home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Хозяин каменной кельи

Казалось, он прыгнул удачно – на желтый плоский камень. Как раз на такой, чтобы встать на него обоими башмаками. Но… время будто завязло в своем беге. Потому что Коля увидел на камне гусеницу.

Изворачиваясь и раскидывая (медленно-медленно) руки для плавного опускания, Коля успел разглядеть гусеницу до самых мелочей. Она была длиной с его мизинец и щетинистая, как ершик для чистки ламповых стекол. Полосатая, красновато-коричневая. На кончике каждого волоска горела крохотная солнечная искра. На головке шоколадного цвета двумя маковыми зернышками чернели глазки…

«Пушистик…»

Сейчас левая подошва впечатает пушистика в известняк…

Коля отчаянно поджал ногу. Тело его, лишенное с одного бока опоры, ушло в сторону. Лицо зарылось в пахучую полынь, локоть пропал на щебенку. Каменные зубы сквозь рукав вгрызлись в кожу. Ох и боль…

Коля приподнялся, сквозь мокрые ресницы, сквозь стебли увидел, как подбегает Саша. Она совсем неподалеку нашла в стене пролом. Коля встал на колени. Потом поднялся совсем. Прятать слезы было бесполезно, они текли по щекам.

– Ну-ка покажи… – ловко и осторожно принялась она подвертывать рукав. На сгибе он был изодран и набух красным.

Вывернув локоть и вытянув шею, Коля посмотрел на рану. «Ух ты как…»

– И зачем полез, – упрекнула Саша. – Тут дыра недалеко, можно и не прыгать. У всех мальчишек одно скаканье на уме…

– Я нормально скакнул. Это из-за нее… – Он подбородком (с которого сорвалась капля) показал на камень. Там, сгибая пушистую спинку, все еще двигалась гусеница.

– Ой, страх…

– Сама ты страх. Она красивая…

– Я их боюсь до ужаса. Таких… щекотательных.

Коля улыбнулся сквозь слезы. Правым рукавом вытер щеки и глаза. Режущая боль в локте слегка ослабела, обдутая прилетевшим с моря ветерком.

Саша размотала с шеи косынку.

– Дай-ка завяжу.

– Вот еще! Портить платок! И так засохнет…

– А если зараза попадет! Во время осады знаешь сколько народу померло из-за этого в Гущином доме!

– В каком еще доме!

– В лазарете. Мне соседка наша, тетка Федосья, рассказывала, она там за ранеными ходила. Привезут солдатика или офицера с пораненной рукой, и сперва рана вроде не очень опасная, а потом рука начинает распухать, чернеет вся, как головёшка. Ее отрежут, а уже поздно, чернота на тело полезла. И пиши пропало… Гангрена называется.

«Сама ты гангрена! – чуть не взвыл Коля. Страх ожег сильнее боли. – Наворожишь еще!» Но только сказал сквозь зубы:

– Ладно, вяжи… Только промыть бы сначала…

– Тогда бежим к морю!

И побежали было, да тут голос за спиной:

– Что, ребятки, беда приключилась?

Незаметно оказался рядом человек в длинном темно-сером подряснике, в черной скуфейке, из под которой торчали пегие пряди. Высокий, сутулый, с редкой бородкой и очками на утином носу. Не поймешь – старый или не очень. Голос хрипловатый и ласковый.

Длинными пальцами незнакомец аккуратно взял Колину руку ниже локтя, нагнулся, чуть не уронив очки, кашлянул:

– Изрядно… Однако же не смертельно. Пойдемте ко мне, чада, моя келья неподалеку. Там и займемся врачеванием.

Он пошел, шурша подрясником по листьям, головкам и колючкам высокого разнотравья. Коля – следом, Саша – позади всех. Раза два незнакомец оглянулся на Колю с улыбкой: не бойся, мол. Он слегка похож был на Бориса Петровича – и взглядом своим сквозь очки, и тем, что при каждом шаге так же по-птичьи дергал вперед головой. Под грубым подрясником двигались острые лопатки. Коля опять, уже насухо, рукавом вытер щеки.

Келья оказалась каменным сарайчиком, сложенным частью из брусьев ракушечника, а частью… из обломков колонн, капителей и мраморных кусков со следами орнамента. Две небольшие колонны стояли по краям двери, сверху на них лежал карниз какого-то древнего херсонесского дома.

Дощатая дверь со скрежетом уехала внутрь от толчка ладонью.

Внутри оказалось светло – солнце падало сквозь широкое застекленное окно с частым церковным переплетом. А утварь убогая – топчан под суконным одеялом, некрашеный стол, такие же табуреты и косоватые, но крепкие полки вдоль стен. На полках вперемешку книги, терракотовая посуда, бутылки разной формы и величины…

Совсем неяркая при солнце, горела перед большим образом Спасителя лампада.

Хозяин кельи закашлялся, подержал ладонь у груди, словно загоняя кашель внутрь. Глянул чуть виновато:

– Как вас звать-то, птички Божьи?

Они сказали свои имена разом и сбивчиво, но хозяин разобрал.

– Ты, Николай-свет, садись к столу да руку клади на него. А ты, Сашенька, дай-ка с полки вон тот зеленый пузырек…

В глиняной плошке хозяин принес воду, куском очень белого холста промыл Колин локоть, потом откупорил флакон.

– Не бойся, больно не будет.

Коля и не боялся. Слегка пощипало, зато прежняя боль растворилась во влажном холодке. Пока этот неожиданный спаситель бинтовал руку прохладной холщовой лентой, Коля смотрел по сторонам. Он разглядел, что посуда на полках – не обычные кринки и корчаги, а, скорее всего, древние горшки, амфоры и кувшины. Некоторые были склеены из черепков. Кое-где черепков не хватало – чернели дыры. А в дальнем углу стояли амфоры побольше. Одна – совсем громадная, с Колю ростом. Сбоку от нее белела мраморная голова какого-то древнего мужа с отбитым носом и печальным взглядом. У другой стены светилась расколотая каменная плита со строками вырезанных греческих букв…

– Ну вот и готово, – хозяин кельи похлопал Колю по руке. Покашлял опять. – До свадьбы заживет.

«При чем тут свадьба!» – Коля мельком глянул на присевшую у окна Сашу и ощутил, как опять затеплели щеки.

– Спасибо… святой отец. – Это «святой отец» прозвучало как-то слишком по-книжному, но как еще обратиться – Коля не знал. Посопел и спросил: – Простите… а как вас зовут?

– В монастыре называют брат Андрей. А вы, если хотите, можете звать отцом Андреем. Не для чина, а поскольку я вправду вам в батюшки гожусь, а то и в деды.

– Спасибо отец Андрей… А скажите, вот это все вокруг… это вы сами собрали?

– Кое-что сам. А иные вещи принесли разные люди. К нам ведь нередко приезжают археологи, те, что древности раскапывают. Из Петербурга, из Москвы, из Киева… А я определен настоятелем нашим к ним в помощники да в сторожа. Такое у меня послушание… А я и рад. Старину я люблю, и жизнь у меня тут спокойная, помогает размышлениям… Говорят, в скором времени устроят здесь выставку откопанных редкостей, тогда это все, что видите, там, я думаю, пригодится… – Он опять покашлял, вытер губы холстинкой. – Ну а вы, дети мои, чем тут заняты? Просто так гуляете или с каким интересом?

И тогда Коля сказал… сказал то, что зрело в нем незаметно, будто давно уже, а сейчас вдруг сложилось в несколько слов:

– Отец Андрей, можно я вам исповедуюсь?

Тот быстро нагнулся над Колей, дернул себя за бородку.

– Но ведь… оно не по закону. Я не священник, а простой монах. Исповедоваться надо батюшке, в храме, в своем приходе. А потом – причастие…

– Ну да, я знаю… Но я читал, что иногда могут исповедовать и монахи. Например, на поле боя, или на корабле, или… ну, если какие-то необычные условия…

Отец Андрей нагнулся еще ниже:

– А сейчас что же? Они такие… необычные?

Коля уткнулся глазами в стол. Как про это сказать? Как объяснить, что именно сегодня, на этой древней земле, среди святых развалин, солнца, запаха вечной полыни и вечного моря вдруг захотелось ясности и чистоты. Чтобы никакие тяжести не томили душу, никакие самые мелкие занозы ее не царапали… Ох, да что это? Стыд какой… С ресницы опять упала капля, расплылась на желтой доске темной звездочкой. Коля лбом лег на забинтованный локоть.

Отец Андрей быстро придвинул табурет, сел рядом:

– Э, да ты что распечалился, отрок?.. Сашенька, душа моя, окажи мне подмогу. У меня все веники кончились, погуляй поблизости, нарви сухой полыни, она для подметания пригодней всего… А мы с Колей пока побеседуем.

Коля услышал, как Саша ответила что-то послушно и неразборчиво, скрипнула дверь. Мягкая ладонь коснулась Колиного затылка.

– Ну, голубчик… что с тобой такое? Что-то тяжкое на сердце?

Коля поднял лицо:

– Да… святой отец. Прежде всего страх… Он уже прошлый, но все равно…

И он стал рассказывать про страх тоски и одиночества, который не дал ему остаться в корпусе. Думал, это будет долго, а вся история уложилась в две минуты, в десяток сбивчивых фраз.

Пальцы отца Андрея легли ему на плечо.

– Не терзайся. Возможно, это и не страх был, а веление судьбы. Она тебе предписала иную дорогу…

– Но ведь я хотел быть моряком!

– В моряки идут не только через военный корпус. Может быть, не случайно ты оказался в этих краях… В любом случае грех твой не велик, тем боле что ты сожалеешь о нем. А Господь милостив…

– И еще был страх… Перед ночными развалинами. Но я его преодолел. То есть мне помогла одна девочка…

– Уж не Сашенька ли?

– Нет, другая, незнакомая. Когда я пошел среди ночи, чтобы победить себя, она встретилась в разбитом доме и сказала: «Ты больше не будешь бояться»…

– Добрая девочка.

– Очень… А еще я…

Ох как трудно было говорить про медицинский атлас (хорошо, что Саша еще не вернулась). Но рассказал и это. И про записку в конце.

Кажется, отец Андрей улыбнулся. Потом покашлял.

– Похожее со многими мальчишками случается. Главное – помни, что прочитал в конце.

– Я помню.

– Вот и хорошо. А Господь простит.

– А еще… У меня есть друг. Он тоже любит… ну, тайны всякие и старину… Надо было бы вместе с ним сюда пойти, а я… Мне хотелось только с Сашей…

– Ну, это дело объяснимое… Будет время, сходишь и с другом. Дней у вас впереди не считано…

– Все равно… получилось, будто обманул его.

– А ты скажи ему про это, признайся. Как-нибудь при случае. Вот и снимешь вину. Если друг, он обиды держать не станет…

«А ведь правда!»

– А еще… сделал я палочки барабанные. На станке в школе. И продал приезжим, будто настоящие, военные. Сказал, что отыскал на бастионах…

Отец Андрей усмехнулся:

– И много ли с того торгу нажил?

– Рубль… Да я не ради рубля. Скорее ради интереса…

Отец Андрей вздохнул. И сказал, что Господь простит мальчику и этот грех.

Про Женю Коля говорить не стал. Почему-то ему казалось, что для Жени случай с палочками не был прегрешением.

– А еще…

И вдруг понял: вроде бы настоящих грехов больше и нет. Ну, Тё-Таню порой не слушал, убегал без спросу из дома. Ну, стянул однажды из шкафа леденцы для Савушки (потом, кстати, почти что признался – сказал, что сгрыз сам, не утерпел). Уроки порой не делал, а тетушке говорил, что выучил… Вспоминать такие мелочи здесь были как-то не к месту… Пистолет у Фрола выманил почти что обманом, да вернул же…

Но нет же! Оставалось еще одно, и немалое. И смолчать про такое было никак нельзя.

– А если не дела, а мысли… Они тоже бывают грехом?

– Смотря какие…

– Я сегодня подумал… Я и раньше про это думал, а сегодня особенно… в развалинах церкви Святой Ольги… Вы сказали, что Господь милостив, да?

– А разве не так?

– Я знаю, что так. Но он еще и всемогущ, да?

– На то он и Господь Бог.

– А тогда почему…

– Что, мальчик? – тихо сказал отец Андрей.

– Почему он позволил, чтобы расстреляли церковь. И чтобы вообще стреляли… Чтобы войны всякие и несчастья… Вы скажете: в наказание за грехи. А разве у всех грехи? Под бомбами гибнут и невиноватые. Даже младенцы…

– Вот оно что… – непонятно вздохнул монах.

Коля вопросительно поднял мокрые глаза. Отец Андрей с печалью смотрел сквозь стеклышки маленькими бледно-серыми глазами.

– Значит, и к тебе пришло сомнение…

– Сомнение тоже грех? – спросил Коля чуть ли не с вызовом.

– Сомнение, наверно, не грех… если не ведет к дурным делам. Ни один человек не проживет без сомнений… Когда-нибудь у каждого появляются такие вопросы, как у тебя.

Коля ощутил непонятную виноватость. Опять опустил глаза. Шепнул:

– А ответа нет?

– Полный ответ знает только Создатель… Он сотворил мир громадный и непростой. И сотворил законы, про которым надобно жить в этом мире. А люди творят свои законы, не всегда согласные с Божьими… Ну что ж… Господь после греха Адама и Евы позволил людям жить, как они сами разумеют, и добывать истину своими силами, в спорах и ошибках. Это на Земле. А уж на небе каждому воздастся по делам его…

– Это правда? – прежним шепотом сказал Коля.

– Это правда. Если в такое не верить, как тогда жить?.. Наверно, Господу в его царстве нужны души, которые сами укрепили себя среди земных тягот и страданий… И невинные страдальцы там получат самую большую радость.

– Значит, всё на Земле идет, как люди задумали, а Бог ни при чем?

– Бог отзывается на многие просьбы, которые от чистого сердца… Но только посуди сам, как можно выполнить их все? При осаде и наши, и союзники равно молились о победе… Но победу решают не молитвы, а людские усилия. Господь же с одинаковой болью смотрел на страдания тех и других. И на их безумие…

– Значит, все, кто воевал, не попадут… на небо?

– Отчего же не попадут? Они долг свой выполняли. Ежели от опасности не бежали, не предавали, не зверствовали, друзей защищали, Господь их примет… А вот с тех, кто столкнул тысячи людей на бранном поле, кто заставил их нарушить заповедь «Не убий», спросит сполна.

– Значит… и с государя? – испуганно выдохнул Коля.

Отец Андрей коротко посмеялся.

– Перед Господом все едины – и великий государь, и самый маленький барабанщик…

Это он случайно сказал или что-то знал?

– Вы, наверно, слышали историю про барабанщика?

– Что за история, Коленька? Не помню…

– Ну, мальчик-барабанщик французский. Будто убили его, а он все ходит по развалинам, ищет свой барабан. И пока не найдет, душа его не успокоится…

– Да это же сказка, их немало после осады… А если веришь в нее, помолись, чтобы нашел он свой барабан поскорее…

«Он уже нашел… И наверно, он уже на небе. А если нет… Господи, возьми этого барабанщика к себе», – быстро прошептал Коля. Мысленно прошептал. И вдруг ощутил, что на душе у него ясно и спокойно. Даже улыбнулся.

Улыбнулся и отец Андрей.

– Вот и поговорили… У тебя, Коля, сердце доброе, по добру и старайся жить, а Господь тебя не оставит… И Сашеньку…

Оказалось, Саша вернулась и сидит у порога на корточках. Рядом со снопом сухой полыни. Услыхала про себя и подошла.

Отец Андрей встал. Коля тоже встал. Отец Андрей легко положил ему на растрепанную голову ладонь, подержал немного. А когда опускал, Коля неожиданно для себя перехватил его запястье (показалось – невесомое) и быстро ткнулся губами в сухую кожу над пальцами.

– Ну-ну… – неловко сказал отец Андрей и опять прошелся пальцами по его волосам. Саша тоже приложилась губами к руке монаха – неспешно, как в церкви у батюшки. Отец Андрей и ее погладил по голове. – Пташки вы мои… залетели мне на радость. И угостить-то вас нечем. Разве что молочком холодным? У меня тут две козы обитают в окрестностях, я за ними сам смотрю, сам дою…

Он, покашляв опять и отдышавшись, отодвинул в стене у пола каменную плитку, достал из открывшейся дыры глиняный горшок, а с полки такие же красно-коричневые толстостенные кружки.

– Только вот хлебушка у меня нет, не сходил за ним нынче в трапезную…

– У нас есть! – обрадовалась Саша.

Разломили ковригу на три части. Стали пить прохладное, пахнущее сладкими травами молоко. Из-за большущей кружки Коля вновь поглядывал по сторонам. И вдруг столкнулся со взглядом безносого мраморного грека. Взгляд теперь был почему-то укоризненным. И Коля понял – почему.

Наверно, это был пустяк. Едва ли стоило говорить о такой мелочи. Но… нет, пусть даже самая мелкая мелочь не царапает душу.

– Отец Андрей… А вот все, что здесь есть… и у вас, и еще в земле зарытое… Оно, значит, ваше?

– Да почему же мое? Божье.

– Ну, раз это археологи ищут для науки, а вы у них сторож, значит, все находки надо отдавать вам?

Видно, отец Андрей сразу понял, о чем речь. Опять посмеялся сквозь кашель.

– Вы про черепки, про монетки да бусинки? Этого добра здесь хватит на всех, на сто лет вперед. Другое дело, если мраморную фигуру откопаете, или какую-то плиту с письменами, или целую посудину. Особенно ежели такую, как вон та… – Он кивнул на громадную амфору в углу.

– Или щит вещего Олега, – невинным голосом подсказала Саша.

Ох, Сашка! Смирная, смирная, а порой будто шило в языке.

– А щит-то здесь откуда? – удивился отец Андрей.

– С ворот. Вот он, – Саша стрельнула в Колю глазом из-за кружки, – говорит, что Олег его где-то здесь приколотил, когда Херсонес назывался Цареградом.

– Голубчики мои… – отец Андрей зашелся дребезжащим смехом. – Да ведь Цареград-то был вовсе не здесь. Так звали на Руси стольный город византийский, Константинополь. Его и взял однажды Олег. Там и щит свой оставил в знак победы…

«О-о-о… – Будь кружка чуть побольше, Коля засунул бы в нее голову. Чтобы скрыться от стыда и остудить заполыхавшие щеки. – Вот балда дубовая! И что на меня нашло?»

В таких случаях лучше сразу раскаяться до конца.

– Ох, да знаю я! Знаю про Константинополь! Просто у меня в мозгах… будто что-то одно за другое зацепилось. Наверно, от полынного запаха… И потому что два знаменитых города. С одним Олег воевал, с другим Владимир… – Коля даже стукнул лбом о стол.

– Ну, не кручинься так, – отец Андрей дотянулся, потрепал его по воротнику. – С кем не бывает? От твоей ошибки никому беды нет…

– Кроме его самого, – вздохнула Саша. – Зря только руку ободрал… Отец Андрей, скажите ему, чтобы не скакал, как дурная коза, а то сломит шею. Там проход рядом, а он через стену прыг!..

– Я как надо «прыг»! – обрадованно перескочил Коля на другой разговор. – Кто знал, что там гусеница?

– Неужто испугался букашки? – усмехнулся отец Андрей.

– Что вы, он не испугался, он давить не хотел. Красивая, говорит!

– Конечно, красивая! А ты свое: «Ой, страх…»

– Значит, жалеешь всякую Божью тварь, – покивал отец Андрей.

– Он жалеет. Нынче краба отпустил. Иные мальчишки, как поймают краба, хряп его о камни, так что брызги! А он его в воду как в люльку…

– Всё про меня изложила? Или еще будешь? – сурово спросил Коля.

Саша виновато сморщила нос:

– Больше не буду… Я же не худое…

Молока выпили по две кружки, даже в животе забулькало. Пора было двигаться дальше.

Отец Андрей помахал им с порога, а когда они отошли шагов на десять, закашлялся опять, прижал к груди руки. Коля остановился. Подумал чуть-чуть.

– Саша, подожди… – и бегом вернулся к порогу. – Отец Андрей, у вас ведь простуда. Кажется, изрядная. Давайте я сведу вас к знакомому доктору. Или приду с ним сюда, он не откажется.

Отец Андрей улыбнулся, часто дыша после кашля:

– Добрая ты душа, Коля, спаси тебя Христос… А болезни я не страшусь, на все воля Божья.

– Но… вы же говорили, что люди решают сами. Значит надо к доктору.

– У нас в монастыре есть лекарь. Он обещал мне сделать овчинные припарки с медом. Говорит, всю хворь разом снимет. Ступай с Богом, за меня не тревожься. Будет случай, заходи с Сашенькой. И друга приводи…


Щит вещего Олега | Давно закончилась осада... | Синие тени