home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



«Пушкари» и «корабельщики»

Две неровные шеренги, в каждой человек шесть или семь, стояли в пяти шагах друг от друга. В одной – ребята из команды Фрола Буденко по кличке Тимберс. В другой – незнакомые им мальчишки с Корабельной слободки. Дело происходило в неглубоком каменистом рву под разваленным бруствером Четвертого бастиона. Шел разговор;

– Чего приперлись на чужое место?

– А оно ваше? Вы его купили?

– А, может, ваше? Мотайте отсюда за свою Лаб… таб… Лабораторную балку!

– «Лаб-баб»! Говорить научись, косоротый!.. Бегите сами за свой Пятый бастион, пока не догнали!

Шел обычный дележ территорий. Как на всем белом свете.

Вообще-то земли были поделены. В основном. Ребята из кварталов у Малахова кургана, Ушаковой балки и Аполлоновки обычно собирали трофеи на линии обороны от Третьего бастиона до Килен-бухты. То есть на Корабельной стороне (мало им этого, что ли?!). Потому и назывались «корабельщики». Во владении мальчишек и девчонок Артиллерийской слободки и прилегавших к ней улиц были Пятый и Шестой бастионы, редут Шварца, люнет Белкина, батарея Шемякина, траншеи у кладбища. В общем, все, что находилось у правой части оборонительной линии. Поскольку Артиллерийская слободка была там главным поселением, юных жителей этих мест именовали «пушкарями».

Земли от Центральной балки до Пересыпи, посреди которых возвышался Четвертый бастион, были ничейными. Значит, спорными. То есть вообще-то они считались «городскими». Но жителей в центральной части города было мало. Ребят среди них – и того меньше. Их жиденькая ватага не могла, конечно, отстоять свои права. Ладно хоть, что их не прогоняли. Но и во внимание не принимали. И, как во всей мировой политике, территория слабенького и малолюдного государства стала предметом дележа и полем вооруженных конфликтов для более сильных соседей.

Компании «корабельщиков» и «пушкарей» время от времени сходились у Четвертого бастиона, и тогда начинались разговоры, подобные нынешнему:

– Чего приперлись-то? На ваших дистанциях и так добра не меряно! Руки загребущие…

– А вы у себя уже все выковыряли? На кладбище покопайтесь, вам покойнички кой-чего поотрывают!

– Мы вам сами сейчас поотрываем! – пообещал Поперешный Макарка. И плюнул под ноги.

– «Пушкари», «пушкари», пальцем ж… подотри! – сказал с той стороны похожий на растрепанного воробья мальчишка.

– Корабельщики в ответ: «Обоср… мы весь свет», – сообщил знакомый с Пушкиным Фрол. Не пожалел Александра Сергеевича ради красного словца.

– Щас мы вам покажем, где свет, а где его нет, – спокойно пообещал худой длиннорукий парнишка с курчавой башкой. Видно, предводитель.

Женя Славутский рядом с Колей тихонько вздохнул. Вот уж кому не хотелось драться, так это Женьке. А Коле разве хотелось?! У него противно стонало в животе и обморочно пустело под сердцем. А куда денешься?

Длиннорукий деловито спросил:

– Ну, чего? Стенка на стенку? Или сделаем выставку?

«Выставка» – это когда с каждой стороны выставляют по одному бойцу. Чей боец победит, те и остаются на завоеванной территории. А противники отступают. Конечно, их отступление не похоже на бегство, они покидают спорную территорию с достоинством, оглядываются и обещают в следующий раз намылить своим недругам транцы. Но на сей раз уходят – таков неписаный закон.

По такому же закону полагалось выставлять для схватки «поединщиков» примерно равных по росту и силе.

Фрол сказал с коротким зевком:

– Давайте выставку. Чего всем-то мордоваться, у нас малой… – И кивнул на Савушку.

его была круглая коротко стриженная голова, любопытные глаза и широкий, улыбчивый рот.

А еще был среди «корабельщиков» мальчишка с рыжими локонами и веселыми бесстрашными глазами. Ростом с Колю. Они уже несколько раз переглянулись, и Коля обреченно почуял – это его судьба.

Мальчишка был отчаянно похож на всадника, который осенью мчался за поездом. И теперь он смотрел на Колю, как на знакомого. С насмешливым прищуром.

Длиннорукий спросил его:

– Буньчик, пойдешь?

– Как скажешь, – беззаботно отозвался рыжий (вернее, золотоволосый) Буньчик. Шагнул вперед и опять уперся взглядом в Колю. Тот заставил себя смотреть в ответ прямо и без боязни.

Буньчик прищурил один глаз. Спросил Колю:

– Ну, как? Будешь?

– Кольчик, давай, – ласково сказал Фрол.

Ему, Тимберсу окаянному, чего? Конечно, «давай»! А зачем? У Коли ну ни капельки злости к этому Буньчику нет! Наоборот… Им бы подружиться, а в спину говорят «давай»…

Вот так и солдаты, которые в мирное время могли бы стать друзьями, на поле боя кидаются друг на друга, потому что командиры отдали приказ…

А ради чего кидаться-то? Ради вот этого куска земли, на котором всем хватает места? Ради того, что на тебя смотрят «боевые друзья»? Ради того, чтобы не назвали трусом? Вот ведь жизнь какая – не хочешь, а идешь…

Коля встал перед Буньчиком.

Тот смотрел все так же прищуренно. Потом сказал:

– Где-то я тебя видел…

– А уж я тебя как видел… Сказать – не поверишь, – с грустной ноткой усмехнулся Коля.

– А ты скажи!

– Обойдешься! – Надо было как-то разозлить себя. Ведь сердце-то совсем непонятно где, а коленки жидкие, как кисель.

– А по мо не на? – жизнерадостно спросил Буньчик. Это означало «а по морде не надо?»

– А по жо не хо? – с последними остатками мужества выдал ответ Коля. В полном соответствии со стилем и нравами «пушкарей» и «корабельщиков» (слышала бы Тё-Таня).

Буньчик толкнул его ладонями в грудь. Не сильно. Коля откачнулся, но не отступил. За ним стояли «пушкари», смотрели на него как на крепкую надежду. Коля кулаком слегка двинул Буньчика в плечо. Конечно, это была лишь разминка. Сейчас будет нешуточный ответный удар. Но…

Буньчик не бил в ответ. Не смотрел на Колю. Смотрел мимо него, вытянув шею и округлив глаза. Потом отчаянно крикнул:

– Не смей!

Коля рывком оглянулся.

Сзади, правее шеренги «Пушкарей», от бруствера в ров спускалась разбитая каменная лесенка. На верху ее сидел на корточках «шкертик» в громадных сапогах. Он улыбался. Он только что пустил с ладоней по лесенке свою тяжелую находку. Ржавый серо-коричневый мяч, дюймов пяти в диаметре, неспешно прыгал по косым ракушечным ступеням. При каждом скачке раздавалось негромкое «туп…», «туп…», «туп…». Слышно было отчетливо, потому что наступила глухая тишина. Чем литое ядро отличается от круглой артиллерийской гранаты, знал каждый. Наверно, кроме «шкертика». На ржавом шаре мелькала крупная черная дырка.

Коля все видел очень замедленно. Каждая секунда растянулась в минуту.

Туп… Туп… Туп…

Внизу под лесенкой валялся сброшенный с лафета ствол чугунной карронады. Точно на пути у «мячика». Ракушечник – не очень твердый, а когда металлом о металл…

– Падай! – тонко закричал кто-то. Но упали только двое. Остальные задеревенели. Потом Коля увидел, как Женька Славутский (опять же очень замедленно) прыгает к карронаде, перевертывается через голову. Оказывается сидящим на пути у гранаты и мягко принимает ее в подставленные ладони, потом на грудь. И откидывается спиной к пушечному стволу…

Тишина лопнула, время побежало вскачь. К Жене подскочили. Он слабо улыбнулся:

– Могла ведь грохнуть…

Длиннорукий командир «корабельщиков» бережно взял у него гранату. Побаюкал.

– Такой подарочек как рванет… Половину всех положил бы…

«А ведь правда!» – эхом ахнуло все внутри у Коли. И сейчас уже не было бы ничего. Ни этого теплого весеннего дня, ни этого безоблачного неба, ни курчавой молодой полыни над откосом, ни громадных прогнивших корзин с землей, из которых когда-то был сложен бруствер… Потому что не было бы его самого, Коли Лазунова… Может быть, в стихах Шарля Дюпона – правда? Предсказание судьбы…

В ушах продолжало стучать: «Туп… туп… туп…» Уже не скачущая граната, а сердце.

Буньчик вдруг поднял голову. Сказал плачуще:

– А ну, иди сюда, балбес!

Это он «шкертику». Тот, путаясь в сапогах, начал виновато спускаться по ступеням. Коля вдруг понял, что это младший брат Буньчика. Не рыжий, но лицом похож…

Буньчик, натянув на ладонь рукав, вырвал шипастый прошлогодний чертополох с тяжелым глинистым комлем.

– Иди, иди…

– Не надо… – через силу сказал Коля. – Маленький же, глупый еще…

– Вот и надо учить, чтобы поумнел…

При молчаливом всеобщем понимании Буньчик взял приковылявшего «шкертика» за шиворот и комлем треснул его между лопаток. Не очень крепко, но все же так, что на рубахе остался отпечаток, похожий на рыжую звезду.

– В другой раз шкуру сдеру…

– Я думал, оно ядро, – обрадованно объяснил «шкертик», счастливый от того, что отделался так легко.

– Чем думал-то? По весу не чуешь, что ли? Ядро ты и не поднял бы, только в штаны бы наложил с натуги…

Командир «корабельщиков» все баюкал находку. Фрол наклонился над ней. Сказал озабоченно:

– Как теперь быть-то? Ежели оставить, кто-то снова отыщет… Может, рванем?

– А чего ж! Рванем, – согласился «корабельщик».

– В костре?

– С костром возни-то сколько! Цельный час лежишь кверху транцем и боишься: грохнет или нет… Мы эту голубушку так, как ей привычнее… Подержи, пожалуй… – Он протянул гранату Фролу. Тот мягко, но безбоязненно принял ее.

Командир «корабельщиков» потянул из кармана широченных штанов серую веревку. Все сразу поняли, что это такое – пороховой шнур в нитяной оплетке. Вещь редкая и весьма ценная среди ребячьего народа.

– Режик у кого-нибудь найдется?

Женя протянул складной ножик, подаренный на Рождество Колей. «Корабельщик» отрезал кусок шнура длинною в пол-аршина. Возвращая ножик, вежливо сказал:

– Благодарствую.

Потом стал ввинчивать кончик тугого фитиля в запальное отверстие гранаты.

Коля смотрел не дыша. «А если она… прямо сейчас?..» Сердце ударялось о ребра все с той же тревогой. Но остальные следили без опаски, со знанием дела.

– Огонька, небось, надо? – сказал Фрол.

– А как же…

Фрол вытащил выпуклую линзу. После истории с пистолетом он всегда носил с собой зажигательное стекло. Не ледяное, конечно, а от старой подзорной трубы. Нацелился было на фитиль, но с опаской спросил:

– Запалим – и куда?

– Да вон же! – «Корабельщик» мотнул курчавой головой на каменный откос в дальнем конце рва. Там в желтом слоистом известняке чернели квадратные дыры, спуски в минные галереи, что вели когда-то навстречу врагу русские саперы. – Тут один колодец есть, прямо вниз. Зажжем да кинем… Гляньте-ка сперва, нет ли кого близко.

Похожий на растрепанного воробья мальчишка взлетел по лесенке, крикнул оттуда, что никого.

Фитиль загорелся бездымно, раскидал красные искры.

– С дороги! – крикнул командир «корабельщиков». И длинными плавными прыжками кинулся к дырам.

«А если запнется?»

«Корабельшик» не запнулся. Замер на миг у откоса и бросил гранату в черную нору. Кинулся обратно.

– Бежим подальше! Падай! А то плюнет вверх осколки…

На этот раз послушались все. Упали среди пологих груд кремнистой земли. Коля увидел у носа ярко-зеленые травинки. По одной шел черный блестящий жучок. И было тихо-тихо.

И долго было тихо.

Командир «корабельщиков» приподнялся на локтях.

– Вот подлая, неужели загасла… Ну да ладно, там ее и так никто не найдет. Глубина такая, что…

В это время под землей словно подавилось горячей кашей громадное чудовище:

– Кха!..

Всех тряхнуло, из колодца высвистнуло горячим ветром куски щебня. Они взлетели вертикально и никого не задели. Снова упала тишина.

Все поднялись. Командир «корабельщиков» отыскал глазами Славутского.

– Тебя как звать-то?

– Женя, – сказал тот в полголоса.

– На-кось… – «Корабельщик» протянул ему блестящую бляшку на цепочке. На серебристом металле отчеканены были полумесяц и звезда. То ли орден, то ли знак какой-то. Видать, турецкий.

– Да что ты… Зачем?

– Держи, – строго сказал «корабельщик». – Кабы не твое геройство, мы сейчас, может, руки-ноги друг дружки по камням собирали бы.

У Жени зарозовели щеки.

– Да какое геройство… Я весь обмер. А потом меня будто толкнул кто-то…

– Тебя же ведь толкнул, а не кого другого… – вдруг сказал Буньчик. – Бери… – После этих слов он притянул к себе братишку (хотя и дал ему при этом легкий подзатыльник). Тот прижался к Буньчику с запоздалым испугом. А Савушка – к Федюне (Коля мельком отметил это). Женя, что-то смущенно бормоча опустил награду на цепочке в карман курточки.

Командир «корабельщиков» поскреб курчавый затылок и вздохнул:

– Вы, ребята, теперь не бойтесь нигде ходить. Наши вас никогда не тронут.

– А кто боится-то! – вскинулся Макарка. – Ибрагим, разве мы боимся?

– Зачем спорить, – сказал Ибрагимка.

– Вот и ладно, что не боитесь, – покладисто отозвался командир. – И дальше не бойтесь. Ходите по нашей земле хоть до самой Килен-бухты.

– А вы по нашей. Хоть до Херсонеса, – сказал Фрол.

– А то чего делим-то? – вдруг вставил слово тихий большеглазый мальчонка чуть помладше Коли и Буньчика, – Может погибель свою…

До сих пор он молчал, а тут – надо же такое! У Коли опять холод по сердцу…

И все притихли на минуту. Потом командир «корабельщиков» сказал «ну, бывайте…», и обе команды разошлись по своим сторонам.

После они еще не раз встречались в здешних местах и, конечно, не было уже никаких споров. С другими компаниями случалось по-всякому, а с этой всегда говорили по-приятельски. Иногда обменивались новостями. Рассказывали про самые интересные находки и про глупых иностранцев, мало что понимающих в товаре. Говорили о счастливчиках, которым удалось отыскать в земле несколько французских серебряных монет «во-от с такую медаль». А Буньчик однажды поведал историю, как его знакомый мальчишка, что жил в хибаре у старого водопровода в Аполлоновой балке, в «том годе, по весне» отыскал средь осыпей Второго бастиона золотую иностранную табакерку.

«Пушкари» засомневались. Мол, ежели это по правде, то такой случай стал бы скоро известен всему городу. Буньчик засмеялся:

– Так отец-то с маменькой у него не дурные же. Велели ему молчать накрепко и сами никому ни слова. Однако же на деньги с той табакерки строят теперь новый дом…

Эта история повернула Колины мысли опять к поиску клада. Вдруг все же удастся помочь Маркелычу? Но Фрол, как и в прошлый раз, заявил, что искать золото в трюме – дело совершенно глупое.

– С той же пользой, что у себя под кроватью…

Женя, однако, вступился за Колю.

– Ты, Тимберс, какой-то скучный. Как услышишь про что-то интересное, сразу норовишь этот интерес развеять.

– Ну ищите, ищите, – хмыкнул Фрол. – Только сперва узнайте: правда ли, что макеевский тендер тот самый «Македонец». Что-то у меня такой веры нынче нету…

– А давайте спросим деда! – вмешался Федюня. – Он про многие корабли все знает досконально. Может, помнит и про «Македонца»!


Дед Федюни и Савушки Евсей Данилыч был в свое время марсовым на линейном корабле «Двенадцать Апостолов». В феврале пятьдесят пятого года, когда «Апостолам» пришлось занять место во второй линии затопленных кораблей, Евсей Карпухин с остатками команды перешел на бастионы и там весною был ранен в ногу. С той поры нога плохо сгибалась. Таким образом отставной квартирмейстер Данилыч пополнил армию хромых и безногих ветеранов, которых в соотношении с другими жителями было в городе почему-то очень заметное количество.

Сделавшись отставником, Евсей Карпухин быстро состарился. Бакенбарды его стали растрепанными и редкими, светлые глазки под косматыми бровями слезились, крепкий большой нос превратился в мягкую пористую грушу. Дед часто кашлял, виновато улыбаясь при этом и открывая редкие прокуренные зубы. Однако силы не потерял.

У всех таких инвалидов путь был один – в яличники. И всем хватало работы, потому как в городе, изрезанном длинными бухтами, яликов нужно множество, даже если население совсем небольшое…

Евсей Данилыч, однако, общим путем не пошел. Руки у него были умелые, способные к тонкой работе. Начал он резать из грушевого корня курительные трубки, плести для хозяек узорчатые корзины, мастерить всякую мелочь для кухонного хозяйства. Все это добро его дочь, мать Федюни и Савушки, неплохо продавала на рынке, а порой и на пристанях – заезжим иностранцам. Такой доход был совсем не лишний, потому что отцу ребятишек, матросу с парохода «Благодарение», что ходил от здешнего порта до Одессы, платили не густо.

Однако с прошлой весны дед Евсей Данилыч почти оставил свой промысел и занялся делом, на первый взгляд совсем не прибыльным и даже ребячьим. Начал он мастерить корабль саженной длины. По-умному говоря, модель. И не просто безымянный корабль, а свои «Двенадцать Апостолов», которых помнил до самой малой досочки, до последнего нагеля в обшивке (так он утверждал).

– С этой памятью возведу я корабль с достоверностью, мне и бумаг никаких с чертежами не требуется, – говорил он внукам слегка самодовольно. – И пускай люди после меня знают, какой он был, наш корабль, в полном соответствии с натурою…

Коля с приятелями раза два уже был у Евсея Данилыча, разглядывал наполовину готовую модель. На первый взгляд она казалась даже не наполовину, а вовсе готовой. Но требовалось смастерить еще множество мелочей для корпуса и оснастки, выточить и расставить по орудийным палубам пушки, сшить и подвесить к реям паруса, протянуть немало тросов бегучего такелажа…

Евсей Данилыч работал в каменной пристройке, которую конечно же именовал кубриком. В кубрике был для ночевки широкий топчан, для тепла – железная печка, для гостей са.

Ребята рассаживались на чурбаках, а Евсей Данилыч заводил какую-нибудь историю.

Самый любимый рассказ деда был про то, как сопротивлялся затоплению его родной корабль «Двенадцать апостолов».

– Это князь Меншиков, не к ночи будь помянут, надумал таким путем загородить рейд. Сперва одну линию затопили, а после и вторую – между Михайловской и Николаевской батареями. Владимир Алексеич Корнилов, он геройский был адмирал, ни за что не хотел флоту такой погибели, говорил: «Выйдем на открытую воду и схватимся с врагами по-честному, как того велят морские законы. Или победим, или погибнем честно для славы русского флага…» Только не все командиры его поддержали. По правде говоря, даже Павел Степаныч с ним не согласился, хотя была у них крепкая дружба. Мол, погибнуть дело не хитрое, а кто же тогда будет защищать город? Враг войдет беспрепятственно, потому как светлейшему князю со своей сухопутной армией против союзников ни за что не устоять, город-то был открытый, бастионы еще не построены…

Ну и начали топить корабли. Слезы слышны по всем берегам, народу собралось видимо-невидимо… Это сейчас в городе безлюдье, а в ту пору было тут населения, почитай сорок тысяч… И вот все сорок тысяч – в плач. А морякам какой выход? Приказ есть приказ. Прорубают днища. Корабли один за другим идут на дно. Как есть с пушками, с припасами, потому как выгружать было некогда, опасались, что враг вот-вот начнет вторжение…

Ну, значит, все назначенные корабли и фрегаты уже ушли на дно, только «Три Святителя» никак не хотят тонуть. Еле покончили, утопили пушками с «Громоносца».

А мы, на «Апостолах», думаем: «Господи, неужели и наша судьба будет такая же? Ведь и повоевать не успели как следует». Потому как не повезло нам перед Синопом, не успели попасть туда из-за открывшейся течи…

Поставили нас у входа в Южную бухту. Вскоре началась бомбардировка, та, в которой погиб Владимир Алексеич Корнилов. Нам же опять с врагом сражаться неспособно, закрывают его от нас берега да наши же позиции. Матросы чуть не плачут. А командир говорит: «Не горюйте, братцы, скоро свезем пушки на сушу и сами пойдем на батареи, там успеем посчитаться с неприятелем». Так оно и вышло. Почти все ушли с орудиями на берег, лишь самую малость от команды оставили, несколько десятков из тысячи человек. И я в это число попал. Просился тоже на бастионы, да офицеры говорили: «Надо кому-то и за кораблем смотреть. А тебе, Данилыч, и поберечь себя не грех, в годах уже, сверх сроку служишь»… А на корабле в ту пору был плавучий госпиталь…

Обидно мне: товарищи бьются, будто сам наш корабль весь в сражении, а я, значит, вроде милосердной сестры… Но пришел и наш черед. К зиме те суда, что были затоплены, разболтало, ослабла их линия. И решили устроить вторую, ближе к Южной бухте. Туда-то назначили и наш корабль…

Ну, все исполнили, как приказано: спустили стеньги, подпилили шпангоуты, прорубили днище… Все другие корабли, кто был в линии, ушли на дно, а наш никак. То же, что в прошлый раз со «Святителями». Мы-то, конечно, уже на берегу, смотрим с Павловского мыса, как наш корабль, будто живой, страдает, погибать не хочет, и сами мучаемся, будто все наши души там остались.

Подошел пароход «Владимир», начал бить по кораблю из пушек, да проку никакого. И тут вспомнили матросики, что в жилой палубе, где прежде был лазарет, осталась икона Николая Чудотворца. И пошел разговор: потому, мол, и не тонут «Апостолы».

Тогда старый мой товарищ, Арсений Гущиков, и я пошли к командиру: «Дозвольте, ваше высокоблагородие, сходить до корабля, снять с него святой образ». Капитан-лейтенант, что в ту пору был за главного, отвечает: «Да ведь потонете! Он вот-вот ко дну пойдет!» – «Никак нет, ваше высокоблагородие, не потонем, не сумлевайтесь! А чудотворную икону оставлять мыслимое ли дело!» Он и отпустил.

Поплыли мы, а зыбь с моря шла немалая, еле выгребли да чуть не задубели от брызг. Ну зацепились за брошенный трап, Арсений – наверх, а я жду. Скоро он вернулся с иконой, слава Спасителю… Только отошли мы, как слышим бурление воды, будто кто-то рыдает во много голосов. Смотрим: пошел наш корабль ко дну… Лучше бы и не видеть такого… – Тут Евсей Данилыч всякий раз промокал суконным обшлагом глаза, а ребята деликатно вздыхали и смотрели вниз. Дед, шумно подышав и покашляв, заканчивал: – На берегу, ясное дело, распределили нас по разным бастионам. Образ чудотворный оказался, говорят, на Третьем, с нашими товарищами. А мы с Арсением попали на Пятый. Там его и убило штуцерной пулею у меня на глазах… – Старик быстро крестился на блестевшую в углу иконку. – А я вот уцелел… Как я полагаю, неспроста уцелел, а отпущено мне время, чтобы построить мою модель в полном совершенстве. На память всем, кто будет дальше служить на море. Потому как был это один из самых лучших кораблей в российском флоте, красавец. Одно время сам Павел Степаныч на нем свой флаг держал, да…

Потом Евсей Данилыч запальчиво крякал и воинственно поглядывал сквозь отрытую дверь, в которую со двора доносился голос его дочери, скликавшей кур. И назидательно обращался к внукам:

– А то, что ваша маменька, почтенная Евдокия Евсеевна, говорит, будто занят я ребячьей забавой, так вы эти слова принимайте с поправкой на ее непонимание. Моей работой интересуется сам капитан второго ранга Николай Иваныч Костомаров, тот, что на Четвертом бастионе командовал передовой батареей. Видели небось ее остатки?.. Николай Иваныч нынче в бывшем доме Эдуарда Иваныча Тотлебена собирает всякие предметы, имевшие касательство к нашей обороне, и устроит потом их всеобщее обозрение. И говорил мне уже не единожды: «Твой корабль, Евсей Данилыч, будет там главным украшением»…

После этого дед раскуривал трубку (вроде той, что у Фрола), пускал к потолку синие клубы, и дым этот был похож на дым от залпов корабельных орудий.

Модель стояла посреди кубрика на обширном столе. Ее освещало не только бьющее в окно солнце, но и два корабельных фонаря, которые старик часто не гасил даже днем. Он считал, что смесь дневного и фонарного света лучше высвечивает корабль со всеми его деталями.

Один фонарь стоял на полу и бросал желтые лучи вверх. Тени рангоута и такелажа падали на стены запутанным рисунком. Это был фантастический корабельный узор. В движении синего дыма он казался живым. Словно еще один корабль – невесомый и громадный – возник здесь и, раздвинув пространство, прошел сквозь стены.

Женя сказал однажды, что ради одной этой картины он готов бывать у Евсея Данилыча каждый день…

Колю и Женю Евсей Данилыч отмечал особо – за их понимание корабельного устройства и за то, что они по его просьбе выточили четыре фигурных столбика для подставки модели (у деда токарного станка не было). На вопросы их отвечал охотно и обстоятельно. И сейчас, шагая с приятелями с Четвертого бастиона, Коля удивлялся себе: почему он до сих пор не догадался расспросить старика о «Македонце»? Ведь Савушка еще зимой, в погребке, советовал сделать это, но потом, за другими делами, как-то выскочило из головы…

На этот раз к Евсею Данилычу пришли вчетвером: два его внука, Женя и Коля. Когда расселись на чурбаках, Коля сразу взял быка за рога:

– Евсей Данилович, правду ли говорят, что тендер «Курган», который у Федоса Макеева, это тот самый «Македонец», которым командовал лейтенант Новосильцев?

Дед покашлял, обстоятельно обдумывая ответ. Пошевелил клочкастыми, как пакля, бровями.

– По всем данным, так оно и есть, – наконец веско заявил он. – Их два таких было. Один назывался «Луч» и шибко пострадал в одна тыща восемьсот тридцать восьмом году. Командовал им тогда капитан-лейтенант Панфилов, который потом, к осаде, был уже контр-адмиралом… Стоял этот «Луч» у абхазского берега, и случилась тогда небывалая буря, при которой погибло не одно судно, выкинуло их на сушу. И такие тут напасти: с одной стороны свирепое море, с другой – черкесы нападают безжалостно. Ну, отбились наши, однако. А тендер потом сняли с мели, да только после того был он уже не такой хороший ходок, как прежде… Я к чему это говорю? К тому, что «Луч», а потом «Македонец» считались в свое время самыми скорыми среди тендеров. Было у них одно заметное отличие. Обычно у военного тендера форштевень отвесный, прямой, и бушприт от него идет вот так… – Евсей Данилыч сухой ладонью повел над краем стола. – Говоря по-умному – горизонтально… А у «Луча» и «Македонца» форштевни были изогнутые, будто глядящие вперед, и бушприты ноками своими глядели малость вверх. Потому, как мне думается, и скорость у них была поболее остальных…

– А ведь на «Кургане» форштевень тоже выгнутый! – радостно подскочил на чурбаке Коля. – Я видел! «Курган» стоит в Артбухте!

– То-то и оно. «Луч» до осады не дожил, значит, «Курган» не кто иной, как «Македонец» и есть… Я вот думаю, что, ежели Федос решит свое судно продавать на слом, надо его уговорить, чтобы снял штурвал и всякие мелкие вещи да отдал его высокоблагородию капитану Костомарову для выставки…

– Да зачем же на слом-то! – опять подскочил Коля. – Маркелыч сказывал, что «Курган» еще крепкий. Его бы только в надежные руки… Может, Маркелыч накопит денег да купит.

– Эх-хе-хе… – с сомнением покашлял дед.

– Евсей Данилыч, а правду говорят, что лейтенант Новосильцев отыскал английское золото? – осторожно спросил Женя.

Старик покашлял опять.

– Мало ли чего болтают… А вы неужто решили это сокровище отыскать? Пустое это дело, ребята, на таких находках счастья не сделаешь. Деньги, они труд любят, их надо зарабатывать, а не из тайных мест выколупывать… Вот так-то, любезные «пушкари»…

Мальчишки молчали, виновато посапывая. Потом Савушка засмеялся:

– Дедушка, мы «пушкари», а ты «корабельщик», хоть и живишь на нашей стороне. Потому что строишь корабль…

– Оно так, – усмехнулся дед. – А вы с «корабельщиками» небось всё войну ведете?

– Не-е, мы нынче с ними помирились, – радостно сказал Савушка.

Федюня толкнул его ногой: «Не вздумай про гранату…» Савушка послушно примолк.

Коля хотел еще расспросить Евсея Данилыча про трюмников, но не решился.

Старый матрос лицом сам похож был на трюмника – так вдруг подумалось Коле. В самом деле, если вечером в бане глянет из-за печки такая голова – ну в точности трюмник. Коля поежился. И с досадой сказал себе: «Опять ты со своими дурацкими страхами…»

И еще один страх сидел в нем – оставшийся после взрыва. Сидел в душе, как холодная колючка. Но вместе со страхом была и гордость. Ведь то, что случилось, немного походило на войну, и на этой войне он, Коля Лазунов, вел себя без открытой трусости. Конечно, не с тем геройством, что Женя, но и не хуже других.


Барабанные палочки | Давно закончилась осада... | Горох и пули