяснить твердолобым начальникам, почему в такой пустяковой ситуации я не хочу рисковать жизнью какого-то там заурядного писателишки и его супруги. Плюс ко всему, когда информация о случившемся дойдет до Деда, то мне придется объяснять ему на пальцах, как могло так получиться, что один из моих подчиненных отчебучил такое и нет ли и моего личного участия в проводимой им комбинации?..

Итак, слишком высока была цена риска, и я знал, что у меня нет другого выхода, кроме как сдаться – по крайней мере, на этом этапе, а там посмотрим… Но, ради отвода глаз, я собрал совещание лиц, входивших в «штаб операции по освобождению заложников», и поинтересовался, какие будут предложения.

Предложения, как и следовало ожидать, были только глупые. Типа того, что нужно все-таки дать команду снайперам открыть огонь с флангов по заднему сиденью (замначальника ГУВД Москвы и Московской области). В ответ я вежливо осведомился, где гарантии того, что террорист находится на заднем сиденье? Ах, вы видели, как он садился в машину? Что же он, дурак, по-вашему, и не допер, что именно по заднему сиденью в случае чего будут палить снайперы? Но милиционер оказался упрямцем и предложил тогда открыть огонь по «наутилусу» спереди, по оси соседнего с водителем места – тогда, мол, не будет иметь особого значения, где именно сидит преступник, на заднем или переднем сиденье… А то, что при этом пулями снайперов могла быть ранена или убита Галина, этому деятелю было, видите ли, наплевать!.. Я мысленно сосчитал до десяти и спросил, где гарантия, что этот самый «преступник» не поменялся местами с Подопечным? И вообще, что мы обсуждаем, товарищи? Кто может поручиться, что после смерти пальцы террориста не разожмутся и не выпустят спусковую скобу гранаты?

Из наших кто-то высказался в том плане, что, дескать, надо сделать вид, будто мы готовы удовлетворить требования Сетова, выманить его из центра города в пустынные кущи международного аэропорта, а там уже думать, как обмануть его бдительность. Почему-то мысль о том, что в данном случае проще всего отдать Сетову деньги и выпроводить его из страны, но зато сохранить Опеку, не пришла в голову никому, кроме меня, но, конечно же, я не стал ее пока озвучивать.

Мы наметили ряд мероприятий, позволяющих в последующем, после перемещения операции с Тверской за пределы кольцевой автодороги, обезвредить террориста. В число этих мер входило, например, оснащение мешка с деньгами специальным устройством, испускающим нервно-паралитичес-кий газ в момент открывания мешка.

Кроме того, к машине мы планировали подключить всевозможные датчики, которые позволили бы нам следить за перемещением «наутилуса», хотя машина и так была очень приметной.

После этого я соединился с Сетовым во второй раз. Было уже около семнадцати часов.

– Ну, как вы там? – спросил его я.

Он хмыкнул, и я понял, почему. Мой вопрос прозвучал так, будто Сетов и Подопечный с женой наслаждаются солнцем и морем где-нибудь на югах, а я звоню им из Москвы по телефону.

– Нормально, – наконец, ответил он. – Вы приняли решение, Генон?

– Да. Мы согласны выполнить все ваши требования.

– Что ж, отлично. Я знал, что благоразумие – ваша главная отличительная черта, шеф.

Этот наглец еще смел издеваться надо мной!.. Я сжал кулаки, и кровь бросилась мне в голову. На секунду мне захотелось выдать своему бывшему подчиненному всё, что я о нем думаю, открытым текстом, но потом я сдержался. Сейчас мне следовало быть мягким и покорным, как шелковистая молодая травка. Ничего, еще не вечер. Мы еще посмотрим, чья возьмет…

– Только вы, возможно, не в курсе, что число моих требований несколько возросло со времени нашего последнего разговора, – продолжал Сетов.

– Что вы имеете в виду?

– Я хочу, чтобы вы пропустили сюда представителей средств массовой информации.

Пресса, телевидение – ну, словом, всё по полной программе… Пусть снимают машину.

Сердце мое опять нехорошо заныло.

– Нет, – сказал я. – Этого вы не получите никогда. Что, захотели стать героем дня? Вот уж не знал, что вам так хочется славы!

– Что вы, шеф, – сказал он, как говорил много раз раньше. («Черт, потом надо не забыть приказать своим людям удалить из записи все намеки на то, что мы с Сетовым были когда-то близкими знакомыми», подумал я). – Я просто пекусь о праве общественности получать наиболее полную информацию о событиях в стране и за рубежом… Да не бойтесь вы так, ничего об Опеке я им все равно не скажу, мне главное – чтобы нас троих показали по телевизору.

– Но зачем?

– А просто так! – огрызнулся он, и тут я впервые почувствовал, что он нервничает и вообще смертельно боится. Понятное дело, на его месте любой бы боялся. – Поменьше задавайте вопросов, мой хороший, а побольше делайте!.. Итак, я жду. В вашем распоряжении – двадцать минут, и если по истечении этого срока я не увижу свою физию в прямом эфире, считайте, что мы с вами не договорились со всеми вытекающими последствиями!..

Дурак, какой же он дурак, подумал я. Он совсем забыл, что у него больная мать, которая не выдержит прямого репортажа с места преступления ее сына. Тем более, если нам потом придется прикончить его…

Я нажал клавишу отключения связи и, ничего не видя вокруг себя, огляделся. Белые пятна лиц окружающих повернулись на меня.

– Ну что, ребята, – сказал хрипло я. – Готовьте прессу и телевидение!

– Шеф, вы действительно хотите?.. – начал было Копорулин, но я перебил его:

– Ну нет, я еще не сошел с ума! Журналистов и телевизионщиков придется изображать вам, мои хорошие!..

Через двадцать минут внутри небольшого участка Тверской улицы, оцепленного и блокированного со всех сторон, разыгрались следующие события.

Стоявшие на Манежной поперек проезжей части машины оцепления с «мигалками» и включенными, несмотря на белый день, фарами как бы расступились, пропуская внутрь кавалькаду разноцветных фургончиков и легковых автомобилей, которые ринулись прямиком к «наутилусу» и, не доезжая до него нескольких десятков метров, визжа тормозами, встали прямо посреди проезжей части. Из них высыпала толпа галдящих людей, держащих в руках фотоаппараты, микрофоны, видео– и телекамеры. Как по команде, они устремились к машине, захваченной Сетовым, но тут их уже поджидал дополнительный кордон милиции. Я объявил по мегафону:

– Граждане журналисты, вам предоставляется пять минут для осуществления съемки с места событий. Поясняю суть дела. Два часа назад неизвестный террорист, угрожая оружием, захватил на стоянке у отеля «Интурист» автомобиль вместе с супругами, личности которых в настоящее время выясняются, в качестве заложников. Преступник выдвинул следующие требования…

И так далее. Слушая мое сообщение, толпа людей с камерами не теряла время напрасно: непрерывно щелкали фотоаппараты, жужжали телекамеры, кто-то поспешно бормотал в диктофон, остальные лихорадочно строчили в блокнотах.

Закончив свое выступление, я, не обращая внимание на истошные выкрики «журналистов» («Господин генерал, дайте эксклюзивное интервью для первого канала!», «Как на это реагируют городские власти?», «Вы собираетесь удовлетворить требования террориста?», «Почему он это сделал?»), повернулся и собрался залезть в фургончик нашего оперативного штаба, как вдруг правая задняя дверца «наутилуса» распахнулась настежь (а все-таки прав был я насчет местонахождения людей в «наутилусе»!), и из машины, бледный, как привидение, осторожно выбрался Подопечный. Вслед за ним возник и Сетов, прижимавший ствол пистолета к виску своего бывшего «приятеля».

На мгновение на Тверской воцарилась мертвая тишина, а затем бешено застрекотали камеры, еще интенсивнее защелкали фотоаппараты, и голоса «журналистов» стали такими истошными, что трудно было разобрать, что конкретно они выкрикивают. Я пристально следил за Сетовым. На мгновение наши взгляды встретились, при этом он едва заметно кивнул мне в знак немой благодарности, а потом они с Подопечным снова исчезли в машине, и дверцы захлопнулись почти одновременно.

Шоу закончилось. По моему сигналу, милицейский кордон стал теснить людей с камерами к машинам с яркими надписями «Телевидение» и «Радиовещание» на дверцах и кузовах, наконец, взревели моторы, и данный участок улицы вновь опустел.

Наверняка в «наутилусе» имелся портативный телевизор, и сейчас, глядя на его крошечный экранчик, Кирилл Сетов ждал, чем кончится его кампания с целью саморекламы. Результат не заставил себя долго ждать: по всем московским каналам шли экстренные репортажи «спецкоров» о «событиях в центре праздничной столицы».

На разные лады журналисты повторяли ту информацию, которую я сообщил им через мегафон, кое-кто умудрился даже записать мой голос… Всё остальное представляло собой домыслы и риторические вопросы на фоне непрерывно повторяющихся одних и тех же кадров: вот из «наутилуса» показывается Подопечный, а вот вылезает и Сетов, спокойно улыбаясь в объектив. Камеры снимали этот момент в основном крупным планом, и поэтому лица террориста и его жертвы были хорошо видны на экране.

Я переключился на российский канал. На экране тут же появилась заставка знаменитой передачи, и в камеру натужно улыбнулся известный телеведущий. «Добрый день, дорогие телезрители, – начал он своим густым, бархатным баритоном. – Правда, не для всех этот праздничный день оказался действительно добрым»…

Я глубоко вздохнул и нажал кнопку вызова на коммуникаторе, с помощью которого осуществлялась связь с «наутилусом».

– Вы довольны, Сетов? – спросил я, услышав в наушнике знакомый голос.

– О да, – охотно откликнулся Кирилл. – Спасибо, шеф, я знал, что вы меня не подведете. По-моему, мы с моим приятелем выглядели вполне фотогенично, не правда ли?

Еще бы, злорадно подумал я. Ведь снимали тебя не какие-нибудь операторы ведущих телекомпаний, а профессионалы Опеки, привыкшие пользоваться сложнейшей аппаратурой записи в самых неблагоприятных условиях. Труднее всего было заманить сюда для достоверности парочку известных телекомментаторов, я даже и не знаю, какими средствами и способами пришлось воспользоваться для этого моим людям. Но теперь цель этого розыгрыша вроде бы достигнута, и неважно, что телепередача ведется из фургона рефрижератора за углом, где была за рекордный срок развернута полевая телестудия. Неважно и то, что передача эта ведется исключительно на два телеприемника – тот, что находится в машине Подопечного, и тот, что есть у меня…

– Хорошо, – сказал я. – Мы выполнили и другие ваши требования. В настоящее время в аэропорту Шереметьево готовится к вылету Ил-62, экипаж будет в вашем полном распоряжении…

– А почему именно Ил-62? – с внезапным подозрением перебил меня Кирилл.

– Потому что у этого самолета радиус действия больше, чем у других, – пояснил я, стараясь быть спокойным. Разумеется, ни о какой подготовке к вылету не могло быть и речи, но Сетову об этом знать не следовало. – Мы же не знаем, куда вы собрались. А вдруг захотите отправиться в Антарктиду?

Это было своего рода местью своему противнику за предыдущие издевательства.

– Это мое дело, куда мне лететь, – возразил ровным голосом Сетов.

– Разумеется… А вот, наконец, готовы и деньги. Как передать их вам?

– Как это обычно делается в таких случаях.

– Ну я не знаю, мой хороший. Не каждый же день приходится нянчиться с такими мерзавцами, как вы.

– Но-но, полегче на поворотах, шеф!.. Можно подумать, вы сами – шестилетний мальчик, а не старый лис спецслужбы!.. Во что упакованы деньги? В мешок?

– Да.

– Хм, могли бы разориться на «дипломат» или, на худой конец, на «атташе-кейс».

– Приходится экономить из-за таких, как вы, которые заставляют Родину постоянно раскошеливаться.

– Ну, вы тоже не были лыком шиты, генерал. Кто-нибудь когда-нибудь подсчитывал те суммы, которые вы угрохали на Опеку за пятнадцать с лишним лет?

– Больше – за семнадцать…

– Тем более!.. И знаете что? Давайте не будем выяснять отношения, ладно?

– Идет. Только прежде чем вам будут доставлены «баксы», я хотел бы удостовериться, что вы случайно не прикончили в припадке неврастении своих заложников. Покажите мне их по очереди в приоткрытую дверцу.

– Вы считаете, что я мог бы незаметно убить нашего общего друга? Как же так, генерал? Не вы ли утверждали, что его смерть обернется для всей страны неслыханными бедствиями?

– Ладно, ладно, умник. Сейчас нам обоим лучше забыть, кто что говорил раньше, потому что теперь мы с вами находимся по разные стороны баррикады… Ну так что, продемонстрируете мне, что люди, которые находятся с вами в машине, живы и здоровы?

– С удовольствием.

Я взял мощный бинокль. Правая передняя дверца отворилась, и в щель показалась Галина. Словно чувствуя, что на нее сейчас смотрит множество глаз ее товарищей, она помахала нам рукой и тут же исчезла внутрь, словно кто-то втянул ее силой в машину. Потом на ее месте появился Подопечный. Кровь из носа у него идти перестала, был он, конечно, испуган, растерян и абсолютно ничего не понимал, но выглядел вполне сносно…

Не отводя бинокля от глаз, я сказал в микрофон коммуникатора:

– Что ж, достаточно. Я удовлетворен. А теперь давайте все-таки договоримся о конкретном способе передачи вам денег…

Мы еще немного побеседовали, а потом я сказал:

– Что ж, теперь можете забирать свои вонючие деньги и проваливать на все четыре стороны!

Не знаю, поверил ли Сетов в искренность моих намерений отпустить его за здорово живешь из страны, да еще и с таким козырем, как Подопечный, но когда он ответил, в голосе его не было и тени сомнений:

– Надеюсь, Генон, вы на меня зла не держите? Поймите, то, что я делаю, было необходимо. Подумайте над этим на досуге!.. – Он внезапно замолчал и уже совсем другим тоном заметил: – Послушайте, по-моему, вы принимаете меня за полного идиота, шеф. Если вы сейчас же не уберете тех идиотов, которые пытаются сейчас подползти к заднему бамперу нашей машины, на удаление хотя бы сотни метров, то пеняйте на себя!..

– Что-о?! – Я повернулся к стоявшему рядом со мной и с недоумением внимавшему моим переговорам с Сетовым полковнику, возглавлявшему в ходе данной операции подразделение спецназа. – Это ваши люди занялись самодеятельностью, полковник?

Спецназовец нахмурился.

– Почему – самодеятельностью? Это я им приказал…

– Да как вы посмели?!.. Вы подчиняетесь мне, и ваши люди тоже должны подчиняться мне! Немедленно отзовите свою команду!..

– Но неужели вы дадите ему уйти с деньгами? – удивился спецназовец. – Ведь взять этого придурка – пара пустяков!.. Достаточно только атаковать машину сразу с нескольких сторон, а предварительно отвлечь внимание этого типа – и не успеет он опомниться, как будет повязан!

– Болван! – не сдержался я. – Какой же вы болван, полковник! Да неужели вы решили, что этот «придурок», как вы его назвали, не предусмотрел подобную возможность и не предохранился заранее от неожиданного нападения? Есть такая штука, как система кругового наблюдения. Он наверняка установил на машине видеодатчики-детекторы, и теперь даже мышь не может прошмыгнуть незамеченной в радиусе двадцати метров от машины, понятно?

Некоторое время, играя желваками, командир спецназа смотрел на меня, потом отвернулся и сказал в микрофон рации:

– Коля, отбой. Всем – на исходную позицию!.. Это приказ. Всё, всё, я сказал!..

Когда спецназовцы убрались из зоны захвата, я приказал Ромицыну:

– Мешок с деньгами – пошел!

Кто-то – по-моему, это был Персианцев – выскочил из штабного автобуса, таща в руке довольно большой матерчатый мешок, чем-то напоминавший пресловутый мешок с подарками Деда Мороза, и, пригибаясь, словно по нему стреляли, побежал к «Интуристу». Приблизившись вплотную к машине, в которой находились Сетов и заложники, Влас положил мешок на капот «наутилуса» и отправился в обратный путь.

Прошло несколько минут, но из машины никто не выходил. Я хотел уж было вызвать Сетова, как вдруг водительская дверца медленно открылась, и из нее высунулся Подопечный. Скорее всего, Кирилл держал его на прицеле изнутри кабины. Мешок был тяжелым, и Подопечному с трудом удалось втянуть его в салон «наутилуса». Дверца захлопнулась, и на некоторое время возникла пауза.

Я сказал в микрофон рации:

– Внимание, приготовились!

Если Сетов был круглым идиотом, то сейчас он должен был полезть в мешок, чтобы удостовериться, в наличии ли деньги, и тогда последней его мыслью, перед тем, как он грохнется без сознания под действием нервно-паралитического газа, было бы разочарование: в мешке только сверху были настоящие деньги, на сумму двадцать две тысячи пятьсот двадцать три доллара США пятидесятидолларовыми купюрами. Всё остальное содержимое мешка было представлено грубыми копиями долларов, откатанными на цветном ксероксе… Когда сработает газовый баллон, на специальный пульт в наш фургончик поступит радиосигнал, и тогда можно будет отдавать команду на штурм с целью захвата обезвреженного террориста…

В динамике связи с «наутилусом» что-то сухо щелкнуло, и веселый голос Сетова произнес:

– Можете не радоваться, шеф, что обвели меня вокруг пальца. Я тут совершенно случайно захватил с собой три противогаза, так что не надейтесь, что та дрянь, которую вы спрятали в мешке, выведет нас из строя!

Я сплюнул прямо на пол фургона. Этого и следовало ожидать. Сетов никогда не был безмозглым кретином, и эта мысль наполнила меня не очень-то своевременной – а потому дурацкой – гордостью за него.

Ну вот, сейчас он, конечно же, обнаружит, что и деньги фальшивые, и тогда нам вообще будет труба!.. Эх, говорил же я Председателю Центробанка, что нужна настоящая валюта, но он только зенки на меня выпучил: «Да вы в своем уме, генерал? Кто, интересно знать, будет отвечать за утрату такой суммы, если, не дай Бог, деньги пострадают в ходе операции? Вы?»!.. Экономист хренов!.. Хотя в отношении ответственности он был полностью прав: у меня своих обязанностей было – по горло, а тут еще отвечай за их кое-как отмытые нефтедоллары!..

Но Сетов, видимо, не стал досконально проверять содержимое «мешка Деда Мороза», потому что вскоре двигатель «наутилуса» почти беззвучно завелся, и из выхлопной трубы потянулся синеватый дымок. Я взглянул на часы. С момента начала операции прошло всего три часа. А мне-то казалось, что она уже длится вечно!..

Солнце опускалось за громады окрестных зданий, и на улицу наползли длинные тени.

Я глотнул «спрайта» прямо из горлышка пластиковой бутылки, услужливо поднесенной мне Чемисовым, и только теперь ощутил, как я устал.

Но до конца этого безумного дня еще было далеко.

И вновь вызов по коммуникатору из «наутилуса».

– Значит, так, шеф, – развязно начал Сетов, – сейчас мы рванем в аэропорт, но у меня есть одно пожелание. Не надо обеспечивать наш проезд в аэропорт. Я имею в виду, воздержитесь от команд «гаишникам» расчистить улицы и перекрыть все движение. Вы меня поняли?

Я пожал плечами. Чего ж тут было непонятного? Мальчик хотел застраховаться на тот случай, если мы захотим убрать его по пути в Шереметьево. Пока «наутилус» будет находиться в гуще дорожного движения, по нему нельзя будет стрелять. Даже остановить его с помощью ленты, утыканной шипами, мы и то не сможем без риска для окружающих!..

Только вот отпускать одного его мы тоже не должны…

– Ладно, согласен, – сказал наконец я. – Только не думайте, что вы обойдетесь полностью без эскорта. Сами понимаете, что мы на всякий случай должны вас контролировать…

– Тогда держитесь позади нашей машины. Дистанция – как минимум, пятьдесят метров.

– Есть, командир. Что-нибудь еще?

Он добросовестно подумал несколько секунд.

– Пока всё. Снимите оцепление.

Я принялся отдавать необходимые распоряжения насчет снятия милицейских кордонов в центре города. Потом связался с дежурным по Управлению ГАИ и оповестил его о том, что вот-вот из центра Москвы в сторону аэропорта Шереметьево проследует машина с опасным преступником, однако не только нельзя останавливать ее, но и перекрывать дорожное движение ради нее тоже не следует. Мой собеседник предложил выделить вертолет для воздушного сопровождения «наутилуса», и я согласился.

Насчет вертолета Сетов ничего не говорил, и этот факт можно было использовать…

Наконец, всё было готово к старту, милицейские «волги», «уазики» и «рафики» освободили проезжую часть, но машина, на которой скрестились взгляды множества людей, не спешила трогаться с места. Сетов словно выжидал, когда Тверская вновь наполнится автомобилями. Они не замедлили себя долго ждать. Едва «гаишники» и спецназовцы убрали заслоны с Манежной и в районе Пушкинской площади, как в зону захвата тут же хлынули потоки машин. Я поднес к глазам бинокль.

Проклятье, ни черта не видно, что творится сейчас внутри «наутилуса»!.. За рулем наверняка будет сидеть Подопечный, думал я. Или Галина. Вряд ли Сетов сам сможет вести машину, не выпуская из кулака готовую ежесекундно взорваться гранату. Или угроза взрыва была лишь блефом с его стороны, предпринятым, чтобы вынудить нас уступить его абсурдным требованиям?..

Я поморщился. Что-то во всей этой истории мне не нравилось, но я никак не мог понять, что именно…

Наконец, «наутилус» тронулся – сначала медленно и неуверенно, словно прощупывая своими колесами асфальт, потом начал стремительно набирать скорость. Я ожидал, что он двинется по Тверской в сторону Белорусского вокзала и Ленинградского проспекта, поскольку это был прямой путь в Шереметьево, но Сетов, видно, задумал какой-то сюрприз для нас.

«Наутилус» повернул направо и, свернув за угол, двинулся мимо Манежа. Куда это он, интересно, направился? Собрать вещички перед отбытием из страны? Или в последний раз полюбоваться красотами праздничной Москвы?

Кавалькада машин, во главе которой находился наш потрепанный и неказистый на вид фургончик, последовала примеру «наутилуса». Я потянулся было к коммуникатору, чтобы вызвать Сетова, но раздался звонок по радиотелефону.

– Вадик, возьми трубку, – сказал я Бариловичу, сменившему Багмутова, который отбыл в аэропорт еще полчаса назад, чтобы подготовить «торжественную встречу» бывшему сослуживцу.

Вадим взял трубку, сказал: «Да?» – и лицо его тут же вытянулось и застыло, как будто было вылеплено из пластилина.

– Вас спрашивает Президент, – шепнул он мне, держа трубку двумя пальцами.

– Скажи, что я вышел, – посоветовал ему я.

– Да вы что, шеф?! Это же сам Президент! Знаете, как-то неловко врать главе государства… И потом, ему абсолютно начхать, где вы, – хоть в отхожем месте!

Ему хочется срочно поговорить с вами, и он достанет вас из-под земли!

Вадик был прав, и я, тяжело вздохнув, взял трубку.

– Что это у вас там происходит, Геннадий? – послышался раздраженный голос Деда в трубке. – Вам что, других дней мало, обязательно сегодня надо было устроить маневры в центре города? А меня тут достали, понимаешь, репортеришки: что да почему, а я – ни в зуб ногой, и в моей администрации не ведают, что случилось…

И Лужков еще куда-то запропастился! Черт знает что!..

– Борис Николаевич, – тихо, но твердо произнес я. – Тут произошло небольшое ЧП, но мы просто не хотели вас беспокоить.

– Чепе? Какое еще чепе? И почему ты там фигурируешь на первом плане, понимаешь?

– Дело в том, что несколько часов назад в районе гостиницы «Интурист» один психически нездоровый человек захватил машину с супружеской четой в качестве заложников и потребовал большую сумму денег и самолет с правом беспрепятственного пересечения государственной границы…

Последний вопрос Президента я намеренно игнорировал.

– Ну и ну, совсем вы, братцы, от рук отбились! – запричитал Дед. – Это ж надо подумать: весь центр столицы парализован, а меня об этом извещают в последнюю очередь, понимаешь!.. Кто руководит операцией? И где этот многоуважаемый мэр, мать его растак?!..

– Операцией руководит какой-то эмвэдэшник с Огарева, – уклонился я от прямого ответа. – Он сейчас где-то в районе аэропорта «Шере-метьево»… А насчет мэра – не знаю, не видел…

Сразу после разговора со мной на Тверской Лужков был взят «под охрану» моими людьми под предлогом опасности «государственного переворота», увезен в надежное место, где и содержался под охраной и без права пользоваться средствами связи.

– А что за людей этот паршивец захватил?

– Фамилии и мотивы пока выясняются, – вновь соврал я, – но успокойтесь, Борис Николаевич, к нашему Подопечному это ЧП никакого отношения не имеет. Просто они с Галиной, как и сотни других людей, оказались в районе, который был оцеплен милицией, но с ними ничего не случилось…

Главное – побольше твердости и уверенности в голосе, когда врешь очень высокому начальству…

– Я лично контролирую охрану нашего человека и его супруги и гарантирую их безопасность, господин Президент! – продолжал я официальным тоном. – Кстати говоря, они уже едут домой…

– Ох, когда-нибудь разберусь я со всеми вами, дармоедами! – пообещал Дед и в сердцах швырнул трубку.

Мы уже мчались по Арбату. Дистанция между нашими машинами была такая, какую заказывал Сетов. Посторонние автомобили, которые пытались затесаться между нашим фургончиком и «наутилусом», вовремя перехватывались и отсекались «гаишным» эскортом, следовавшим по двум соседним полосам.

На связь вышел Багмутов. Он доложил, что в Шереметьево всё готово. Это означало, что сейчас десятки вооруженных до зубов бойцов из антитеррористической группы «Альфа» заняли исходные позиции в укрытиях вокруг пассажирского лайнера, пожертвованного для такого дела руководством «Аэрофлота». Впрочем, моторный ресурс самолета уже вышел и он был недавно списан… Сетов и его заложники поднимутся по трапу в салон, где их будет ждать засада. Подопечный и Галина первыми должны войти в самолет, и именно в этот момент, когда они будут уже за порогом, а Сетов – еще на трапе, трап отъедет в сторону, а спецназовцы, находящиеся внутри самолета, втащат супругов в кабину и мгновенно захлопнут люк, обшитый изнутри, как и прилегающая к нему часть салона, броневыми листами. Даже если Сетов подорвет гранату на трапе, кроме себя, никому больше вреда этим он причинить не сможет. А вообще хотелось бы, чтобы «альфовцы» взяли Кирилла хоть и раненым, но живым. Мне очень надо узнать, ради чего он выкинул свой смертельный номер без всякой страховки…

Я внимательнее присмотрелся к машине, которую мы преследовали. «Наутилус» шел не очень быстро, где-то под шестьдесят. Издалека он был похож на игрушечную машинку. Только теперь я осознал, чту же беспокоило меня во всей этой истории с самого начала. Сетов не мог, не должен был оказаться таким глупым и наивным, чтобы пуститься на подобную авантюру, не имея какого-нибудь козыря, спрятанного в рукаве. Профессионалу его квалификации грешно было требовать наличные в качестве выкупа, потому что в этом случае деньги, даже не будучи отравленными кожным ядом или помеченными невидимыми радиоактивными изотопами, просто-напросто могли иметь зарегистрированные банком номера, и впоследствии по этому следу человека можно было бы отыскать хоть на дне морском. Бывшему разведчику и куратору Опеки стыдно было лезть в пасть зверю, требуя предоставить ему самолет с экипажем для вылета за пределы России. Тем более, с человеком, ценность которого для нашей страны, по его мнению, должна была намного превышать все возможные выкупы. Только дурак в таких обстоятельствах мог рассчитывать, что его не убьют при попытке сесть в самолет!.. А Кирилл Сетов никогда не был дураком, это я хорошо усвоил за время работы с ним.

«Наутилус» пересек Садовое кольцо и стал спускаться к Калининскому мосту. Справа высилась махина Белого Дома, и я стал гадать, свернет ли Сетов вправо на Краснопресненскую набережную, чтобы через площадь 1905 года и Беговую выскочить потом на «Ленинградку». Но «наутилус» двигался по прямой, словно у него отказало рулевое управление и теперь он мог ехать только прямо.

Что же он задумал? Неужели он надеется каким-то образом оторваться от преследования и «гаишного» эскорта в жилых массивах на окраине Москвы? Может быть, он передумал улетать из страны? Может быть, сейчас он потребует подать ему самолет в каком-нибудь другом аэропорту?

На Калининском мосту «наутилус» стал резко ускоряться, набирая скорость. Мы были вынуждены мчаться вслед за ним, не отставая. Решетчатые опоры бокового ограждения моста мелькали по сторонам, словно спицы огромного велосипедного колеса, в которое мы каким-то образом попали…

А потом произошло такое, чего ни я, ни кто-либо другой из нас не мог ни предвидеть, ни предотвратить. Такое, чего я целых два дня не мог разумно объяснить…

На самой середине моста, на скорости около ста двадцати километров в час, автомобиль, в котором находились Сетов, Подопечный и его жена, превратился в сгусток багрового пламени и черного дыма, по инерции продолжавший нестись вперед. Я еще не понял, что случилось, кто-то дергал меня за рукав сзади, кто-то что-то орал в самое ухо, а я всё смотрел, как огненный болид, подпрыгнув, врезается на полной скорости в защитное ограждение моста и превращается в шар из пламени. А спустя доли секунды этот шар распался на обломки, и взрывная волна вдавила в кабину нашей машины разлетевшееся на тысячу кусочков лобовое стекло.

Водитель резко затормозил, и наш фургон встал поперек моста, и машины «гаишников» останавливались где попало, визжа покрышками о бетон, и встречные машины, не успев вовремя отвернуть или остановиться, образовали самую настоящую кучу-малу посреди проезжей части, где жадное пламя лизало остатки «наутилуса», и одинокое, чудом уцелевшее и не загоревшееся колесо, как в одном из эпизодов знаменитого «Терминатора», выкатилось медленно и печально из пламени к нам навстречу и, закружившись в агонии наподобие пса, пытающегося ухватить зубами свой хвост, улеглось на асфальт.

Они взорвались, и произошло это на наших глазах, и теперь ничего нельзя было сделать или исправить.

Да, Сетов все-таки победил меня, но победа досталась ему ценой его собственной жизни, и я всё думал: имело ли смысл стремиться к такой победе?..

Но еще больший шок, чем смерть Кирилла Сетова, у моих ребят вызвала гибель Подопечного. По сути дела, на их глазах погиб человек, от которого зависело безопасное существование целой страны, и не удивительно, что теперь они боялись конца света. Как потом выяснилось, некоторые из них на следующий же день предались безудержному пьянству, словно в душе у каждого из них лопнула та струнка, которая заставляла их жить и бороться за свое право на жизнь. Другие еще тогда, на мосту, ходили как в воду опущенные, и видно было невооруженным глазом, что они теперь не поверят ни одному моему слову насчет «детонаторов». Я не смел упрекать ни тех, ни других. Мне было просто не до этого. Я думал, как мне спастись из создавшегося положения, которое в шахматах именуют цугцвангом: это когда любой ход плох, и нужно выбрать наименее худший из всех.

… В тот траурный день, когда пожарные и службы спасения не успели еще убрать с проезжей части Калининского моста сгоревшие дотла обломки «наутилуса», со мной связался по экстренному каналу премьер-министр. Суровым тоном он осведомился, что за фейерверк происходит почти под окнами его кабинета и не перепутали ли городские власти время праздничного салюта. Мне пришлось доложить главе правительства о случившейся катастрофе. Я рассказал всю правду, умолчав лишь о том, кем являлись заложники и террорист. Конечно, доброжелатели из Министерства внутренних дел, рано или поздно, донесут премьеру истинную информацию, но сейчас мне важно было выиграть время.

Тогда всё тем же озабоченным тоном Черномырдин осведомился, кого, по моему мнению, следует наказать за халатное отношение к проведению операции по освобождению заложников, на что я отвечал, что вины нашей во взрыве нет, что, судя по всему, преступник по своей же небрежности не сумел удержать в кулаке гранату, а запас взрывчатого вещества, который, видимо, находился в багажнике машины, сделал свое черное дело…

Тогда Виктор Степанович поставил следующую задачу. Мне следовало в течение праздничных дней провести своими силами расследование, чтобы выяснить причины и обстоятельства неудачного завершения операции по освобождению заложников, а также степень ответственности различных должностных лиц за «срыв апофеоза праздника», как он выразился. Результаты расследования доложить ему докладной запиской в понедельник до четырнадцати ноль-ноль. Быть также в готовности представить необходимые разъяснения и предложения лично президенту Российской Федерации.

В тот же вечер по моей просьбе судебные медики МВД провели экспертизу места взрыва и искореженного остова «наутилуса», чтобы определить, находились ли в момент взрыва в машине люди. Я до конца еще не верил в то, что эта троица отправилась к праотцам. Обломки взрывом разметало на десятки метров по мосту, а часть вещественных доказательств вообще улетела в воду за перила моста. Однако сухое заключение экспертов гласило, что анализ тканей, обгоревших костей и других останков показал: погибших было трое, в том числе одна женщина.

… Никто, наверное, не узнает, от чего произошел взрыв, думал я той бессонной ночью. Едва ли Кирилл совершил нечто вроде публичного аутодафе, окончательно лишившись рассудка. Наиболее вероятны два варианта объяснений: либо граната выпала из кулака Сетова случайно, например, под влиянием толчка, когда колесо попало в яму, либо кто-то из заложников – скорее всего, Галина – вступил в борьбу с Кириллом, но потерпел неудачу…

А утром, когда я пялился воспаленными от бессонницы глазами в экран телевизора, в программе новостей по столичному каналу продемонстрировали сенсационную видеозапись, сделанную накануне вечером с места загадочных событий на Тверской.

Это был тот самый «репортаж», который мы вчера транслировали для одного-единственного зрителя, сидевшего в «наутилусе». Съемка велась явно одним из наших «телеоператоров». На пленке было хорошо видно, как из «наутилуса» показался бледный Подопечный, а за ним, на фоне «Интуриста», маячил Сетов с пистолетом в руке.

–… есть основания полагать, что именно эта машина впоследствии по неизвестной причине взорвалась на Калининском мосту, – говорил, загадочно ухмыляясь, ведущий программы – молодой, но уже резвый журналист. – Между тем, вчера на все наши запросы по поводу усиленных постов милиции и спецназа в самом центре Москвы власти и компетентные органы отвечали, что проводятся плановые мероприятия в рамках подготовки к юбилею столицы. Таким образом, налицо попытка властей скрыть данный акт террора от нас с вами: спите, дескать, спокойно, граждане, а то, что в районе Красной площади стреляют и в близости от Белого дома взрываются машины – так это пустяки, не стоит обращать внимания!.. – Ведущий сделал эффектную паузу и заключил: – Лет десять-пятнадцать назад это попрание гласности, несомненно, сошло бы с рук неудачливым борцам с преступностью, но теперь, когда демократия позволила каждому из нас…

Он еще долго распространялся на тему гласности и права граждан на информацию, но я его уже не слушал.

Каким образом в телестудию могла попасть эта запись? Неужели кто-то из наших оказался предателем? Или ушлой журналистской братии удалось все-таки проникнуть внутрь кольца оцепления? В любом случае, это был мой конец. Теперь, когда запись «репортажа» видело пол-Москвы, утаивать и дальше от Деда и Премьера тот факт, что Подопечный погиб, было бы не только нелепо, но и преступно. Вот-вот меня должны были вызвать наверх к самому высокому начальству – но не для того, чтобы потребовать объяснений по поводу случившегося, а чтобы объявить приговор. И, как говорил этот любитель сенсаций, «есть все основания полагать», что меры наказания по отношению ко мне окажутся очень суровыми. Не потому даже, что я бездарно провалил операцию, допустив гибель самого важного «детонатора», и даже не потому, что пытался скрыть это от Президента (в конце концов, это стремление уйти от ответственности по-человечески понятно), а потому, что многие годы водил руководство страны за нос, пуская на ветер драгоценные «народные денежки». И только одно меня теперь может спасти, как и любого, кто виновен в нарушении законов. Мне нужно явиться с повинной к президенту, бухнуться к нему в ноги и покаяться в заблуждении. Дескать, бес меня попутал, Борис Николаевич, да еще этот шарлатан Гузевский с его маразматической теорией «детонаторов»!.. Да, грешен, поверил и проводил в жизнь, так ведь не я один, правда же?.. Так не судите строго, господин Президент, отправьте меня в отставку без права на пенсию, только дайте дожить то количество лет, сколько мне еще осталось, ведь у меня есть дочь и внучка, которым без меня будет ох как плохо!..

Вот так бы разжалобить и надеяться на барское помилование. А чтобы насчет продолжения Опеки – ни-ни!..

Но я поборол предательское побуждение выкинуть перед сволочью-судьбой белый флаг. Как там, бывало, говаривал покойный Кирилл?.. «Никогда не следует считать, что поздно что-то предпринимать, ибо даже своим последним вздохом ты еще можешь погасить свечу, которую враг подносит к пороховой бочке». Вроде бы где-то у древних китайцев вычитал он эту не очень-то оригинальную мысль, хотя лично я подозреваю, что он сам облек ее в столь красивую форму.

Мне сейчас нужно было время, чтобы хорошенько подумать и сделать следующий ход.

Хотя бы сутки… А посему я «ушел в бега». С собой я взял только деньги, а оружие, документы и коммуникатор оставил дома.

В тот день скрываться в столице было довольно легко: день опять был солнечным и теплым, и многие из жителей Москвы вышли на улицы и площади, чтобы вспомнить полузабытое ощущение праздника. Но с другой стороны, повсюду дежурили усиленные наряды милиции, которые имели право проверить документы у любого, кто покажется им подозрительным. С учетом того, что меня могли разыскивать пуще, чем опасного преступника, попадаться стражам порядка даже генералу с особыми полномочиями явно не стоило…

Этим и объяснялось то, что почти весь заключительный день праздничных торжеств, посвященных 850-летию основания Москвы, я провел как самый рядовой обыватель, поставивший перед собой цель всего за один день накачаться впечатлениями до отказа. Я совершил две поездки на теплоходе по Москва-реке: от Речного вокзала до Южного порта и обратно. Я несколько часов подряд крутился над землей на «чертовом колесе» в Парке имени Горького. Я выпил, наверное, целую бочку сильно разбавленного пива в пивном баре без вывески, расположенном в укромном уголке ВВЦ. В промежутках между этими полезными занятиями я собирал ту информацию, которую мне недоставало для решения головоломки. Задачка заключалась в том, чтобы установить, каким образом запись лже-репортажа оказалась в Останкино.

Правда, завершил я этот день так, как и полагалось рыцарю плаща и кинжала, пусть даже находящемуся в опале. С пятнадцати до девятнадцати часов я провалялся в лесу за кольцевой автодорогой, с помощью дистанционного микрофона подслушивая разговоры веселой компании, потребляющей шашлык на соседней поляне. Я вовсе не свихнулся на почве шпиономании. Всё дело было в том, что в состав компании входил и телеведущий, донесший народу правду об акте террора на Тверской улице.

Мои прогностические способности оказались и на этот раз на высоте: после третьей рюмки из второй бутылки компания, во-первых, сделалась более искренней, а во-вторых – вспомнила о работе, то есть, о том, о чем болит голова у каждого из присутствующих мужского пола. И звезда телеэкрана, не желая отставать от других, с ухмылкой поведала, как именно к ней попала та самая кассета с сенсационной видеозаписью и как именно она пустила в ход всю свою принципиальность и настойчивость, чтобы уговорить шефа редакции пустить в эфир этот материал.

Разумеется, второе интересовало меня гораздо меньше, чем первое, хотя именно о втором больше всего говорил журналист своим собутыльникам. В результате, я узнал, что кассету с записью оставил на проходной телецентра неизвестный мужчина среднего роста, в темных очках, с короткой стрижкой и неразборчивым, тихим голосом. Предварительно он позвонил ведущему и, не представившись, предложил «жареный материал» о том, как чиновники в милицейских и иных погонах пытаются повесить народу «лапшу на уши». После чего предложил тому спуститься вниз за пакетом и повесил трубку, не дожидаясь расспросов…

Конечно, пленку с записью мог передать в Останкино любой из моих сотрудников, принимавший участие во вчерашних событиях, но почему-то не хотелось допускать, что кто-то из ребят, по дурному примеру Сетова, решил нанести мне удар в спину.

Поэтому я стал перебирать в уме заново всё, что относилось ко вчерашнему – и не только вчерашнему – дню. На эти размышления у меня ушли вечер и ночь, которые я провел в центре города, смешавшись с толпами гуляющих. Правда, в отличие от других, я не любовался салютом на Красной площади, не присутствовал на шоу в Лужниках и не «торчал» на Манежной да на Васильевском спуске под шлягеры, исполняемые известными поп-звездами во время концерта-марафона. Я проверял возникшую у меня версию.

А утром я позвонил из обычного телефона-автомата в диспетчерскую Опеки. Там долго не брали трубку, и я начал уже опасаться, что за прощедшие сутки мой отдел окончательно развалился. Но потом мне все-таки ответил знакомый голос Чигринова, который был приятно удивлен общением с тем, кого он считал со вчерашнего дня лежащим вверх голым пузом где-нибудь на Гаваях или на Канарских островах. Мы обменялись мнениями на этот счет, а потом я попросил Михаила собрать совещание кураторов. В диспетчерской, ровно в полдень.

– Да-да, конечно, Генон, – вежливо сказал Миша. – Только вот…

Он умолк, и я понял то, что он хотел сказать: «Только едва ли кто-то придет, шеф».

– Ничего-ничего, не могут же все быть дезертирами, – бодренько сказал я. – Вот что… Если народ будет тебя спрашивать, в чем дело, прикинься валенком и скажи, что ты ничего не знаешь.

– А я и так не знаю, – растерянно произнес Чигринов.

– Ну и хорошо, – скороговоркой сказал я, – ну и ладно, мой хороший. Меньше знаешь – крепче спишь, верно?.. И еще подготовь, пожалуйста, кое-какие материалы. Они нам сегодня понадобятся…

Перечислив то, что мне было нужно, я повесил трубку.

Как ни странно, на совещание пришли почти все. Вполне возможно, что многим просто хотелось посмотреть, как я буду выпутываться, оправдываться и, краснея, разглагольствовать про стечение обстоятельств, свои ошибки и ответственность кураторов. Если так, то я не оправдал ожиданий народа…

Правда, начал я свое выступление издалека. Я долго говорил о том, что все мы устали за годы Опеки, что и мне бывало не раз чисто по-человечески жаль Подопечного, потому что, в сущности, он был совсем не виноват, что его угораздило родиться этакой живой атомной бомбой. Однако то, что сделал Сетов, ни в какие ворота не лезет. И дело совсем даже не в том, что он решил выйти из игры сам… Хуже другое – он решил спасти Подопечного от нас. Видимо, Кириллу показалось, что мы будем гоняться за этим типом по всему белу свету. И тогда он придумал, подготовил и блестяще провел эту инсценировку, свидетелями которой стали не только мы, но и пол-Москвы, включая самого премьер-министра, окна кабинета которого выходили как раз на Калининский мост. Впрочем, последнее не являлось простым совпадением. Всё было продумано, подготовлено и учтено в плане Сетова.

Одного он только не оценил и не учел в должной мере: что я всегда был самого высокого мнения о его умственных способностях и поэтому не кинусь горевать по поводу гибели Подопечного и не испугаюсь будущего конца света. Он недооценил мою наблюдательность и дедукцию, а между тем в его замысле имелись слабые места, которые прямо-таки прыгали в глаза, и надо было заметить их и тщательно проанализировать…

– Постойте, шеф, не торопитесь, – вдруг поднялся со своего места Берулава и оглянулся в поисках поддержки на остальных. – Значит, по-вашему, Подопечный не погиб? И Кирилл тоже?.. И Галя? Вы считаете, что они сговорились и действовали сообща?

Интересно, подумал я, как все-таки быстро на них повлияло отсутствие руководящей руки. Раньше никто из них не осмелился бы прервать мой монолог без разрешения.

Ладно, сделаем вид, что всё это – в порядке вещей.

– Несомненно, Гагик, – сказал я. – От этого никуда не деться. Если бы Сетов действовал лишь на свой страх и риск, он бы не провернул это дело в одиночку…

Они молча смотрели на меня, и видно было, что никто мне не верит. Может быть, в глубине души они считают, что я тронулся от пережитого потрясения, и не расходятся лишь из вежливости? Что ж, попробуем их разубедить…

– Вот что, мои хорошие, – громко сказал я. – Давайте-ка мы с вами поиграем. Игра будет называться «вопросы на засыпку»… Итак, я утверждаю, что тот «захват заложников», который якобы имел место позавчера на Тверской, являлся инсценировкой, предпринятой Сетовым, Подопечным и нашей красавицей Галей с одной-единственной целью: наглядно убедить нас и других свидетелей в том, что они погибли стопроцентной смертью. Ваша задача, мои золотые – попытаться уличить меня в невозможности осуществления этого плана на практике… Кто хочет попробовать первым?

Они переглянулись с таким видом, словно едва сдерживались, чтобы не покрутить пальцем у виска, имея в виду: совсем, мол, рехнулся наш старик!.. Что ж, посмотрим, как вы запоете через полчаса. Главное – сбросить с горной кручи первый камушек, а чем дальше он будет катиться, тем все больше будет становиться камнепад, пока не сорвется вниз самая настоящая лавина…

– Ну? – осведомился я. – Да вы не стесняйтесь, ребята!.. Тому, кто меня опровергнет, я поставлю ящик коньяку. Разумеется, не греческого и не тех дешевых подделок под армянский «Арарат» или молдавский «Белый аист», которых сейчас видимо-невидимо в каждом коммерческом ларьке… Нет, настоящий «арманьяк». По двести пятьдесят тысяч за бутылку!

Они оживленно загалдели, обсуждая предложенные мной условия. Сейчас вопросы должны посыпаться градом – не из-за коньяка, конечно, а просто потому, что атмосфера в комнате резко потеплела. Как в старые добрые времена…

Первым поднял руку Эмиль Боговин.

– Я начну с самого главного, шеф. Каким образом нашей троице удалось уцелеть, если машина, в которой они ехали, взорвалась, разлетелась на кусочки, а затем еще и сгорела почти дотла? Может быть, взрыв и пожар лишь почудились тысячам людей, находившимся в то время в районе моста?

Дружный гогот. Смейтесь, мои хорошие, смейтесь сейчас, а я буду смеяться последним!..

– Ну что вы, Эмиль, как можно отрицать столь очевидные вещи? Взрыв действительно имел место, и сила его не позволяет надеяться, что кто-нибудь из тех людей, которые находились бы в его эпицентре, мог бы остаться в живых. Всё правильно… за одним небольшим уточнением. Я отнюдь не случайно употребил сослагательное наклонение – «находились бы»… Просто у меня есть все основания полагать, что в момент взрыва ни Подопечного, ни его жены, ни даже Кирилла Сетова в «наутилусе» не было.

Что тут началось! Шум и гам, как на перемене в школе, куда мне пришлось несколько раз отводить свою внучку Маришку… Наконец, Багмутову удалось гаркнуть так грозно, что все невольно утихли, и он воспользовался этим, чтобы задать свой вопрос:

– Что вы имеете в виду, шеф, говоря, что в машине не было никого из этой троицы?

– Видимо, я несколько неточно выразил свою мысль, – возразил я. – В «наутилусе» не было не только тех, кого я перечислил выше, но и вообще кого бы то ни было.

Другими словами, в момент взрыва «наутилус» был пуст!

Опять шум. Я вынужден был поднять руку, прося слова:

– Послушайте, мои хорошие, нельзя ли нам вести себя более по-деловому? Если вы будете так шуметь после каждого моего ответа, мы рискуем просидеть в этой норе до завтрашнего утра!

Кажется, подействовало… Ага, теперь это Персианцев:

– Но как могла пустая машина разъезжать по Москве? Это уже не «наутилус», а какой-то «летучий голландец» получается!.. По-моему, шеф, вы в детстве слишком часто читали «Всадника без головы».

Ах, засранец, он еще смеет издеваться надо мной! Ладненько, как говорил один из персонажей Антона Павловича Чехова, кусайте, жрите, ешьте поедом меня вместе с галошами, только уважайте!..

– Во-первых, Влас, ты преувеличиваешь. По всей Москве «наути-лус» не ездил. Он преодолел сравнительно небольшое расстояние от гостиницы «Интурист» до Калининского моста через Москва-реку. Если ты возьмешь план города, мой дорогой Влас, то, несомненно, обратишь внимание на то, что кратчайший путь между этими двумя точками пролегает по Моховой, а затем по Новому Арбату. Всего один поворот, а на протяжении всего остального маршрута – движение по прямой… Ты когда-нибудь увлекался в детстве радиомоделированием? Нет? Очень жаль, потому что иначе ты бы имел представление о том, что существуют такие игрушечные машинки, которыми можно управлять по радио, посылая команды посредством специального передатчика… В нашем же случае роль модели играла настоящая машина, и оборудование для управления ею на расстоянии было чуть сложнее, чем у игрушек, но суть дела от этого не меняется. Поскольку движение осуществлялось по прямой и машина была оборудована автоматической коробкой передач, управлять ею было не очень-то сложно, если допустить, что оператор на протяжении нескольких месяцев проходил соответствующий тренаж…

– Но тот, кто управлял «наутилусом», все равно должен был перемещаться вместе с машиной, иначе радиоимпульсы отражались бы от высотных зданий, которых в центре – море, – не сдавался упрямый Персианцев.

– Вижу, что в школе ты был круглым отличником по физике, – насмешливо сказал я.

– И полностью с тобой согласен: оператор-радиолюбитель действительно передвигался на сравнительно небольшом расстоянии от «наутилуса». То есть, он ехал в другой машине.

– Но ведь за машиной Подопечного мчались мы и целый эскорт в лице гаишников!

Между ним и нами даже муха не могла бы вклиниться!

– А кто тебе сказал, что оператор должен был ехать непременно за «наутилусом»?

Согласись, ничто не мешало ему двигаться перед объектом управления. Судя по всему, «наутилус» был напичкан аппаратурой, как сдобная булка – изюмом, и там наверняка имелись телекамеры, позволявшие оператору осуществлять телеуправление автомобилем. Ему достаточно было взглянуть на экран своего монитора, чтобы почувствовать себя за рулем «наутилуса»!.. Кстати, именно этим объяснялось странное требование Сетова, чтобы посты ГАИ не перекрывали дорогу и не останавливали дорожное движение по маршруту следования «наутилуса»: ведь иначе та машина, в которой передвигался оператор, бросалась бы нам в глаза, как прыщ на лбу. В конце концов, ее могли бы остановить бдительные стражи дорожного движения. А так она затерялась в потоке попутных машин… Следующий вопрос?

Следующим оказался Камиль Копорулин. Именно он задал вопрос, которого я ждал все это время. Он поинтересовался, каким образом Подопечному, его жене и Сетову удалось покинуть машину столь незаметно в условиях перекрестного наблюдения и куда, в конечном итоге, они подевались.

– Хороший вопрос, – искренне сказал я. – Просто отличный!.. Но вместо того, чтобы ответить на него, позвольте мне, мои хорошие, задать несколько вопросов вам, а то игра у нас получается в одни ворота… А еще лучше, если мы с вами вначале просмотрим видеозапись, сделанную в тот день… Давай, Миша, материал номер один.

Чигринов пощелкал клавишами на пульте, и на левой стене шторки раздвинулись, открыв большой экран. В ту же секунду жалюзи на окнах сомкнулись так плотно, что в комнате стало почти темно, и по экрану замелькали кадры видеозаписи.

… Вот «Наутилус» подъехал к отелю «Интурист» и остановился почти напротив входа в небольшой стеклянный павильончик с вывеской «Патио-Пицца», притулившийся под крылышком у махины гостиницы. Край проезжей части у тротуара напротив «Интуриста» был размечен линиями, образующими места для парковки. «Наутилус», выжидая, замер…

– Стоп, – сказал я, и кадр на настенном экране послушно замер. – Обратите внимание: Подопечный не торопится парковать машину к тротуару, хотя кое-где на стоянке есть пустые «клетки». Почему?

На несколько секунд в диспетчерской воцарилась тишина. Потом кто-то неуверенно произнес:

– Да мало ли, почему… Может, он в это время с женой целовался?

– Смотрим дальше, – предложил я, и изображение вновь ожило. Когда, наконец, темно-серый «форд», занимавший место в двух метрах от «наутилуса», отъехал, Подопечный выполнил замысловатый разворот и припарковался задом к гостинице. При этом «наутилус», натужно взревев, выскочил задними колесами на кромку тротуара.

Но на этом водитель не успокоился и принялся ерзать взад-вперед, словно кот, умащивающийся на горячей печи. – Итак, кто может разумно объяснить, для чего Подопечному понадобились столь сложные эволюции при парковке и как это связано с таинственным исчезновением людей из «наутилуса» у нас под носом?

Ребята сконфуженно молчали. Да-а, невольно подумал я. Все вы, конечно, хорошие парни и исправно выполняете свои обязанности, но до Кирилла вам далеко. Как там пел этот хрипатый бард, которого они с Подопечным так любили цитировать? «В этой схватке теряем мы лучших товарищей, на бегу не заметив, что рядом товарищей нет»… Действительно, лично мне всегда почему-то приходилось терять самых лучших, самых умных и достойных. Стабников, Сетов, да еще множество других…

– Тогда объясню я, – нарушил я затянувшуюся паузу. – Если бы вы предварительно осмотрели то место, куда встал «наутилус», то, несомненно, узрели бы, что почти у самого тротуара там располагается канализационный люк с буквой "Д" на крышке.

Это из-за него Подопечный стремился попасть именно на данное место парковки. И это из-за него он встал задом к тротуару, да еще и залез задними колесами на кромку. Не мне вам объяснять, мои хорошие, что канализационные люки, решетки, колодцы и прочие подземные коммуникации представляют собой отличный путь для незаметного перемещения объекта, за которым ведется слежка… Они готовились к этой акции долго, очень долго. Скорее всего, идея того, как обмануть нас, появилась у них еще год назад – именно тогда Сетов, исполняя настойчивое пожелание Подопечного, сделал заказ на закупку в Италии «наутилуса». Выбор этой марки был не случаен. Это широкая и переднеприводная машина, а значит, в полу ее корпуса на уровне заднего сиденья можно прорубить люк наподобие танкового, и в нужный момент достаточно поднять его крышку, чтобы скользнуть напрямую в канализационный колодец… Корпус «наутилуса» обладает достаточной длиной для того, чтобы перемещение людей из машины в канализационный люк прошло незамеченным для наблюдателей, расположенных перед автомобилем. К тому же, под передним бампером у «наутилуса» установлен дополнительный спойлер. Добавьте сюда еще исключительно низкую посадку корпуса этой марки машины, наличие соседних автомобилей на стоянке и въезд задними колесами на кромку тротуара, в результате чего «наутилус» почти уткнулся носом в асфальт, – и вы поймете, как Сетову и его сообщникам удалось незаметно покинуть машину под носом у сотен наблюдателей… С этой же целью «наутилус» был оснащен сильно тонированными стеклами и зеркальной пленкой: они не хотели, чтобы мы видели, что происходит в машине. Всё остальное, что было связано с угрозами взорвать машину, «захватом заложников», было блефом, розыгрышем, на который мы с вами попались. Надеюсь, вам понятно, что пробраться под землей можно куда угодно – в том числе, на соседнюю улицу, где у них мог стоять наготове достаточно неприметный автомобиль. Разумеется, тоже с затемненными стеклами. Допускаю даже, что наши «герои» могли выбраться в «запасную» машину тем же способом, каким они покидали «наутилус», – чтобы не привлекать к себе внимания случайных прохожих… И хотя это сейчас не имеет никакого значения, но на всякий случай, чисто из академического интереса, давайте посмотрим, какая машина держалась метрах в ста перед «наутилусом» на всем протяжении его последнего пути… Миша, запусти пленку с камеры «гаишников».

На экране появилось изображение Нового Арбата, по которому мчался поток автомобилей. В фокусе находился широкий зад «наутилуса». Запись производилась явно «с колес», и поэтому изображение прыгало и подскакивало, но даже в этом случае было отчетливо видно, что впереди, метрах в пятидесяти, по соседней полосе движется очень грязный мини-вэн. Стекла его даже под ярким солнцем казались черными из-за сильной тонировки. Скорость мини-вэна была такой, что расстояние между ним и «наутилусом» не сокращалось, но и не увеличивалось.

Словно между ними была натянута невидимая нить – собственно, так оно и было…

Перед Калининским мостом минивэн свернул на Краснопресненскую набережную и притерся к тротуару. Что с ним было дальше, разглядеть не удалось: граница кадра сместилась так, что мини-вэн пропал из поля зрения… Всё было ясно: Сетов не хотел рисковать, двигаясь по мосту перед пустой машиной. Он не был уверен, что взрывная волна не достанет мини-вэн.

– Номерные знаки этого милого мини-вэнчика при желании можно разглядеть на сильном увеличении, но они, как и следовало предполагать, оказались фальшивые, – сказал я. – Миша уже проверял…

Чигринов кивнул. Под тем номером, который значился на минивэне, в Госавтоинспекции был зарегистрирован обыкновенный «жигуль» вполне мирного и явно не имеющего никакого отношения к махинациям с номерными знаками гражданина.

Видеопроектор перестал жужжать, в зале загорелся свет, и я оглядел присутствующих. Судя по их ошарашенному виду, мои логические умозаключения пали на благодатную почву и пустили побеги. Теперь уже мало кто сомневался в истинности моей версии случившегося. Однако следовало идти до конца.

– Что мы с вами еще упустили? – спросил я. – Ага, вы можете спросить меня: что ж, всё, что вы нам тут наговорили, очень логично и весьма вероятно. Но где доказательства?

– Да какие там доказательства, Генон! – воскликнул сидевший в углу Ромицын. – Тут и так всё ясно. Лопухнулись мы все, а эти умники нас красиво накололи!..

– Подожди, Саша, – остановил его я. – Доказательства в этом деле нужны не ради интереса. Между прочим, меня до сих пор разыскивает вся милиция Москвы, чтобы препроводить пред ясные очи руководителей государства. И вот тогда, когда это случится – а рано или поздно меня все-таки отыщут – мне придется изложить всё, что вы сейчас услышали, но с обоснованием каждого пункта своей версии… И мне кажется, что одной только логики для таких людей, как президент или премьер-министр, окажется недостаточно. Именно поэтому я и рискнул сегодня обратиться к вам, мои хорошие. Мне понадобится доказать свою правоту осязаемыми, материальными аргументами: актами экспертиз, заключениями экспертов и вещдоками – и только вы сможете мне в этом помочь. В создавшемся положении я не вправе требовать от вас беспрекословного подчинения, но могу только просить вас о помощи. Поэтому тот, кто не верит мне или не хочет участвовать в этой затее и дальше, сейчас имеет полное право уйти. В свою очередь, мне очень хотелось бы надеяться на безоговорочную поддержку тех, кто останется в этой комнате.

И я выжидающе умолк.

В помещении диспетчерской было непривычно тихо. Не стрекотали принтеры, не звонили обычные телефоны и не пиликали мелодично «сотовики». Люди, сидевшие передо мной, молчали. Но я видел по их лицам, что никто из них не уйдет сейчас, а значит и не уйдет никогда в будущем. Всех их, как и меня самого, Опека опутала невидимой паутиной, и расстаться с работой на это многорукое и многоногое чудовище они уже не смогут, вот в чем дело. Человек ко всему привыкает, а к своей работе – особенно. Он может постоянно скулить и жаловаться, сколько сил и нервов он тратит на это паскудное занятие, но стоит лишить его этого – и он неизбежно ощутит внутреннюю пустоту. В сущности, если вдуматься, то, наверное, всякая работа в этом мире столь же бессмысленна и бесполезна, по большому счету, как и Опека, но разве сумеет кто-нибудь убедить в этом человечество?..

Однако, об этом совсем не стоило говорить сейчас людям, которые внимательно и доверчиво смотрели на меня. Как и о том, что я знал, как будут развиваться события и дальше. Потому что всё, что я столь убедительно и логично доказывал им битых два часа, на самом деле было взято мной с потолка, и лично я вовсе не уверен, что именно так развивались события в субботу. В глубине души я подозреваю, что Сетов и супруги действительно погибли, потому что на месте взрыва были найдены останки человеческих тел. Видимо, тот план, который был разработан и осуществлен этой троицей, лишь по нелепой случайности не удался.

Все великие планы и идеи рушатся из-за сущего пустяка – детонации взрывного устройства под воздействием резонанса моста, например.

Но об этом лучше помалкивать.

«Лё руа э мор, вив лё руа» .

Я знал, что мои парни поверят мне. В ближайшие дни нам удастся доказать, что взрыв на мосту был частью хитроумного плана Кирилла Сетова. Мы с ребятами из кожи вылезем вон, но докажем, что всё было так, как я расписал. Трассологическая экспертиза места последней парковки «наутилуса», покажет, что крышка люка совсем недавно извлекалась из своего гнезда, на металлических скобах, спускающихся в канализационный коридор, будут обнаружены свежие следы. Судебно-медицинская экспертиза выявит, что кости и человеческие органы, обнаруженные на месте взрыва, принадлежат людям, смерть которых наступила на несколько дней раньше катастрофы. А сторож одного из московских моргов засвидетельствует, что за пару дней до событий на Тверской неизвестный мужчина, по описанию похожий на Сетова, купил у него за пару бутылок водки останки бомжей, которые «только занимали зря место в морозильнике» и которых некому было хоронить. Другими словами, будут добыты убедительные доказательства того, что в салоне машины заговорщики оставили вместо себя отдельные части приобретенных ими в морге трупов, дабы окончательно убедить всех в своей гибели. И еще будет собрано немало вещдоков и найдено много свидетелей, чьи показания также будут подтверждать мою версию…

И разве будет иметь значение то, что большая часть этих доказательств будет попросту сфабрикована нами ради одной большой цели – сохранения Опеки. Разве так уж будет важно, что эксперты будут подкуплены, вещдоки и следы – подделаны, а свидетели – запуганы?..

Зато мы добьемся того, что нам поверят все, кто посвящен в тайну Опеки. Включая Президента… И когда это произойдет, мы развернемся в полную силу. «Играть – так играть, любить – так любить, гулять – так гулять», как, помнится, изрек в одной из своих песен Александр Розенбаум.

Любая система стремится к тому, чтобы как можно дольше продлить свое существование, так что ничего зазорного в нашей попытке выжить любым путем нет.

Это во-первых.

Во-вторых же, и в-третьих, и в-сотых, я знаю, что не смогу спокойно жить, если Опека закончится моим полным поражением. Ведь пока остается хоть малейшая возможность того, что мои фантасмагоричные выдумки насчет козней Сетова соответствуют действительности, я буду чувствовать так, будто меня принародно сунули мордой в грязь. Я же – прирожденный игрок по своей натуре, а игроку всегда бывает обидно, когда соперник побеждает не совсем честным путем. Что остается, если не прибегнуть к аналогичному способу борьбы? То-то же!..

Поэтому, если Сетов и рассчитывал, что сумеет не только гарантированно вывести из игры Подопечного, Галину и самого себя, но и навсегда уничтожить Опеку, то он ошибся. Ему было невдомек, этому несчастному злодею, что я не остановлюсь ни перед чем.

Опека будет продолжаться!

Для этого надо будет всего лишь доказать Президенту иже с ним, что Подопечный не погиб (хотя строгого выговора за отсутствие предвидения мне, конечно же, не миновать), а потом останется лишь «найти» его среди миллионов жителей нашей необъятной Родины и вновь опутать паутиной невидимой, очень тщательной заботы. К счастью, страна наша действительно велика, и это дает основания предполагать, что среди такого многочисленного населения наверняка должен отыскаться хоть один человек, который будет являться более-менее убедительной копией Подопечного…

Все остальное – дело техники.

г. Москва, 1997 год


Часть 3 ПРОЗРЕНИЕ СЛЕПЦА (Год 1996) | Пожелайте мне неудачи |