home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4. Дразнилки и щекоталки

Платон жил недалеко от Женьки. Дом его – просторный, старый, с верандой и высоким крыльцом – стоял в глубине двора, среди корявых густых яблонь.

На крыльцо вышла очень пожилая дама с седой прической.

– Здрасьте, Вера Викентьевна! – хором сказали все, кроме Шурки. А Женька Шурке шепнула:

– Это его бабушка.

– Здравствуйте, племя младое…

– Бабушка, это Шурка… – Платон тронул его за плечо.

– Здравствуйте, Шурка. – Бабушка Платона, похожая на старую учительницу музыки, медленно кивнула.

В первый момент Шурка встал прямо, голову наклонил, руки по швам. А во второй – понял, как он забавен в этой позе: встрепанный, с босой ногой, в пыльных подвернутых штанах и мятой рубахе навыпуск. Но Вера Викентьевна смотрела с высоты ступеней благожелательно и серьезно. Может быть, сквозь потрепанную внешность разглядела прежнего Шурку – мальчика в черном бархате концертного костюма с белым воротничком? Изящного ксилофониста из детского оркестра «Аистята»? Того Шурку, о котором он сам почти позабыл?

Под навесом двухэтажного сарая лежало несколько громадных (и, видимо, древних) плах. К одной были привинчены слесарные тиски. К другой – чугунная «нога» для сапожных работ.

– Дедушка любил на досуге сапоги потачать. Как Лев Толстой, – объяснил Платон. – Ну, давай твой башмак.

Кроссовку насадили на «лапу». Накачали под подошву пахнущего бензином клея из тюбика. Подождали, прижали, придавили старинным литым утюгом.

– С полчасика пускай посохнет, – решил Платон.

«Значит, я могу быть тут еще не меньше получаса!» – тихо возрадовался Шурка. Глянул на Женьку, смутился, решив, что она прочитала его мысли…

Двор был солнечный, с травой и бабочками, со шмелями, что гудели у заборов над иван-чаем.

Недалеко от сарая вкопан был турник. Сейчас на нем вниз головой неумело болтался Кустик. В этом положении он изрек:

– Ох как хлебушка хочется. И пить. Квасу-то мы так и не купили.

– Бабушка сделает бутерброды и чай, – сказал Платон.

– Ох, пока она сделает… – со стоном пококетничала Тина. – Ник, пошли!

И они разом перемахнули через забор – их двор был соседний.

– Они брат и сестра? – спросил Шурка у Женьки. Довольный, что есть о чем заговорить.

– Нет. Просто соседи.

– А похожи…

– Еще бы. Общий образ жизни всегда делает людей похожими, – сообщил висящий, как летучая мышь, Кустик. – А они с ясельного возраста в одной группе, потом в одном классе. Сколько лет сидели на горшках рядом…

– Ох, Куст… – с ласковой угрозой произнес Платон.

– А что я…

– Да, Куст, – многозначительно сказала Женька. – Счетчик работает.

– А что я…

Тина и Ник появились вновь. С клеенчатым пакетом и пластиковой бутылкой. Из мешка достали надломленный батон. Кустик радостно упал в траву.

– Мне горбушку!

– Возьми, возьми горбушку, только не канючь, – вздохнула Тина. – А вот остатки кетчупа. Кто хочет?

Хотели все. Расселись на ступенях, разломали батон, вытряхнули на хлеб из флакона капли вкуснющего соуса. Зажевали, заурчали от аппетита. Пошла по рукам бутылка с водой.

– А стакан где? – сказал Кустик.

– Из горлышка не можешь, что ли? – возмутилась Женька. – Тут заразных нету.

– А вот как раз и есть! Кто-то у нас на болезни жалуется! «Кха-кха»…

– Балда! – взвинтилась Тина. – Это же простуда, а не инфекция!

– А вчера говорила, что горло болит. Вдруг ангина? Или дифтерит!

– Сам ты дифтерит! У меня прививка!

– Ну, тогда скарлатина. Тоже зараза…

– Сам зараза… Пожалуйста, я буду пить последняя. – И правда, взяла бутылку после всех.

– Ничего себе, – язвительно заметил Кустик. – Тут еще почти половина. А после подозрительной инфекции кто будет пить?

– Я буду, – сказал Шурка. – Чтобы не пропала водичка.

– Не пропадет. Мы ее вот так! – Тина остатки воды ловко выплеснула на косматую пегую голову. Кустик взвизгнул, кувыркнулся с крыльца.

– Ладно, Тинища! За это я сочиню про тебя поэму!

– Только посмей!

Кустик опять повис на турнике. Покачался вниз головой. Громко сообщил:

– Готово! Слушайте…

Тина, Тина-скарлатина,

Утопилась у плотины…

– Подождите, сейчас допридумываю… А, вот!

Там дежурит водяной,

Будешь ты его женой…

Наступила тишина. Жаркая летняя тишина с жужжанием шмеля. Жужжание было угрожающим.

– Ну, все, – выдохнула наконец Тина. И оглянулась на ребят. – Все, да?

Платон пожал плечами. Ник хихикнул. Женька сказала Шурке, но громко, чтобы слышал и Кустик:

– Терпение кончилось. Будем сейчас его опять перевоспитывать.

– Как? – с опаской спросил Шурка.

– Щекоталками. Он только этого и боится. Думаешь, почему он в таких штанах ходит? Это чтобы, когда мы на Буграх, его трава под коленками не щекотала…

– А пуще всего этот пакостник верещит, когда его под ребрышками, – ласково и зловеще сообщила Тина. – А ну, иди сюда, юный талант…

Кустик уже не висел, а сидел под турником, раскинув ноги. При последних словах он встал на четвереньки и – как с низкого старта – рванул к калитке.

– Стой немедленно! – Голос Тины прозвенел с неожиданной командирской силой. Кустик замер, как приколотый к месту булавкой. Нерешительно посмотрел через плечо.

– Ну чего…

– Константин, ступай сюда, – железно произнесла Тина.

– Ну чего… – Он потоптался и… побрел к сидящим на ступенях. С дурашливым покаянием на лице. На полпути остановился, затеребил свои твердые, как жесть, штаны. – Я это… больше не буду…

– Что ты не будешь, злодей? – сказала Женька (и опять посмотрела на Шурку).

– Ну, это… сочинять про Тину-скарлатину… Ай! – Он кинулся прочь, но девчонки двумя скачками догнали его и повели к крыльцу. Он слегка упирался, но, видать, ослабел от дурных предчувствий.

Конечно, это была игра. Или почти игра. По всему понятно, что давняя, с привычными уже правилами. Каждый знал свою роль.

– Стой, как пришитый, – велела Тина. – Вздумаешь удирать, хуже будет.

Кустик скорбно посопел:

– Куда уж хуже-то…

Женька спросила у всех:

– Сколько сегодня дразнилок у него на счету?

– У-у… – безжалостно сказал Платон.

Тина тряхнула несчастного подсудимого за локоть:

– Сколько тебе положено щекоталок, а? Говори сам!

– Ни одной… Ну, одна. Ладно, одна!

– Шесть, – хладнокровно сообщил Ник. – Не меньше, если считать с утра.

– Правильно. – Женька деловито насупилась. – Сделай-ка, Ник, из травинок кисточку. Пушистенькую…

– Лучше ты его косой. Волосатые щекоталки он «любит» больше всего…

– Спасите… – шепотом сказал Кустик и округлившимися глазами глянул на Шурку.

Шурка ощутил сладковатое замирание. Щекотки он почти не боялся. И если бы не по Кустику, а по нему прошелся растрепанный кончик Женькиной косы, это было бы… Стыдно признаться даже себе, но это было бы счастье. Ласковое, пушистое…

И он не выдержал. Он как бы включился в игру!

– Стойте! Может, его все-таки помиловать?

– Еще чего! – возмутилась Тина.

«Вот и отлично!»

– Тогда… давайте я вместо него! Возьму на себя его грехи!

– С какой это стати? – удивился Ник.

– Так… из гуманных соображений! Из человеколюбия!

– Нелогично, – сказал Платон. – Виноват один, а отдуваться будет другой.

– Ну… я, наверно, тоже виноват! Наверно, он сочинял, чтобы своим талантом перед новым знакомым похвастаться…

– «И все засмеялись»! – крикнул Ник. И правда все засмеялись, даже Кустик фыркнул.

Хорошо хоть, что никто не догадался о настоящей причине, все решили, что Шурка просто жалеет Кустика… Впрочем, Женька, возможно, о чем-то и догадалась. Быстро отвела глаза и взглядом бабы Яги уперлась в несчастную жертву. Сжала в пальцах конец косы, нацелилась.

– Ну-ка, где там у нас ребрышки? Подыми рубашку…

«Ох, и мне ведь пришлось бы подымать!» – запоздало ужаснулся Шурка. А Кустик пискнул, присел и по-заячьи бросился через двор. Все (кроме Шурки) с веселыми воплями – за ним.

Кустик забежал под навес, там запнулся, полетел вперед и упал животом поперек плахи с кроссовкой на чугунной «ноге». И замер.

– С тобой все в порядке? – нерешительно спросил Платон.

– Увидимся позже, – мрачно ответствовал пойманный беглец.

– Не позже, а сейчас… – Тина злорадно поддернула рукава свитера.

– Я умер! – заявил Кустик.

– Сейчас оживешь. – Женька бесцеремонно задрала на нем рубаху.

– Ой! Пощады! Платон!..

– Поэты всегда страдают за свой талант, – сообщил образованный Платон. – Сама судьба привела тебя на плаху.

– Ой!.. Постойте! Предсмертные стихи…

Преступник по воле Аллаха

Вниз пузом свалился на плаху…

– Вот! Я сам про себя сочинил дразнилку! Вы должны меня помиловать… Женечка, ты же добрая. Ты… Ай! – Это Женька светлой кисточкой косы тронула его незагорелый ребристый бок. А Тина ухватила несчастного за плечи. – Ой, не надо! Спасите!!

И Кустика спасли. Силы природы. В стремительно потемневшем воздухе сверкнуло, грохнуло, и ударил по двору появившийся из-за крыши ливень.

Кустик взвинтился и с радостным воплем вырвался из-под навеса.

Он плясал под тугими струями, свободный, неуязвимый и счастливый.

– Теперь не поймаете! Ага! Вы так не можете!..

– Можем! Ура! – Ник тоже бросился под ливень. Ловить Кустика не стал, а заплясал рядом. Потом прошелся колесом.

– Да здравствует стихия! – И Платон кинулся из-под крыши. При этом успел ухватить под навесом полуспущенный волейбольный мяч.

Вмиг все трое стали мокрыми насквозь. И мяч. Они швыряли его друг другу, орали что-то неразборчивое и хохотали.

Женька искрящимися глазами посмотрела на Шурку. И протянула ему руку. И после этого он сделался готовым не то что под дождь, а под картечь.

Держась за руки, они выпрыгнули под хлесткие шквалы, под струи, которые в первый миг показались холодными. Но только в первый миг. И тоже запрыгали в языческой пляске и завизжали от жутковатого веселья. И ловили мягкий набухший мяч и швыряли его друг другу…

А Тина смотрела на них из-под крыши, пряча зависть под старательной маской осуждения.

Наконец, запыхавшись и наглотавшись воды, вернулись под навес. Кустик бросил в Тину намокший мяч – но так, чтобы не попасть.

– Дурни, – сказала Тина. – Хотя бы разделись сначала…

– Это и сейчас не поздно. Сушитесь, мальчики… – И Женька по дощатой лесенке убежала на сеновал.

Платон и Ник скинули анголки, развесили одежду на протянутом под крышей бельевом шнуре. Кустик, шипя сквозь зубы, вылезал из своих доспехов. Шурка тоже выбрался из рубашки и штанов. И мысленно сказал бабе Дусе спасибо за свои новые, синие, с белым пояском и кармашком плавки…

Сверху шумно упала свернутая старая палатка. На нее – серое полосатое одеяло (прожженное с краю). Видимо, на сеновале был целый склад: наверно, для летних ночлегов.

Кустик ухватил одеяло, завернулся в него и по-турецки сел на чурбан. Платон и Ник раскатали палатку, набросили на себя.

– Шурка, иди к нам! Только майку сними, а то бр-р…

Мокрая майка зябко липла к телу. Но Шурка сказал:

– Да ничего, я так… Не холодно…

А ливень все гудел, и за этим гулом сверкало и гремело. Один раз ударило так трескуче – над самой крышей, – что Кустик упал с чурбана. Но тут же сел опять. «И все засмеялись», вздрагивая, подумал Шурка.

Грациозно, как принцесса, спустилась по лестнице Женька с мокрыми распущенными волосами, в синем купальнике. Такое же, как у Кустика, одеяло, словно мантия, волочилось за ней по ступеням. На последней ступени Женька запахнулась в «мантию» и оглядела всех.

– Шурка, а ты чего мерзнешь один? Иди под палатку!

– Да ничего. Я…

– Он стесняется майку снимать, – вдруг объявил проницательный Кустик. – И совершенно зря, здесь все свои…

Платон выбрался из-под палатки. Сказал вполголоса:

– Боишься, что ли, шрам показывать? Брось, не бойся… Ну-ка… – И решительно взялся за мокрый подол. – А то схватишь чахотку, настоящую, не как у Тинки…

Шурке только и осталось зажмуриться и стыдливо поднять руки.

Майка мокрым флагом повисла на веревке. Шурка съежился, обнял себя за плечи. А потом – чтобы уж все скорее кончилось – опустил руки. И голову. Все подошли и тихо дышали, глядя на худую Шуркину грудь.

Шрам был круглый. Словно к груди прижали чайное блюдце со щербатым краем и резко кругнули его, порвав кожу. Внутри окружности кожа была более светлая. И сухая, как наклеенный пергамент. Тонкие ребра сквозь этот пергамент проступали особенно отчетливо.

Ник, волоча палатку, подошел последним. И первым нарушил молчание:

– Ух ты… Больно было?

В его вопросе не звучало ничего, кроме сочувствия к Шуркиной боли. И в глазах у других (и у Женьки!) было только сочувствие. Ни любопытства, ни брезгливости.

– Не больно. Под наркозом же. Я ничего не помню…

– Все равно шов, наверно, потом болел… – Женька вдруг протянула руку, теплым пальцем провела по тонкому красному следу. – Но теперь-то все прошло, да?

– Да… – неуверенно шепнул Шурка, и рыбка в его груди трепыхнулась радостно и благодарно. Шепот никто не услышал за шумом дождя и новым громом.

Кустик опять сел на чурбан с «лапой». Женька – на другой, с тисками. Тина пристроилась к ней. Ник набросил большую, пахнущую сеном палатку на Шурку и Платона, и они сели прямо на землю. Закутались.

И ощутил Шурка такое счастливое спокойствие, такой уют в этой пыльной парусине, рядом с острым горячим плечом Ника, под шумом неугомонной грозы, что подумалось: «Пусть не кончается никогда!» А вот если бы здесь, совсем рядышком, была еще и Женька с ее мокрыми щекочущими волосами… Но Шурка испуганно прогнал эту мысль. Не от того, что застыдился сам себя, а от суеверной боязни: слишком уж о большом счастье помечталось, надо и меру знать…

Опять сверкнуло, и в серебристом свете возникла бабушка Вера Викентьевна. Ну просто, как добрый ангел. Если, конечно, бывают пожилые ангелы в пенсне, в прозрачном плаще и под красным зонтом. И с термосом.

– Я так и знала, что вы мокрые, как мышата во время наводнения…

– Мышата из ушата, – сказал Кустик и нарочно стукнул зубами. – Только Тина суховата…

Вера Викентьевна каждому дала пластмассовый стаканчик и налила горячего какао.

– Моя бабушка – бабушка высшей категории, – гордо сообщил Платон. – Все понимает. В свои молодые годы она тоже любила бегать под дождем.

– Да, – подтвердила Вера Викентьевна. – Но не следует громко говорить о моих детских слабостях.

– Это же хорошая слабость, – сказала Женька. – И не слабость даже, а… наоборот.

Вера Викентьевна оставила термос и удалилась под дождем к дому.

Какао допили. Гром сделался глуше, но дождь шумел неутомимо. Пришло сонное умиротворение.

– Самое время для бесед о таинственном и для космических историй, – размягченно проговорил Платон. – Кустик… а?

– А вот фиг! – решительно отозвался Кустик. Завернулся в одеяло поплотнее и неприступно замер на своем чурбане. Смотрел в потолок.

– Ну, Ку-уст… – протянул Ник.

Кустик молчал, как изваяние Будды.

– Кустичек… – подхалимски произнесла Женька.

– «Кустичек», да? А кто меня щекотал своей драной косой под левым ребром? Жестоко, несправедливо и… это… вероломно!

– Это же для твоей же пользы же, – очень убедительно объяснила Тина. – Для скорейшего перевоспитания.

– Вот сама и рассказывай.

– Но тебе же самому хочется, – проницательно заметил Платон. – Ведь новая история из тебя прямо так и лезет.

– Мало ли что из меня лезет… Вот выпихните эту Скарлатину под дождь, тогда расскажу.

– Ну, Куст, это ты чересчур, – осудил его Платон.

Тина тряхнула загнутыми косичками.

– Хорошо! Я сама! Только свитер сниму…

И потянула вверх пушистый край.

– Ладно уж, сиди, – сказал Кустик поспешно. – А то и правда схватишь какое-нибудь гриппозное воспаление. Обчихаешь нас всех…

Тина снесла уничижительную реплику безропотно. Кустик сейчас явно был хозяином положения. Он повозился на чурбане.

– Здесь мне твердо…

– Иди к нам! – Платон и Ник разом распахнули палатку. И Кустик полез к ребятам, по очереди втыкая в каждого колючие локти и колени. Наконец устроился между Ником и Шуркой. Посопел.

– Ну, значит, так… Вы что-нибудь слышали о планете-бутылке?

Кустика дружно уверили, что ни о чем подобном никто никогда не слыхал.

– Хорошо. Но вы, конечно, знаете, что бесконечное космическое пространство имеет множество удивительных и неизученных свойств?

Оказалось, что это известно всем. Шурке – тем более (правда, он промолчал).

– А то, что в космосе водятся пираты, знаете?

– Знаем, знаем, – нетерпеливо отозвался Ник.

– Ну вот, с пиратов эта история и началась.

Кустик, видать, был рассказчиком от природы. И к тому же опытным. Говорил звонко, отчетливо и такими фразами, будто книжку читал.

– …С пиратов эта история и началась. Один разбойный капитан летал между звездами на фотонном фрегате «Черная Лаперуза». Экипаж прозвал этого капитана Печальный Роджер. Вообще-то пираты обычно любят «Веселых Роджеров», но в данном случае такое имя не годилось – очень уж капитан был мрачный… Как Алевтинин папа, когда та приносит двойку по английскому языку…

Тина и это перенесла молчаливо.

– И чтобы хоть как-то ослабить свою мрачность, Печальный Роджер каждые сутки выпивал по бутылке галактического рома «Вулкан Андромеды». Крепостью в сто тридцать звезд. И выбрасывал пустую бутылку в мусорный люк.

Боцман Кровавая Колбаса говорил капитану, что не надо засорять космос, но капитан посылал боцмана в самую далекую черную дыру и продолжал засорять…

Потом фрегат «Черная Лаперуза» попал в антимир. В антимире все наоборот, поэтому пираты сразу превратились в добрых людей, поселились на мягкой, как подушка, планете Пупушва и стали мирно выращивать космический овощ «лимондара». Больше про них ничего не известно.

А бутылки летели и летели в межзвездной пустоте.

И вот одна из них попала в пространство-линзу…


3. Ищут пришельца | Лето кончится не скоро | 5. Прозрачная планета