home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Эпилог

В хрустальных бокалах искрилось багряное вино, полированная поверхность стола отражала свет двух десятков свечей в серебряных канделябрах. Тусклыми бликами мерцал лак старинных картин, на которых были изображены предки древнего испанского дворянского рода, в чьем замке в Талавере сэр Артур Уэлсли давал званый обед.

Даже угощение соответствовало торжественности случая. За неделю, прошедшую после сражения, ситуация с продовольствием заметно ухудшилась, испанцы не выполняли свои обещания, и войскам приходилось довольствоваться урезанными пайками. Уэлсли, как и положено генералу, питался лучше, чем другие, и Шарп отдал должное водянистому куриному бульону, насладился тушеным зайцем и вволю поел баранины, которую так любил Уэлсли. Гости осушали одну бутылку вина за другой и ворчали по поводу вынужденной диеты. Папаша Хилл тоже был здесь — его широкое лицо раскраснелось, глаза весело блестели, он все время улыбался Шарпу, качал головой и повторял: «Боже мой, Шарп, Орел!»

Напротив Шарпа сидел Роберт Кроуфорд, Черный Боб, которого Шарп не видел с отступления к Коруне. Кроуфорд опоздал на битву при Талавере всего на один день, хотя его дивизия умудрилась пройти сорок две мили за двадцать шесть часов, когда он пытался воссоединиться с Уэлсли. Среди других войск, прибывших вместе с ним из Англии, был и первый батальон 95-го стрелкового полка, так что однополчане уже успели как следует поздравить Шарпа, организовав в его честь офицерскую пирушку. Однако этим они не ограничились: Шарпу подарили новую форму, и теперь капитан сидел за столом Уэлсли в великолепном зеленом мундире, отделанном черной кожей и серебряным позументом. Он не выбросил свою старую форму. Завтра, когда армия снова выйдет на марш, он наденет перепачканный кровью кавалерийский мундир и удобные французские сапоги, сохранив новую форму и легкие ботинки для торжественных случаев.

У Черного Боба Кроуфорда было отличное настроение. Он слыл самым суровым поборником дисциплины в британской армии, настоящим тираном, подверженным вспышкам отчаянной, безумной ярости; солдаты одновременно любили и ненавидели своего командира. Лишь немногие генералы столько спрашивали и столько получали со своих людей. Его требования часто подкреплялись суровыми наказаниями, но солдаты знали, что у Кроуфорда не бывает любимчиков и он всегда справедлив.

Шарп вспомнил, как однажды Кроуфорд увидел ротного офицера, которого солдат переносил на закорках через ледяной ручей в северных горах.

— Бросьте его, сэр! Бросьте! — крикнул генерал удивленному рядовому, и, к удовольствию продрогших солдат, офицера без всяких церемоний швырнули в воду, так что тот промок насквозь.

Сейчас Кроуфорд окинул Шарпа язвительным взглядом и постучал по столу серебряной вилкой.

— А вы счастливчик, Шарп, настоящий счастливчик!

— Да, сэр.

— Только вот не надо мне этих «да, сэр». — Шарп заметил, что в глазах Уэлсли заплясали веселые искорки. Кроуфорд подтолкнул бутылку красного вина к Шарпу. — Черт возьми, вы потеряли почти половину своей роты! Если бы вам не удалось добыть Орла, вас следовало бы разжаловать в рядовые. Разве я не прав?

— Правы, сэр. — Шарп опустил голову. Довольный Кроуфорд откинулся на спинку стула и поднял свой бокал в честь стрелка.

— Однако сделано это было чертовски здорово! По столу прокатился смех. Лоуфорд поставил на стол еще две откупоренные бутылки.

— А как наш замечательный сержант Харпер?

— Потихоньку поправляется, сэр. — Шарп улыбнулся.

— Он что, был серьезно ранен? — Хилл наклонился вперед, и на его круглом лице появилось сочувствие.

— Нет, сэр. — Шарп покачал головой. — Сержанты первого батальона пригласили его на вечеринку. Я слышал, как Харпер заявил: «Один настоящий мужчина из Донегола способен выпить столько, сколько три англичанина вместе».

Хоган в восторге ударил кулаком по столу. Инженер уже успел хорошенько приложиться к спиртному и поднял свой бокал, глядя на Уэлсли:

— Мы, ирландцы, никогда не сдаемся. Не так ли, сэр?

Уэлсли приподнял брови. Он пил еще меньше, чем Шарп.

— Я никогда не считал себя ирландцем, капитан Хоган, хотя в данном вопросе вполне разделяю их точку зрения.

— Черт возьми, сэр! — проревел Кроуфорд. — Я слышал, как вы утверждали, что тот, кто родился на конюшне, не обязательно становится лошадью!

Все снова рассмеялись. Шарп сидел, откинувшись на спинку стула, и прислушивался к разговорам, наслаждаясь приятной тяжестью в желудке. Слуги принесли бренди и сигары, значит, обед подходит к концу. Шарп всегда чувствовал себя не в своей тарелке во время таких пирушек; он не был рожден для подобных развлечений и присутствовал всего на нескольких, но эти люди приняли его в свой круг, они делали вид, будто не замечают, как капитан ждет, пока другие офицеры возьмут ту или иную вилку или нож, поскольку стрелок не знал всех правил поведения за столом. Шарп еще раз рассказал о том, как они с Патриком Харпером пробились сквозь ряды врага, о гибели Денни, о том, как их захватила волна отступающих и как они отбились при помощи палаша и французского топорика.

Он потягивал вино, потихоньку шевелил пальцами ног в новых ботинках и размышлял о своей судьбе. Вспомнил об унынии перед битвой, об ощущении, что ему не удастся исполнить данные обещания, однако все закончилось благополучно. Может быть, он и в самом деле счастливчик, как утверждают солдаты; впрочем, он многое бы отдал за то, чтобы узнать, как сохранить удачу.

Шарп вспомнил тело Гиббонса со штыком в груди, падающее с коня, и снова подумал о том, что Харпер вернулся вовремя. На следующий день все следы преступления были сожжены. Погибшие, и Гиббонс среди них, были раздеты, сложены штабелями, после чего живые разожгли костры, и тела сгорели в жарком пламени. Трупов было так много, что похоронить всех представлялось невозможным, поэтому солдатам пришлось жечь костры в течение двух дней, и тяжелый сладковатый запах висел над городом до тех пор, пока ветер не развеял пепел по долине Портины. О сражении напоминало лишь разбросанное повсюду испорченное снаряжение, которое уже не могло никого заинтересовать, да черная, выгоревшая трава, где среди пламени нашли смерть многие раненые.

— Шарп?

Он вздрогнул. Кто-то произнес его имя, а он отвлекся и не слышал кто.

— Сэр? Прошу прощения. Ему улыбался Уэлсли.

— Капитан Хоган рассказал мне, что вы укрепляете англо-португальские отношения?

Шарп посмотрел на Хогана, в глазах которого плясали озорные огоньки. Всю неделю ирландец очень весело рассуждал про Жозефину, и Шарпу ничего не оставалось, как улыбнуться и скромно пожать плечами — ведь на него смотрели три генерала.

— Судьба награждает храбрых, верно, Шарп? — весело проговорил Хилл.

— Да, сэр.

Шарп откинулся на спинку стула, а разговор тем временем продолжался. Он скучал по Жозефине. Прошло чуть больше двух недель с той ночи, когда он последовал за ней из гостиничного дворика на окутанный тенями берег реки. С тех пор он провел с ней всего пять ночей. Больше Жозефина не подарит ему ни одной. Он понял это, когда вернулся в Талаверу утром после сражения. Жозефина поцеловала его и улыбнулась, а в другом конце комнаты Агостино упаковывал кожаные седельные сумки и складывал платья, которых Шарп так на ней и не увидел.

Они отправились погулять по городу, Жозефина крепко держалась за его локоть и заглядывала в лицо, точно была маленьким ребенком.

— Это не могло тянуться долго, Ричард.

— Я знаю. — На самом деле он считал иначе.

— Правда?

Она хотела, чтобы прощание получилось красивым, и это было самое маленькое, что Шарп мог для нее сделать. Он рассказал ей про Гиббонса; про выражение его лица, когда штык вошел в тело.

Жозефина крепко сжала руку Шарпа.

— Мне так жаль, Ричард.

— Гиббонса?

— Нет. Что тебе пришлось это сделать. Я сама была во всем виновата, я вела себя глупо.

— Нет. — «Как странно, — подумал Ричард, — когда люди прощаются, они берут всю вину на себя». — Ты ни в чем не была виновата. Я обещал тебя защищать. И не сумел.

Они вышли на маленькую, залитую солнцем площадь и стали разглядывать монастырь. Полторы тысячи раненых британских солдат находились в его здании. На первом этаже работали армейские хирурги. Из окон неслись отчаянные крики, время от времени оттуда вылетали ампутированные конечности — возле дерева собралась здоровенная куча; она постоянно увеличивалась, а возле нее стояли на посту два скучающих солдата; в их обязанности входило не подпускать голодных собак.

Шарпа передернуло от этого зрелища, и он вознес к Небесам солдатскую молитву: просил Бога уберечь его от хирургов в залитых кровью передниках, с тупыми ножами в руках.

Жозефина сжала его локоть, и они отвернулись от монастыря.

— У меня есть для тебя подарок.

— А у меня для тебя ничего нет. — Шарп посмотрел на девушку.

Она казалась смущенной.

— Ты должен мистеру Хогану двадцать гиней?

— Не вздумай давать мне деньги! — Шарп не стал скрывать своего негодования.

Жозефина покачала головой.

— Я ему уже вернула. Не сердись! — Он попытался выдернуть руку, но она не отпускала. — Ничего уже не изменить, Ричард. Деньги я отдала. Ты делал вид, что у тебя их достаточно, но я знала, что ты взял в долг.

Жозефина протянула Шарпу крошечный бумажный пакетик. Зная, что Ричард расстроен, она старалась на него не смотреть. Внутри пакета лежало серебряное кольцо, на котором был выгравирован орел. Не французский Орел с молнией в когтях, но всё равно — орел.

Жозефина подняла голову, радуясь выражению, появившемуся на лице Шарпа.

— Я купила его в Оропезо. Для тебя.

Шарп не знал, что ответить, и принялся смущенно бормотать слова благодарности. Теперь же, сидя за одним столом с генералами, он тихонько поглаживал серебряное кольцо у себя на пальце. Шарп проводил Жозефину до дома, возле которого они встретили кавалерийского офицера с двумя запасными лошадьми.

— Это он?

— Да.

— Богат?

— Очень. — Жозефина улыбнулась. — Он хороший, Ричард. Тебе понравится.

— Сомневаюсь. — Шарп рассмеялся.

Он с удовольствием сказал бы ей, как сильно ему не понравится Клод Харди, у которого такое дурацкое имя, дорогая форма и великолепные лошади. Драгун наблюдал за ними.

— Я не могу оставаться с армией, Ричард.

— Поэтому ты возвращаешься в Лиссабон? Она кивнула.

— Мы же не идем в Мадрид, правда? Шарп покачал головой.

— Значит, придется вернуться в Лиссабон. — Жозефина улыбнулась. — У него дом в Белеме; целый особняк. Мне так жаль, Ричард.

— Не стоит жалеть.

— Я не могу идти за армией, Ричард. — Жозефина умоляла понять.

— Я знаю. А вот армия следует за тобой, да? — Неуклюжая попытка вести себя галантно — Жозефина была довольна.

Однако пришло время прощаться, а Шарпу так хотелось, чтобы она осталась. Он не знал, что сказать.

— Жозефина, прости меня.

Она легко дотронулась до его руки, и в ее глазах блеснули слезы. Жозефина на секунду опустила ресницы, а потом, стараясь, чтобы голос звучал весело, сказала:

— Когда-нибудь, Ричард, ты полюбишь подходящую девушку, обещаешь?

Он не видел, как она ушла к драгуну, — быстро отвернулся и отправился к своей роте, которая занималась погибшими на поле брани.

— Капитанам не следует жениться. — Кроуфорд с размаху треснул кулаком по столу, и Шарп подпрыгнул на месте. — Верно?

Шарп ничего не ответил. Он подозревал, что Кроуфорд прав, и решил как можно быстрее забыть Жозефину. Она направлялась в Лиссабон, в большой великолепный дом, собиралась жить с человеком, который будет служить в Лиссабонском гарнизоне, ее жизнь наполнят танцы, веселье и интриги. Проклятье!.. Шарп осушил бокал, потянулся за бутылкой и заставил себя прислушаться к разговору, который был таким же невеселым, как и его-мысли.. Речь шла о раненых, размещенных в монастыре; их придется оставить на попечении испанцев.

Хилл с сомнением посмотрел на Уэлсли.

— А Куэста о них позаботится?

— Мне очень хотелось бы ответить утвердительно. — Уэлсли маленькими глотками пил вино. — Испанцы нарушили все данные нам обещания. Оставить им наших раненых было совсем непросто, но у нас нет выбора, джентльмены, нет выбора.

— Новость о нашем отступлении будет плохо принята в Англии, — промолвил Хилл и покачал головой.

— Да провались она пропадом, эта Англия! — резко воскликнул Уэлсли, а в его глазах вспыхнул гнев. — Я знаю, что скажет Англия; они заявят, что нас снова выгнали из Испании, и это правда, джентльмены, чистая правда! — Он откинулся на спинку стула, и Шарп заметил следы усталости на лице генерала. Остальные офицеры молчали, они внимательно слушали Уэлсли и, как и Шарп, понимали, какое трудное решение он вынужден был принять. — Только на этот раз... — генерал провел пальцем по бокалу с такой силой, что тот зазвенел, — на этот раз нас изгнали не французы, а союзники. — Уэлсли ненадолго замолчал, давая всем возможность оценить смысл сказанного. — Голодная армия, джентльмены, еще хуже, чем полное ее отсутствие. Если наши союзники не в состоянии обеспечить нас продовольствием, значит, нам необходимо отправиться туда, где мы сможем сами найти себе пропитание. Но мы вернемся, я обещаю вам это, и вернемся на своих собственных условиях, а не на тех, которые диктуют испанцы. — Послышался шепот одобрения. Уэлсли сделал еще несколько маленьких глотков. — Испанцы во всем нас предали. Они обещали продовольствие, но не доставили ничего. Обещали прикрыть нас от северной армии Сульта, но я недавно узнал, что и этого они не сделали. Сульт, джентльмены, находится у нас за спиной, и если мы не выступим немедленно, то окажемся в окружении и наша армия начнет голодать всерьез, — и все это только потому, что мы поверили генералу Куэсте. Теперь он обещал присмотреть за нашими ранеными. — Уэлсли покачал головой. — Я знаю, что произойдет. Он будет настаивать на том, чтобы выступить против французов, которые с ним быстро разделаются, после чего генерал отдаст город врагу. — Уэлсли пожал плечами. — Я убежден, джентльмены, что французы отнесутся к нашим раненым куда лучше, чем союзники.

За столом наступила тишина. Колеблющийся огонь свечей отражался от полированного дерева. Откуда-то издалека лились звуки музыки, но они стихли вместе с ветром, переставшим шевелить тяжелые занавеси на окнах. Что теперь будет с Жозефиной? Шарп наполнил свой бокал и передал бутылку Хиллу. Если Уэлсли прав, а в этом не приходится сомневаться, тогда уже через несколько дней французы окажутся в Талавере, а британская армия вернется в Португалию, возможно, даже войдет в Лиссабон. Шарп знал, что не сможет так быстро забыть Жозефину. Что будет, если превратности войны снова сведут их вместе?

В дверь постучали, в комнату вошел штабной капитан и протянул Уэлсли запечатанный пакет. Офицеры заговорили о чем-то своем, чтобы Уэлсли мог раскрыть пакет и без помех переговорить с капитаном. Хилл принялся рассказывать Шарпу о театре на Друри-Лейн: знает ли Шарп, что театр в феврале сгорел? Шарп кивнул, улыбнулся, произнес соответствующие случаю слова, но при этом он смотрел на трех генералов, этих английских аристократов, и думал о приютах и тюрьмах, которые так хорошо изучил еще будучи ребенком. Он вспомнил о вонючих бараках, где на каждых нарах спали по два человека, о жестоких побоях, об отчаянной борьбе за выживание. И что теперь? Пламя свечей трепетало на сквозняке, красное вино было ароматным и терпким... но Шарп не знал, на какой дороге окажется завтра и куда приведет его холодный рассвет. Если им суждено разбить Бонапарта, то начавшийся завтра марш будет продолжаться долгие годы, пока британская армия не подойдет к воротам. Парижа.

Капитан ушел, и Уэлсли постучал по столу. Разговор стих, все посмотрели на своего генерала с орлиным носом, а тот помахал в воздухе полученной депешей.

— Австрия заключила мир с Бонапартом. — Он подождал, когда все замолчат. — Иными словами, джентльмены, мы остались одни. Теперь вполне можно ожидать новых французских войск. Не исключено, что даже самого Наполеона, да и дома у нас появится больше врагов. — Шарп подумал о Симмерсоне, отправившемся в Лондон. Сэр Генри наверняка уже плетет интриги против Уэлсли и британской армии в Испании. — Однако, джентльмены, в этом году мы уже побили трех французских маршалов, так пусть же Господь даст нам хоть небольшую передышку!

Офицеры дружно взялись за свои бокалы. Часы на башне пробили восемь. Сэр Артур Уэлсли встал и высоко поднял бокал.

— Я вижу, уже принесли сигары. Завтра нам предстоит рано выступить, джентльмены, поэтому я предлагаю тост за короля.

Шарп отодвинул свой стул, встал с бокалом в руках и вместе со всеми произнес:

— Боже, храни короля!

Шарп успел сесть, дожидаясь бренди и одной из генеральских сигар, когда заметил, что Уэлсли продолжает стоять. Шарп быстро выпрямился, проклиная собственное дурное воспитание и надеясь, что остальные не видят, как он покраснел. Уэлсли ждал его.

— Я помню еще одну битву, джентльмены, которая могла бы сравниться по количеству павших с нашим недавним победным сражением. После Ассама я благодарил юного сержанта, сегодня мы салютуем уже капитану.

Он поднял свой бокал в честь Шарпа, которого захлестнула волна смущения. Капитан видел, как улыбаются остальные офицеры, поднимал бокалы в его честь, и украдкой бросил взгляд на серебряного орла. Он пожалел, что Жозефина не видит его сейчас и не слышит слов Уэлсли. Он и сам слышал их не очень четко.

— Джентльмены. Давайте выпьем за Орла Шарпа.


Глава двадцать пятая | Орел Шарпа | Историческая справка