home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



2. Есть в старом парке черный пруд…

Когда-то здесь в самом деле был приусадебный парк. Об этом говорили развалины гранитной беседки. Но от деревьев осталось лишь пять-шесть вековых берез. Полувысохшие, с редкой листвой, они торчали в отдалении друг от друга.

Пруд – небольшой и круглый, как тарелка, – лежал в низких, поросших рогозом и осокой берегах. Вода была, как черное стекло. Кое-где лежали на ней крупные листья и белели цветы. Видимо, и правда лилии.

– Их рвать нельзя. Они – редкость, – прошептала Тина.

Никто и не собирался рвать. Стояли, слушали тишину. В тишине журчала у скрытой в кустах плотины вода. Журчал и вытекающий из пруда ручей, тоже скрытый в низких зарослях. Над осокой чуть слышно потрескивала крыльями синяя стрекоза. Густое солнечное тепло пластами лежало над прудом и травами. Медленно садились на воду семена-пушинки.

Кустик шепотом сказал:

– Здесь, говорят, во-от такие, величиной с блюдо, караси водятся. Золотистые.

– Кто говорит? – строго спросил Платон.

Кустик слегка удивился:

– Не знаю… По-моему, ты рассказывал.

Платон покачал головой.

– Эхо на Буграх нашептало, – тихонько сказал Ник.

Шурке вдруг стало не по себе. Словно что-то должно случиться. Что? Он спросил с нарочитой бодростью:

– А купаться-то здесь можно?

На Шурку разом посмотрели. Платон кивнул:

– Можно. Вон там.

Неподалеку из рогоза подымались кирпичные остатки арочного моста. На берегу они полого уходили в траву, а над водой нависали крутым козырьком. У воды, рядом с кирпичной аркой, рогоз расступился, там была чистая песчаная проплешина. Размером с теннисный стол. Без единого следа на твердом песке. Все торопливо поскидывали одежду.

– Далеко не плавать, держитесь вместе, – велел Платон. – Здесь омуты… и вообще всякое…

– Сизые призраки, – хихикнул Кустик, нетерпеливо дергая колючими локтями.

– Чего смешного… – сказала Тина.

– Вспомнила про «плотину» и «водяного», – шепнул Кустик Шурке. – Платон! Ну, можно уже?

– Пошли…

Шурка думал, что вода будет очень холодная, но она оказалась обыкновенная. И с болотистым привкусом. Но все равно было здорово! Барахтались, пока не покрылись пупырышками. Выбрались на горячий песок. Потом вернулись в воду и за руки, за ноги вытащили Кустика. Он вырывался и норовил опять плюхнуться животом на мелком месте.

– Я ловлю золотых карасей!

– А леща не хочешь? – Платон сделал вид, что собирается вляпать ему по шее.

– Везде сплошное угнетение! – Кустик с оскорбленным видом упал на песок. – Ну и ладно! Не будет вам никакой ухи…

– Мы с твоего костюма рыб натрясем, – пообещала Тина.

Девочки сели поодаль. Тина помогала Женьке расплести мокрые косы.

Солнечный жар нагонял дрему. Шурка, лежа на спине, прикрыл глаза. Сквозь тонкие веки просвечивался алый свет солнца…

– …А пойдемте посмотрим пустырных кроликов! – Это был тонкий нетерпеливый голос Кустика.

Шурка приподнялся, глянул. Кустик уже не лежал, а пританцовывал. На песке от него остался след, похожий на отпечаток скелета.

– А правда! – Ник тоже вскочил. – Пошли! Тут их много. У них сейчас крольчата!

– Что за кролики? – спросил Шурка.

– Одичавшие, – объяснил Платон. – Когда-то их предки убежали от хозяев и здесь расплодились. Как в Австралии. Но почему-то лишь на этом участке, у пруда…

– Они такие миленькие! – обрадованно засуетилась Тина. – И ничуть не боятся людей! Сами в руки просятся! Идем скорее…

– Я не пойду, – сказала Женька. И глянула на Шурку. – У меня нога повредилась, под коленкой какая-то жилка… ёкает. Лучше посижу…

– А у меня пятка натерлась. Тоже болит, – сообщил Шурка.

Нахальное вранье простили ему и Женьке без насмешек, с пониманием.

– Ладно. Только не купайтесь без нас, – предупредил Платон.

И четверо вереницей ушли в заросли осота и болиголова.

Если бы не раскиданная по песку одежда, могло показаться, что никогда тут никого не было – кроме Шурки и Женьки.

Женька сидела от Шурки метрах в трех. Похожая на русалочку из датского города Копенгагена. Глаза были теперь не серые, а золотистые от солнца. Она встретилась с Шуркой взглядом, опустила ресницы и стала рисовать на песке восьмерки.

– Правда болит нога? – почему-то с большой неловкостью спросил Шурка.

– Да… Ой нет, неправда… Чуть-чуть.

Шурка глубоко вздохнул и… подсел ближе.

– Я про пятку тоже наврал. Просто не хотелось идти.

– И мне не хотелось. Волосы еще мокрые, к ним всякий мусор липнет… Шурчик…

– Что? – выдохнул он.

Тогда она встряхнулась и попросила почти весело, словно о самом-самом пустяке:

– Помоги волосы расчесать, а? А то сама я замучаюсь…

– Да… давай, – с замиранием сказал Шурка. И заметалось, заплескалось в груди стыдливое счастье. – Только… я ведь не умею.

– Да это просто. На. – Женька протянула желтый пластмассовый гребень. – Ты только не от корней начинай, а с кончиков… Садись рядом, вот здесь…

Шурка неловко придвинулся, загребая песок тощим задом, сел у Женькиной спины, неловко вытянул ноги. Зажмурился на миг, вздохнул опять и взял на ладонь прохладные, тяжелые от влаги пряди. Мокрые концы волос упали ему на колени. Шурка вздрогнул.

– Ты начинай с кончиков, – опять попросила Женька.

– Ага… сейчас… – Пластмассовые зубья плавно заскользили среди ржаных нитей. Раз, другой… Теперь надо взять повыше. Еще…

– У тебя хорошо получается. Лучше, чем у Тины, – шепнула Женька.

– Ага… – Он тихонько засмеялся. Боязливого дрожания уже не было. Только ощущение радости и прохлады. Конечно, Шурка стеснялся и сейчас, но не так сильно. Расчесанные Женькины волосы он легко отбрасывал, и они касались щек, влажно скользили по плечам, прогоняя сухую жару. – Женька… Они у тебя пахнут, как у русалки.

– Ой, откуда ты знаешь? Ты что, встречался с русалками?

– Да, – соврал он. – Один раз.

– Где?

– Во сне… А ты думала, я про ту, что у Кустика на спине?

Женька засмеялась вслед за Шуркой, мотнула головой.

– Не дергайся! А то песок в волосы наберешь… – И уже без всякого страха Шурка кинул расчесанные пряди себе на плечо.

А через минуту он сказал с сожалением:

– Ну вот, все…

– Спасибо. Теперь они быстро высохнут, и я заплету.

– Тут я помочь не могу. Не научился… – Он хотел набраться храбрости и спросить: «Может, научишь?» Но вдруг его словно толкнуло мягкой ладонью – неожиданная память. Шурка лег на живот, вытянулся, подпер щеки, сбоку быстро поглядел на Женьку. И уткнулся взглядом в песок. – У мамы… были косы. Тоже большие, только темные. Но я еще маленький был тогда, плохо помню… – Песок искрился, искры стали расплываться в глазах. Шурка медленно вздохнул и решился, выговорил: – А сестренки никогда не было. Ни большой, ни маленькой…

Женька положила ему на спину прохладную от сырых волос ладошку.

Так прошло какое-то время. Наверно, немалое. Женька тихо ойкнула. Убрала руку.

– Что? – вздрогнул Шурка.

– Стрекоза.

– Ты их боишься?

– Нет… Но она прямо на голову села.

– Теперь уже нету…

– Улетела. Тоже испугалась.

Женька смотрела без улыбки. И Шурка по-прежнему чувствовал спиной ее ладонь. И от сладкой печали все так же щипало в глазах. Он моргнул, встал и пошел к развалинам мостика.

– Шур, ты куда?

Он сказал хрипловато:

– Погляжу в воду. Может, Кустик правду говорил насчет карасей…

Шурка боялся, что она пойдет следом и увидит его мокрые глаза. Но Женька осталась на месте.


Шурка лег на щербатые теплые кирпичи. Опустил голову. Толща воды была темной, но совершенно прозрачной. На трехметровой глубине отчетливо виднелось дно: сплетение умерших водорослей, ил, кирпичные обломки.

Карасей, конечно, не было, но серебристыми стрелками метались туда-сюда подросшие мальки.

Шурка пригляделся. Полузатянутые илом кирпичи были очень большие. Наверняка из прошлого века. На одном он даже разглядел оттиснутые буквы: К. Л. Наверно, фабричное клеймо…

Теперь Шурка видел, что кирпичи под водой лежат плотно друг к другу. Они составляли слегка наклонную плоскость, почти целиком занесенную илом. Сквозь ил выступал карниз. И Шурка наконец понял, почему не может оторвать глаз. Карниз образовывал восьмиугольник.

Ну, или, по крайней мере, часть восьмиугольника. Она выступала из-под ила.

Может быть, это рамка люка? Может быть, как раз тут и есть нужная Гурскому дверца?

И Шурка вдруг почувствовал, как ему хочется поскорее развязаться с этим! И стать как все…

Он вскочил, вернулся на песок, суетливо вытащил из одежды отвертку. Сдернул с нее резиновый трубчатый наконечник (Шурка надевал его, чтобы не напороться случайно, когда отвертка в кармане).

– Жень, я сейчас…

– Ты куда?.. Шурка, не надо! Одному опасно! Платон же говорил…

– Да я только здесь, у мостика! На минутку!

Он сунул отвертку за пояс на плавках и – к воде!

На этот раз вода оказалась холоднее. Неласково сжала Шурку. Но видно было хорошо, хотя кирпичи и казались размытыми. Шурка начал разгребать ил. Скорее, скорее, пока нехватка воздуха не сдавила грудь… Ил облачком повис в прозрачной плотности. Еще… Вот досада…

Не было восьмиугольника. Отчищенные кирпичи представляли собой как бы граненую букву «С». Просто остатки орнамента. И никакого намека на люк…

А грудь уже стискивало безжалостно. И холод – все сильнее. Он выгнал из Шурки остатки июльского жара, сотней иголок вошел в тело. Просто зимний холод. Как там, на перекрестке, когда Шурка ждал «мерседес» Лудова… Машина и сейчас возникла из тьмы! С горящими фарами! В упор!..

Нет!

Шурка рванулся вверх. Сквозь зеленую толщу увидел желтое расплывчатое солнце. И край мостика, и Женькину голову. И руки, которые Женька тянула к нему…


Он лежал на горячем песке, на спине. Женька всхлипывала над ним.

– Дурень какой, честное слово… Зачем тебя туда понесло?

– Так… Зря… Это ты меня вытащила?

– Ты сам. Я только помогла выбраться.

– Неправда. Ты за мной ныряла.

– Да нет же. Смотри, волосы сухие…

«Сестренка…»

Вот так он будет лежать долго-долго. Вечность. Плевать ему на Гурского, на восьмиугольные двери…

Но вечности не получилось. С веселым гомоном вернулись из зарослей «охотники». Кустик прижимал к тощей груди добычу: пятнистого черно-белого крольчонка. Очень спокойного.

– Смотрите, он сам к нам подбежал!.. И еще – вот! Я совсем не боюсь! – Он взял кроличьи уши и концами пощекотал свои ребра. – Убедились?

Женька встала. Погладила кролика.

– Какой симпатичный. Правда, Шурка?

– Да, – неловко сказал Шурка. Он все еще лежал.

Платон пригляделся.

– Купался, да? Волосы и плавки мокрые…

Шурка сел. Сказал честно:

– Я нырнул с мостика. И чуть не отдал концы. Хорошо, что Женька помогла.

Платон никогда не старался быть строгим командиром. И здесь не стал делать долгого выговора. Только вырвалось у него:

– Вот дубина! Я же говорил, что опасно!

Шурка покаянно сопел. И Платон добавил еще. Но тихо:

– Один раз уже помирал. Еще захотелось?

Шурка повесил голову. Все насупленно молчали. Чтобы уйти от тягостной виноватости, Шурка погладил по ушам крольчонка.

– А куда его теперь?

– Пускай бежит к маме, – с торопливой веселостью откликнулась Тина. – Пойдем домой и по дороге отпустим. Там, где взяли.

Этот разговор стряхнул со всех неловкость. Заспешили, натягивая одежду. Потому что и правда пора домой. Ник сказал, что крольчонка надо отпустить немедленно.

– Иначе я его слопаю живого, так есть хочется.

Шурка почувствовал, что и он просто помирает от голода. Несмотря на все переживания.

Он заплясал на песке, натягивая шорты, привычно тряхнул их, чтобы проверить: на месте ли отвертка? И обмер. Не было в кармане привычной тяжести.

И не могло быть! Ведь нырял-то он с отверткой за поясом, а вынырнул… ну ясно же, без нее!

Шурка кинулся на козырек моста. Упал там ничком, свесил голову.

Отвертка лежала на расчищенных от ила кирпичах. Вернее, стояла торчком – деревянная ручка была как поплавок.

Шурка опять лихорадочно скинул штаны.

– Ты куда! – Платон ухватил его за локоть. Подоспели и другие.

Шурка дернул руку.

– Я сейчас… Там отвертка осталась. Мне ее… обязательно надо… Я быстро!

– Рехнулся, – сказал Платон. – Тут же глубина. Кажется, что дно близко, а на самом деле…

– Да нет же! Я уже доныривал!

– Не смей, – железно сказал Платон.

И Шурка понял, что не посмеет без разрешения.

– Ну, Платон… ребята… – Он почувствовал, что сейчас разревется. Как-то все пошло наперекосяк. Разом. – Ну, пожалуйста…

Платон двумя рывками сбросил шорты и рубаху. Шагнул на край.

– Не надо… – пискнула Тина.

Платон ласточкой ушел в воду. И все замерли над кромкой обвалившегося моста.

Тело Платона в темной воде казалось зеленоватым. Он опускался долго. Значит, в самом деле глубина была больше, чем казалось сверху…

Вот он дотянулся до деревянной ручки, изогнулся, как в кино про Ихтиандра, сделал взмах руками, будто крыльями… И наконец показалась над водой его голова. И кулак с отверткой.

– Держи…

Шурка лежа дотянулся, взял. Платон выбрался на песок. Шурка принес ему одежду. Виноватый и благодарный. Платон глянул искоса:

– Хоть бы рассказал, зачем она тебе. Для чего таскаешь с собой?

– Я… расскажу. Потом… Потому что… – У Шурки застревали слова.

Не боялся он выдать тайну. И плевать ему на запрет Гурского! Но ведь… если начнешь рассказывать одно, потянется следом и другое. До конца. Про все. И про то, какой он… И не понятно, чем тогда все кончится… И вообще ничего не понятно! Страх в груди, вот и все!

Как тут объяснишь?

– Я… после. Вы не думайте, я же…

– Да ладно! – небрежно перебил его Платон. – Не хочешь – не говори. Никто же тебя щипцами за язык не тянет… Каждый имеет право на тайны, верно, ребята?.. Пошли!

Вот и конец.

Не было ни ссоры, ни драки. Даже обидных фраз вроде бы не было. Но сразу сделалось их не шестеро, а пятеро и один.

Так же, как раньше, шагали они через бурьян, иван-чай и плети мышиного гороха. Так же весело перекликались… Выпустили крольчонка, он ускакал, встряхивая ушами. Все помахали ему руками. Кроме Шурки.

Пошли снова. Шурка шагал словно с холодным булыжником в груди.

Женька пошла рядом.

– Шур… ты чего?

– Так…

– Ты не расстраивайся.

Он собрал остатки ершистости:

– Я и не думаю!

Женька отстала. Ну вот! Порвалась последняя ниточка…

Нет, не совсем порвалась. У калитки Платона, когда все говорили друг другу (и Шурке, кстати) «пока» и «до завтра», Женька сказала жалобно:

– Шурчик, ты в порядке?

– Увидимся позже… – горько хмыкнул он. И пошел к трамвайной остановке. Не потому, что не хотел разговаривать. Просто снова, второй раз за сегодня, испугался, что разревется. Ко всем бедам не хватало еще и такого скандала!..

Но раз он так ушел – будто все оборвал! – теперь и Женька, наверно, не захочет его видеть…

В мире Великого Кристалла происходила трагедия – крошечная, но такая же страшная, как гибель галактики. Для бесконечного пространства все равно: что галактика, что

Впрочем, пятеро будут жить без Шурки как прежде.

А он – как без них?

Как без Женьки?..

Шурка добрел до остановки, сел под железным навесом на скамью из реек. Напротив сидела девочка лет пяти и ее красивая молодая мама. Счастливая девочка со счастливой мамой…

Шурка вытащил отвертку. Отпечатал на ладони узорчатую звездочку-снежинку… И резанула его досада!

Почему на свете все так нелепо! Подло!

Гурский прав был – ничего хорошего нет на Земле! Скорей бы на Рею!

Но не хотел Шурка на Рею. Хотел быть здесь! На старых улицах с иван-чаем, на Буграх. И чтобы рядом – Платон, Кустик, Ник, Тина. И Женька, Женька…

Может, пойти и выложить все? Может, выкинуть к чертям отвертку?

Шурка не выкинул. Только с досадой ударил ею по краю скамьи. Отлетела щепка. Стержень сорвался и скользнул по ноге, разодрал кожу от колена до косточки.

Девочка вскрикнула.

Шурка вскочил и, роняя в траву густую кровь, бросился вдоль рельсов. И плакал…

Впрочем, когда он добрался до дома, на ноге был уже заросший розовый рубец.


1. Бугры | Лето кончится не скоро | 3. Трамвайное кольцо