home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



10

Насколько помню, случилось это в начале сорок восьмого года. Отчим вернулся откуда-то возбужденный, но трезвый. И сообщил, что он записался в спортивную команду. Мама как раз укладывала малыша Лёку в кроватку. Оглянулась и без лишней дипломатии сказала:

– В твоем-то возрасте?

Отчиму было тогда уже пятьдесят пять лет. Правда, выглядел он крепким, поджарым, а растущий животик прятал под ремнем черного полувоенного костюма.

На мамину реплику отчим не обиделся и снисходительно объяснил, что не собирается бегать, прыгать или выступать на боксерском ринге (хотя в давние годы случалось). Он будет заниматься стрельбой по тарелочкам. На специальном стенде. Там стрелки с двустволками выстраиваются шеренгой перед специальными тумбочками с оружием и по очереди лупят одиночными и двойными выстрелами (дуплетами) по тарелочкам, которые выбрасываются в небо специальными метательными машинками. А что? Во время охоты на уток он, отчим, промахивается редко, за что пользуется среди приятелей заслуженным уважением. С какой стати он будет мазать по летающим мишеням? Ведь получал же призы в юные годы!

Мама сказала «дай-то Бог», но тут же выразила опасение, что независимо от стрелковых удач и неудач заканчиваться состязания будут в забегаловке «Метро» или в другой «американке». Отчим добродушно отверг эти «клеветнические измышления» и начал готовить боеприпасы для первой стрельбы: взвешивать на аптечных весах порох и дробь и набивать картонные патроны двенадцатого калибра…

Надо сказать, что отчим не зря верил в свой успех. После первых же соревнований он явился домой со скромно-загадочным видом.

Мама тем не менее привычно принюхалась и спросила:

– Ну что? «Победила дружба»? – (Уже в те времена была в ходу эта фраза, которой утешали спортсменов-неудачников).

– Отнюдь… – сдержанно отозвался отчим. – То есть дружба, конечно, победила, но и сам я… кое-что… – И вытащил из охотничьей сумки завернутый в газету небольшой хрустальный кубок. Оказалось – приз за третье место. И весь вечер в доме было праздничное настроение. Даже Лёка прыгал в своей младенческой кровати, держась за деревянную решетку, как за корабельный поручень. Мама не сказала ни слова, когда отчим вслед за кубком осторожно достал из сумки (под названием «ягдташ») красноголовую четвертинку…

Вскоре отчим уже носил на своей черной гимнастерке круглый значок с изображением стрелка и зеленой ленточкой третьеразрядника. А потом появился значок с синей ленточкой – второй разряд…

Правда, однажды отчиму сильно не повезло. В траншее под стендом он помогал налаживать машинку-катапульту, и она, заряженная, вдруг сработала и выбросила твердую тарелочку ему в лицо… Много дней потом голова отчима представляла сплошной марлевый кокон. Однако, это не ослабило его спортивного энтузиазма. Он и после занимал в соревнованиях призовые места…

Случалось, я помогал отчиму снаряжать патроны. Взвешивал заряды, вставлял особой машинкой в гильзы капсюли-пистоны, похожие на крохотные зеркальца. Особой острой формочкой вырубал из старых валенок пыжи для пороха. И в награду за старания отчим однажды взял меня с собой на стенд.

Кажется, это произошло летом сорок восьмого, после третьего класса. Я был горд. Но мне хотелось быть на соревнованиях не просто зрителем, а иметь хоть какое-то отношение к команде, за которую выступал отчим. И я «поимел». Отчим присвоил мне звание «активного болельщика» и попросил маму пришить на рукав моей ковбойки нашивку спортивного общества.

Он состоял тогда в обществе «Большевик». Вот парадокс! Человек, немало пострадавший от власти большевиков и совершенно беспартийный, оказался в команде с таким названием! Но, видимо, выбирать не приходилось… Кстати, потом «Большевика» переименовали в «Искру». Видимо, начальство сочло, что слишком партийное имя не годится для спортивного общества. Тем более, что эмблема была не совсем «революционная» – красный флаг с зеленой полосой посередине (на ней и выделялось слово «Большевик»), опоясанный какой-то непонятной окружностью. Эмблему сохранили, но вписали в нее новое название. Но это уже позже, где-то через год…

Впрочем, идеологический смысл нашивки меня ничуть не занимал. Главное, что я стал почти членом команды. Гордо заправил ковбойку в широкие брюки (они были из материи, похожей на мешковину, зато длинные, сшитые по всем правилам), и лихо бросил на плечо ремень игрушечного автомата…

Об этом автомате я уже где-то рассказывал, но придется упомянуть снова – «для связности содержания». После войны на складах оружейных заводов остались, видимо, немалые запасы деревянных прикладов для «пистолетов-пулеметов Шпагина (ППШ)». Теперь уже ненужные. И догадливые люди пустили их на игрушки для мальчишек. Вместо железных стволов и дисков приделывали к прикладам деревянные и продавали это «оружие» (точно помню!) по тридцать рублей. Сумма немалая (по крайней мере для мамы), но и не столь уж большая – самая мелкая порция мороженого, стоила, например, трёшку. Когда я закончил первый класс (как-никак событие!) мама вняла моим мольбам и купила этот ППШ. Конечно, деревянные детали выглядели слишком игрушечно, однако приклад радовал своей подлинностью, и мы с Володькой и Виталиком про очереди палили из укрытий очередями по воображаемым врагам. То есть вертели ручку трещотки.

Вскоре, правда, жестяная трещотка ослабела и стала издавать ржавое повизгиванье. Ствол и диск разболтались. В конце концов я забросил автомат под кушетку и надолго забыл о нем. Вспомнил, когда переезжали на другую квартиру – со Смоленской на Нагорную, поиграл немного и забросил опять. У меня в то время была уже подаренная отчимом берданка (списанная, из охотничьего утиля). Из нее можно было даже стрелять, если вставить укороченный патрон нестандартного двадцать восьмого калибра. Я, впрочем, не стрелял, а вскоре разобрал берданку и сделал из ее затвора пистолет (стальной, похожий на настоящий!). Игрушечный же автомат меня тогда уже, конечно, мало интересовал.

Но теперь, перед походом на стрелковый стенд, я решил, что автомат с настоящим прикладом вполне может служить учебным ружьем. Буду его вскидывать к плечу, целиться в летящие мишени – в общем, набираться опыта. Диск я отломал, а ствол заново приколотил двумя крепкими гвоздями…

На стенде взрослые стрелки одобрили и мое оружие и меня самого. Потому как нашивка! Тут же дали мне прозвище «Большевичок», угостили бутербродами и холодным чаем из большой бутылки.

И началась пальба. Сперва я почти оглох, еле сдерживался, чтобы не зажимать уши. Но постепенно притерпелся. Начал «болеть». Аж подпрыгивал от азарта! Однако не забывал и «тренироваться», что вызывало веселое одобрение у других зрителей.

Отчиму в тот раз везло, он был в прекрасном настроении. И во время обеденного перерыва он рассказал мне, что есть способ подзаработать. От способа этого пахло приключениями…

Стрелковый стенд находился в дальнем конце Сада судостроителей (его еще по старой памяти называли Загородным). Над высокими откосами. Откосы эти был те самые, что в центре города тянулись вдоль Туры, над водой. Потом они все дальше отодвигались от реки, давая место пристанским постройкам, железной дороге, заводским цехам. А еще ниже по течению между рекой и обрывами раскинулось заболоченное пространство – с камышом, осокой и зеркальцами воды. Такое широкое, что Туру за ним было и не разглядеть. Правда, заречный пейзаж выглядел знакомо: с деревнями Парфёново и Новые Юрты, со старыми кладбищами, полями, дорогами, рощицами и дальним синим горизонтом. Но сейчас меня все это не интересовало. Интересным было болото. Потому что именно туда падали тарелочки, уцелевшие после неудачных выстрелов.

Отчим сказал, что пока нет стрельбы, тарелочки можно собирать и потом сдавать «мастеру Боре», которые ведает изготовлением и учетом этих мишеней.

Я скинул сандалии, подвернул выше колен штаны и с тем же азартом, с которым недавно болел за «большевиков», бросился на промысел.

Мазали стрелки нередко. Поэтому черные тарелочки теперь то и дело попадались на глаза. Некоторые косо торчали в камышах и траве, а были и такие, что плавали в лужицах, как приготовленные для мытья блюдца. Я ломился к ним через болотные заросли. К счастью, глубоких трясин там не было.

Такой охотой занимался я не один, были там еще несколько мальчишек. Но все не вредные, не драчливые. Не выхватывали друг у дружки добычу, если успевали к ней одновременно. «Ладно, бери, ты раньше успел…» Честное слово, я потом редко встречал такое миролюбие в мальчишечьем кругу. Один из ребят – рыжий голубоглазый мальчик в тюбетейке – даже подсказал мне: «Большевичок, вон там, в кустике сзади тебя, есть одна. Я еще сверху видел, как она падала…» У меня даже затеплело внутри. «Спасибо…» Не за тарелочку спасибо, а за то, что этот мальчишка – такой

Набрал я тогда не меньше десятка. Конечно, измазался, изрезал осокой ноги, а один раз даже провалился по пояс (бедные мои брюки). Потом нам закричали с откоса, что пора убираться, и мы пошли сдавать трофеи.

Хозяйство «мастера Бори» располагалось в траншее под стрелковой площадкой. Был Боря худым щетинистым парнем с костылями (наверно, инвалид недавней войны). Во время стрельбы он по команде спортсмена («Дай!» – кричал тот) дергал рычаг маленькой катапульты, и тарелочка со свистом летела из амбразуры. А в свободное время Боря штамповал эти тарелочки на особом устройстве. Из жидкой горячей смолы. От нее пахло разогретым асфальтом. Запах знакомый – как раз тем летом начали асфальтировать нашу центральную улицу Республики. Наверно, изготовленных тарелочек не хватало, поэтому Боря охотно принимал у нас выуженные из болота. Лишь бы не было на них дырок и трещин. (Он щелкал по этим блюдцам ногтем, как продавец в посудном магазине). К ребятам Боря относился с пониманием. Говорил: «Сам был пацаном, помню…» И даже разрешал иногда дернуть рычаг катапульты. «Только вмиг после команды, не мешкайте!» Мы не мешкали.

Платил Боря, по нашим понятиям, вполне справедливо – то ли по пятаку, то ли по гривеннику за тарелочку, не помню. По крайней мере, в тот, в первый раз, я ушел от него с весьма отяжелевшим нагрудным карманом ковбойки.

Дома я всю заработанную сумму великодушно предложил маме – как вернушийся с охоты добытчик (и чтобы мама не очень ругала добытчика за перемазанный вид). Но она и не ругала. Вернула мне денежки, налила в таз воды и велела:

– Иди, мойся, чучело…


…Зимой искать тарелочки было легче. Они с маху врезались в глубокий снег, и черные следы падения были хорошо видны по всему заглаженному вьюгами пространству.

Те зимние охоты мне запомнились даже больше, чем летние.

Особенно помню один день январских каникул. Я пошел в Сад судостроителей сам по себе, отчим отправился туда раньше. Дорога теперь была известная: до центра, потом вдоль по всей улице Орджоникидзе, а дальше до сада рукой подать. По пути решил заглянуть на улицу Герцена, к давнему знакомому Пашке Шаклину, он обещал дать мне почитать редкую в ту пору книжку «Собака Баскервилей». Был Пашка семиклассником, я учился в четвертом, разница немалая, но все же приятельские отношения между нами сохранялись. Видимо, по инерции, в память о временах, когда мы были соседями по дому.

Книгу Пашка дал, но разговаривал со мной нехотя и торопливо. Он спешил в школу, к началу городской военной игры. (Тогда такие игры еще не назывались «Зарницей», но, как говорится, «имели место».) Я про эту игру знал. О подготовке к ней было написано в нашей школьной стенгазете (называвшейся, естественно, «За учёбу!», причем фанерную букву «ч» хулиганы-семиклассники иногда выламывали из деревянной газетной рамки). Но четвероклассников «на войну» не брали, маленькие еще. А Пашка готовился и был во всеоружии. Телогрейку подпоясал широким ремнем, солдатскую ушанку украсил картонной кокардой с «армейской» эмблемой своей школы № 25 – синий квадратик, очерченный с двух сторон таким же синим угольником. Было у Пашки и оружие: деревянный ручной пулемет с трескучей вертушкой. Как оглушительно она трещит, Пашка мне продемонстрировал и любовно погладил некрашеный приклад, на котором синел тот же значок, что на шапке. Но тут Пашкин взгляд упал на мой «фабричный» автомат, который, я оставил в уголке у двери.

– Ух ты! Это что за фиговина?

Я тут же объяснил, что «фиговина эта – не игрушка, а учебное оружие, с которым я тренируюсь на стрелковом стенде, «отрабатываю реакцию» (по словам отчима)».

«Всамделишный» вид моего автомата, видать, произвел на Пашку впечатление.

– Слушай, дай мне эту штуку на игру, а?

Что было делать? Получив от Пашки «Собаку Баскервилей», не мог я ему отказать в просьбе.

– Ладно. Только имей в виду… – И я честно предупредил, что трещотка в автомате работает так себе. И показал, как именно. Ржавый вой «стреляльного механизма» Пашку смутил. Он заколебался. Но все же решил:

– Ни фига! Стрелять стану из пулемета, а этот пусть будет для боевого вида…

До Пашкиной школы нам было по пути. Мы вышли на Первомайскую и затопали валенками по спрессованному снегу на досках деревянного тротуара. Доски под снегом поскрипывали. Солнечный морозец тоже поскрипывал и слегка цапал за щеки. Иногда мы с разбега ехали на подшитых подошвах по накатанным ледяным дорожкам. Настроение было подстать погоде.

Но через квартал, у тогдашнего Дома пионеров, я перешел через дорогу, к заиндевелой решетке Городского сада. Потому что Пашку нагнали одноклассники. Когда Пашка оказывался среди ровесников, со мной он делался насмешливым и вредным. Наверно, не хотел, чтобы его заподозрили в дружеских чувствах к малявке. Поэтому я заранее отвалил в сторону.

Через мостовую я видел, как Пашкины соратники рассматривают мой автомат, потом послышалось повизгиванье хлипкой трещотки и язвительные смешки. Семиклассники явно не одобряли это оружие (может, потому, что завидовали). Пашка пожимал плечами и что-то отвечал с веселой небрежностью Мол, я и сам понимаю, что это детсадовская игрушка. Потом он крикнул мне:

– Эй, забирай свою пукалку! Нам она не годится! – Он схватил автомат за ствол и метнул через дорогу, тот запрыгал про укатанному снегу.

Я перелез через штакетник, подобрал свое оскорбленное оружие и увидел, что деревянный ствол изрядно расшатался.

– Сам сперва выпрашивал, а теперь ломаешь, зараза! – крикнул я Пашке.

– Иди, не пикай! – отозвался он.

Тогда я наградил Пашку нехорошим словом, которым называют человека, страдающего расстройством кишечника. Знал, что догнать меня и отобрать книгу он не сумеет, да и не станет опускаться до такой мелкой мести. Он и не стал. Пообещал только издалека, что потом поймает и надает пинков… ну, понятно, по какому месту.

Я, ускорив шаги и оглядываясь, проорал:

– Все равно ваша паршивая школа продует эту игру! А наша займет первое место!

Это я уж так, от бессильной злости. Глупо было рассчитывать, что маленькая семилетка номер десять окажется впереди знаменитой на весь город Двадцать пятой школы. В ответ на мою дурацкую угрозу семиклассники заржали (противно так!)…


предыдущая глава | Пять скачков до горизонта | cледующая глава