home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3

Летом сорок шестого года, когда я перешел во второй класс, мне наконец разрешили бегать босиком. Как всем нормальным пацанам из нашего квартала на улице Герцена.

Истины ради следует сказать, что я в этом квартале уже не был прописан. Весной мы с мамой переехали на Смоленскую улицу, к Артуру Сергеевичу, моему отчиму.

Но освободившаяся комната не досталась чужим людям: в ней поселилась моя старшая сестра. Она оставила в Одессе индустриальный институт и вернулась под родную крышу. Вместе с молодым супругом Колей.

У них – у Людмилы и Николая – обитал я гораздо чаще, чем на Смоленской. Это было удобно во всех отношениях: и просторнее, чем в комнатушке отчима, и школа ближе, и прежние приятели рядом, и вообще все тут привычное, свое.

Одно плохо: воспитание мое теперь шло сразу по двум линиям: с маминой стороны и со стороны старшей сестрицы.

Вот перед ними двоими я и отстаивал свое право «босяцкой жизни». Мама и сестра не сдавались, дружно переходили в контратаки:

– Почему тебе нравится быть похожим на шпану?

– Чего похожего?! – возмущался я. – Шпана ворует и финками дерется!

– Этого еще не хватало! Достаточно того, что ты так выглядишь. На тебя что ни надень, сразу превращаешь в ветошь…

Я действительно «превращал». Потому что женщины то и дело надевали на меня вещички, которые в свое время прислал из Германии отец. Он, видимо, там, вдалеке, не учитывал мое быстрое подрастание, и все эти штанишки с кисточками по бокам и рубашки с перламутровыми пуговицами оказались или маловаты, или только-только на нынешний день. без запаса на вырост. Мама и Людмила старались, чтобы я успел их износить. Ну, и я старался, по-своему. Потому что чересчур аккуратная и к тому же «заграничная» внешность юными жителями улицы Герцена не одобрялась и служила темой для высказываний о «фрицах» и «буржуях».

А если ты босиком – тут уж никаких претензий. Пускай на тебе любые заграничные «шкеры».

Но самое главное – бегать босиком так приятно! Сразу весь такой легонький делаешься, будто по облакам скачешь!

– Это и для здоровья полезно! Дядя Боря говорил!

– Мало ли что скажет дядя Боря! Вот пропорешь ногу да получишь заражение! – Это мама.

– Не получу! Йодом помажу, вот и все!

– Ох, «йодом»! – Это Людмила. – Вчера ладонь тебе я мазала после занозы, ты как верещал!

Я взвивался от негодования:

– Ну что ты так бессовестно врешь! – Людмила, она, конечно, старшая и воспитывает меня, но все же она сестра, а не мама. И я не церемонился в выражениях.

– Вот я и говорю – шпана…

– А ты не ври! Была не заноза, а вот такая щепка! А я не верещал, только ойкнул два раза… три…

– И сейчас опять глаза на мокром месте…

– Потому что все ребята босиком, а мне ничего никогда нельзя… Крепостное право… – Я был подкован в исторических вопросах.

– Мы о тебе же беспокоимся, убеждала мама. – Лето еще только началось, на улице прохладно…

– Ох уж прохладно! Жара как в Африке!

Я не зря сказал про Африку. В соседнем квартале ремонтировали кирпичный дом, привезли много песка, и мы ведерками и коробками натаскали целую кучу к себе на двор, для игры. Песок был сухой и очень теплый от солнца. Мне казалось – такой же песок в Сахаре.

– Вот схватишь воспаление легких, будет тебе жара как в Африке, тридцать девять и пять, – говорила мама. – Забыл, как болел зимой?

Я не забыл. Но это было в холодном феврале, а сейчас – лето. Понимаете – лето! Счастливая пора!

В конце концов я добился своего (точнее, выревел). Уже сдаваясь, Людмила сумрачно предрекла:

– Теперь каждый вечер будет одно и то же: с немытыми ногами в постель.

– Буду мыть! Чеснослово!

– Знаем мы твое слово. Обещал помогать по хозяйству, пол подметать, по воду ходить, а сам…

– Пожалуйста! Хоть сейчас! Пошли на водокачку! – Я с ликующим воплем сбросил у порога сандалии и схватил алюминиевый пятилитровый бидон (ведра были мне еще не под силу).

… Первые «босые» дни – пока еще не огрубели подошвы, не притупились нервы, – впечатления у тебя сладкие и радостные. Этакая свобода и чувство контакта со всей матушкой-планетой. Чуткими ступнями ты ощущаешь прохладные доски только что вымытого крыльца, пористые кирпичи мощеной дорожки, щекотание травы, покалывание мусора на затоптанных дворовых пятачках, рассыпчатую податливость песка, разлетающуюся влагу прогретых лужиц…

Я и на водокачку-то напросился не из-за приступа трудового энтузиазма, а потому что рядом с ней много луж, по которым пробежаться – одна радость.

Итак, с Людмилой и Николаем отправились мы за водой (или все-таки «по воду»? Как правильно?).

Водокачка стояла в трех кварталах от нашего дома, на углу улиц Кирова и Урицкого. Была она такая, каких нынче нигде, наверно, уже не осталось. Целый дом. Точнее, изба. С крыльцом, печной трубой и несколькими окнами над завалинкой. От обычной избы она отличалась тем, что из бревенчатой стены торчали три изогнутые железные трубы. Недалеко от окна. Одна – высоко, вторая – в метре от земли, третья – совсем низко, над тяжелым, сколоченным из плах корытом, которое называлось «колода».

Из большой трубы вода наливалась в бочки (для этого на ней висел дополнительный кожух, похожий на узкое ведро без донышка). Бочки эти хозяева привозили на ручных тележках. А иногда приезжали старые небритые водовозы – как из фильма «Волга-Волга». Их большущие бочки лежали на телегах, которые тащили брюхатые лошаденки.

В нижней части окна был сделан выдвижной ящичек. Кто хотел налить два ведра, бросал в него две копейки. Ящичек уезжал внутрь, и тут же из трубы, которая в метре над землей, начинала бить тугая струя. Подставляй одно ведро, потом другое и уступай место следующему в очереди.

Наполнить бочку на тележке стоило гривенник. Сколько платили водовозы со своими деревянными цистернами, я не знаю. Лошади из колоды пили бесплатно. Возчики в это время смотрели, чтобы мальчишки не дергали из конских хвостов длинные волосы, которые шли на рыболовные лески. Тут были свои правила игры. Если не проявил расторопности, могут огреть хворостиной (кнутами возчики не дрались). Но если успеть вырвать волос и отбежать, гнаться не будут, только погрозят вслед…

Людмила, Николай и я встали в очередь. У Людмилы ведра были на коромысле, у Николая в руках. Я помахивал бидоном и громко стукал по нему коленками…

Очередь была – человек семь. Двигалась неторопливо. Я потоптался рядом с Людмилой. Потом незаметно отошел, побродил по прохладным глубоким лужам (в них отражались облака и я сам, перевернутый). Постоял у колоды и погладил по гнедому боку низкорослую добрую кобылку (возчик покосился, но ничего не сказал). Кобылка благодарно помахала головой, с морды на меня полетели брызги.

Я стал глазеть по сторонам. Улица Кирова была в основном деревянная, одноэтажная, но через дорогу от нас, наискосок, стоял двухэтажный кирпичный дом. Очень красивый, со всякими узорными выступами и окнами с полукруглым верхом. А в окнах с кружевными переплетениями – разноцветные стекла. Я привычно полюбовался этой архитектурной диковинкой и дернул сестру за платье:

– Этот дом – чей?

– Тебе же прекрасно известно, что там музыкальная школа.

Конечно, мне это было известно. Однако я знал и другое: школа там сейчас, а раньше в таких красивых домах жили всякие буржуи. В фельдшерском училище, что недалеко от нашей школы на улице Ленина, обитал, например, богатей по имени Яша Шайчик. Мне про это дядя Боря рассказывал. А были еще дома Панкратьева, Колокольникова и так далее.

– Я спрашиваю, кто здесь до революции жил!

– Никто. Здесь была синагога.

– Чё-о?

– Не «чё», а «что», оставь свой чалдонский выговор…

– Синагога – это еврейский храм, – миролюбиво пояснил Николай. – У христиан – церкви с крестами, у мусульман – мечети с полумесяцами, а у евреев – синагоги с шестиконечными звездами. Видишь, в окнах узор из таких звезд?

Я пригляделся. В самом деле, верхнюю часть каждого окна украшала шестиконечная звезда, сплетенная из деталей рамы. Раньше я не обращал внимания. А теперь этот рисунок сразу напомнил мне одну вещь, очень знакомую. Но… напомнил не только мне. Людмила тут же сказала:

– Ты, кажется, обещал сделать звездочки для ведер. Где они, а?

– Я же не умею делать такие, с шестью концами, – беспомощно буркнул я.

– Речь и не шла о таких, не выкручивайся. Вполне годятся твои «самолетики».

Но я выкрутился:

– Конечно! Я и хотел! Но заноза же воткнулась!

Я загнал щепку в ладонь, как раз когда отрывал дранки от обшитой фанерою задней стены сарая. Именно для этих самых звездочек. Только мастерить я их собирался не для Людмилы, а для себя. Ради замечательной игры!

Делать звездочки-самолетики научил мальчишек дядя Боря. Ребята часто сидели в его проходной комнатушке, он рассказывал им всякие истории, учил мастерить разные самоделки.

Звездочки сплетались из пяти деревянных полосок. Они получались такие же, какие мы привыкли рисовать в тетрадках и на заборах. Прямыми штрихами: раз-два-три-четыре-пять, и получается звезда с пятиугольником посередине. И смастерить такую – не труднее, чем нарисовать.

Переплетенные дранки держались довольно крепко. Но для большей прочности мы связывали концы нитками. Тогда звезду можно было с размаха запускать в воздух. Дядя Боря сказал, что такой игрой он занимался в собственном далеком детстве.

Мой приятель Семка Левитин не поверил:

– До революции таких звёздов не было, они же советские…

Но дядя Боря разъяснил, что пятиконечная звезда – очень древний знак. Его даже волшебники использовали в старинные времена.

Видимо, звездочки в самом деле были малость волшебные. Ну, одно слово – самолетики. От легкого броска они взмывали высоко-высоко и кругами реяли над простором нашего двора. А сделанные наиболее удачно даже возвращались после полета к ногам хозяина. Дядя Боря сказал, что это «эффект бумеранга”.

Взрослые сперва ругались, но потом увидели, что легонькие «самолетики» безопасны для стекол. Успокоились. А вскоре нашли таким звездочкам и свое применение. Приспособили класть их в ведра, чтобы вода не плескалась, когда несут с водокачки. Раньше для этого использовались фанерные диски или крестовины из лучинок, а тут оказалось: драночные звезды лучше всего. И смастерить легко, и «держат» воду отлично.

Людмила все просила; «сделай» да «сделай». А я все обещал да обещал.

– Заноза не помешала тебе смастерить звездочки для себя, – напомнила старшая сестрица.

Она была ужасно дотошная.

– Я же сказал: сделаю!.. Смотри, очередь подходит.

Сперва набрала воды в ведра Людмила. Потом Николай. Я собственноручно опустил в ящичек копейку. И подставил под трубу бидон.

Толстая струя ударила в алюминиевое дно так, что ручка бидона едва не вырвалась из ладони. Посудина загудела и наполнилась моментально. Вода захлестала через край. Брызги окатили меня с ног до головы. Вообще-то в жаркий день это даже приятно. Однако я отскочил и показал окошку с ящичком мокрый кулак.

Дело в том, что за стеклами маячило девчоночье лицо. Круглое, усыпанное крупными, как горох, веснушками. Обычно у окна дежурила пожилая скучная тетка, а сегодня смотрите-ка! Дунька конопатая! Годами не старше меня, а уже какая нахальная! Взяла и забрызгала незнакомого человека!

Она смеялась и смотрела на меня, расплющив о стекло пятнистый нос. Я повертел кулаком – увесисто и обещающе попадись, мол. Девчонка отодвинулась и покапала язык. Но… не просто его высунула, а трубочкой.

Когда язык показывают лопатой («Ы-ы-ы!»), это явная вражда и вызов. А если трубочкой – тут наполовину игра. Вроде бы и дразнилка, и в то же время вопрос: «А ты так умеешь?»

Я умел и тут же продемонстрировал это. Мало того! Я поставил бидон и состроил страшную рожу, оттянув пальцами нижние веки.

– Бэ-э-э…

Девочка удивленно замигала. И конечно, все это наше общение прервала Людмила:

– Ты и здесь ухитряешься вредничать! Зачем дразнишь девочку? Людей задерживаете! Идем…

На прощанье я хотел снова показать конопатой вредине кулак, но ладонь почему-то не сжалась, и я помахал растопыренными пальцами. Можно было понимать как хочешь. И «подожди, поймаю», и «до встречи»…

Весь день мне было радостно. Через груду гнилых опилок я пробрался за дровяной сарай, надрал там от фанеры тонких полосок и сделал пять звездочек – четыре для ведер и одну для игры. Мой «самолетик» оказался замечательным. Летал высоко и после каждого запуска возвращался к моим босым, заляпанным грязными брызгами ногам. Приятели – Семка Левитин, рыжий Толька и Амир Рашидов – завидовали, но без досады, по-хорошему.

Наигравшись «самолетиками», мы погоняли в траве тряпичный мяч, потом сделали из консервных банок фашистский танк и разбомбили его кирпичами… В общем, интересных дел хватило.

А в перерывах среди игр я отходил в сторонку и радовался жизни в одиночку. Всяким мелочам радовался. Приятно было провести ступней по желтой головке одуванчика – мягкая щеточка лепестков так славно щекотала кожу. Хорошо было и потоптаться на шероховатом свежем срезе могучего березового чурбана (соседи у сарая пилили дрова). Или выбраться из оконца на железный навес крыльца и попрыгать на горячих от солнца кровельных листах…

И все это время я ловил себя на ощущении, будто за мной подглядывает – сквозь репейники, или из-за угла, или в щель забора – веснушчатая девчонка. Это и смущало меня, и веселило.


На следующее утро я взял бидон и пошел к водокачке один. И вот удача-то! Народу – никого, а за стеклом опять маячит круглое конопатое лицо.

Я подставил бидон. Большим пальцем показал: лей.

Девчонка встала на подоконник. Она была в куцем, белом с коричневыми листиками платьице. Ее коленки прижались к стеклу, образовав два плоских бледных кружочка. Она открыла форточку и высунула голову с тощими желтыми косицами.

– А деньги?

– Я вчера копейку дал! На полное ведро! А тут всего полведра! Лей за вчерашнее!

– Я вчера полное ведро отмерила! – насмешливо объяснила она.

– А кто тебя просил полное? Через край же вылилось!

– Ничего не знаю. Раз копейка, значит, ведро. А теперь плати снова.

Копейку я из дома не прихватил. Да и не в ней, конечно, дело. Копейка была ценой чисто символической даже по тем временам. Самое дешевое перо для ученической ручки-вставочки стоило, по-моему, пятак, а дешевле этих предметов не было ничего. И мы с конопатой «хозяйкой» водокачки, конечно, играли, хотя и делали вид, что всё всерьез.

– Лей. – сурово потребовал я.

– Ладно уж… – Она прыгнула с подоконника, и в бидон, как вчера, ударила гулкая струя. На этот раз я не прозевал и не дал перелиться через край, отскочил. Девчонка опять высунулась в форточку

– В другой раз приходи с ведром, у нас по полведра не отпускают… Или приноси полкопейки!

Хитрая была. Но я был еще хитрее! Всем известно, что в царское время выпускали денежки в половину копейки. Такая монетка называлась «грош». А были и половинки гроша – полушки. Но мало кто знает теперь, что и в первые годы после революции грошики чеканились тоже. С буквами «СССР» и надписью «Пол-копейки». Потом они стали редкостью, но у меня такая денежка была: лежала в коробке со значками, марками и всякой мелочью.

И я весь день радовался тому, как завтра возьму над «конопатинкой» верх.

И взял. Постоял и очереди позади двух теток, опустил полкопейки в ящичек, увидел девчонкино растерянное лицо и показал ей язык-трубочку. Она смешно подняла маленькие светлые брови и развела руками: ничего, мол, не поделаешь, сдаюсь…

От водокачки я уходил, изображая спиной гордость и торжество. Подавлял желание оглянуться и старался не выгибаться от тяжести.

На следующий день я пришел к водокачке опять с Людмилой и Николаем. И тут мы с девочкой поменялись ролями: виновато разводил руками я – когда опустил копейку: “Извини, но грошика больше нет». Она оценила мое смущение и налила мой бидон аккуратно, без брызг. И я, уходя, впервые помахал ей рукой без всякой «дразнючести». И она помахала за стеклом.

В тот день мой сосед-пятиклассник Лешка Шалимов и его большие приятели взяли меня и рыжего Тольку на свалку завода пластмасс.

Еще недавно это был оборонный завод и делал что-то секретное. А после войны стал выпускать посуду, портсигары, расчески и мелкие игрушки. На свалке, если повезет, можно было найти много чего интересного.

Свалка каскадом пыли, мусора и всякой рухляди спускалась от заводского забора в лог. Мы лазали по склону среди сора, пахнувшего жженым целлулоидом и едкой химией. Горели охотничьим азартом. Не считая кусочков разноцветной пластмассы, каждому достались и «крупные» трофеи. Лешка нашел почти целый портсигар (зеленый, как малахитовая шкатулка), Толька – голову от куклы, а я – желтую (почти золотую) рыбку, склеенную из двух половинок. Длиной в спичку. И очень обрадовался…

Радость мою поубавила старшая сестрица, когда я после свалки появился перед ней «в виде. который не передать словами». Она подвергла меня обработке – сначала словесной, затем санитарной: принялась, как маленького, отмывать в корыте. Процедура была неприятная вдвойне от того, что мне представлялось, будто в окно заглядывает «водокачкина девчонка» и ехидно декламирует строчки из «Мойдодыра». Я уже упоминал, кажется, о своем необузданном воображении в детские годы.

Но все проходит. Прошел и тот кошмарный вечер, и опять наступило утро. Правда, было оно пасмурным и зябким после ночного дождя. Но я снова взял бидон и отправился «на свидание». И снова босиком, несмотря на причитания Людмилы.

Лужи были холодные и ветер сырой, неуютный. Хорошо, что Людмила все же заставила меня надеть суконную курточку. Зато у водокачки мне опять повезло – ни одного человека А «конопатинка» дежурила за окном. Замахала рукой, когда я хотел опустить копейку: не надо, мол.

Я набрал воды. Потом собрался с духом и жестом показал: открой форточку, поговорим. Девочка – тоже движениями рук, но очень понятно – ответила: не велят, холодно.

Я стеснялся говорить громко, так, чтобы слышно было через стекла. В кармане курточки у меня был огрызок синего карандаша. Я подобрал в траве размокшую коробку из-под “Беломора”, нацарапал на левой стороне: «Как тебя зовут?» Сунул записку в ящичек. Он уехал. Девочка прочитала, закивала, убежала в глубь избы. И скоро вернулась. Прижала к стеклу тетрадный листок. На нем крупным почерком первоклассницы были выведены чернильные буквы: «Поля».

Я тоже закивал: понятно. Она пальцем ткнула в меня и сделала вопросительные глаза. Но мне больше не на чем было писать. Я начертил в воздухе: «Славка». Она виновато пожала плечами: не понимаю.

Кричать я по-прежнему стеснялся, особенно свое имя. Показал пальцами: дай листок. Девочка развела руками: не поняла снова. Тогда я решил, что принесу записку завтра. А пока… я нащупал в кармане желтую пластмассовую рыбку. Достал, повертел в пальцах и пустил в колоду. Рыбка плавала на боку, но все равно красиво. Поля расплющила о стекло веснушчатую рожицу. Я достал рыбку, опустил в ящичек. «Это тебе». Поля заулыбалась, взяла подарок в ладошки. Смотрела то на него, то на меня…

Заскрипели колеса, показалась из-за угла кобыла с бочкой на телеге. Я поплескал из колоды на ноги, чтобы смыть нашлепки грязи, одернул курточку, ухватил бидон и уже привычно помахал девочке Поле: «До завтра».

А назавтра я заболел.

Еще с вечера у меня побежало из носа, началось сопение и чихание, а утром распухло горло.

Ох, сколько жалобных, назидательных и укоризненных речей выслушал я по поводу своего упрямства, из-за которого ходил босиком «в такой дикий холод». И обещаний, что этим летом при любой погоде больше не выйду из дома без чулок и ботинок.

– И не вздумай спорить! У тебя наверняка начинается туберкулез!

Я и не спорил. Скорей бы только этот «туберкулез» кончился и меня отпустили на улицу.


Кончилось все через три дня. И я, стуча твердыми ботинками по дощатому тротуару, побежал на улицу Кирова. Была опять прекрасная погода, но душу мне холодило какое-то предчувствие.

Так и есть! Поли в окошке не оказалось, дежурила прежняя пожилая тетушка в клетчатой косынке.

Я потоптался в сторонке, не зная. что делать. Бидон я на этот раз не взял, не было даже причины подходить к крану.

Томился я, наверно, с полчаса. А когда у водокачки не осталось никого, набрался смелости: обошел избу и постучал в дверь.

Женщина в клетчатой косынке открыла сразу. Не удивилась.

– Ты к Полюшке, небось?

– Ага… – Я уперся взглядом в свои ботинки.

Женщина не просто сказала, а поделилась со мной печалью:

– Уехала она. Уехала Полинка-тополинка моя. Домой…

– Куда… домой? – Я поднял глаза.

– В Вагай, к матери своей. Она, мама-то ее, сестра моя младшая, там живет. И в мае, в аккурат после Дня Победы, угодила в больницу. Большая тетка, а с детской хворью, со скарлатиною, бывает же такое… А Полинку куда девать? Вот свекор мой и съездил, привез ее ко мне. Отец-то у их все еще с армии не пришел. С немцами воевал, с японцами воевал, а домой никак не пущают, хотя вроде и воевать больше не с кем.. Вот Полинка и жила с нами, покуда мать в больнице. А вчерась уехала…

– Жалко, – сказал я честно и забоялся, что намокнут глаза

– Ишшо бы не жалко, – согласилась словоохотливая тетка. – Помощница мне была, управлялась как большая… А ты, что ль, тот мальчик, который рыбку ей подарил?

– Ага… – отозвался я сипловато. Опять глядя на ботинки.

– Она все в окошко глядела, думала, что, может, придешь…

– Болел я…

– Конечно, раз болел, какой спрос… Помидорку хочешь?

Я кивнул. Тетка ушла в дом и тут же вынесла упругий алый помидор.

– Ешь, она помытая… Может, соли сыпануть?

– Не, я так. Спасибо… А Поля больше не приедет?

– Кто знает. Разве что с матерью на будущий год… Вот такие, значит, дела…

Я еще раз тихонько сказал спасибо и пошел от водокачки. Потому что с другой стороны уже окликали: «Эй, хозяйка!» И стучали о стекло копейками.

Нельзя сказать, что я очень горевал, Жаль. конечно, да что поделаешь. Хорошо хоть, что успел имя узнать, буду вспоминать иногда. И она меня. Правда, без имени, но все равно. Взглянет на рыбку и вспомнит. Да, небось и полкопеечную денежку прибрала себе на память…

В общем, печаль моя была без горечи. Скрашивал ее и вкусный помидор. (Ранний какой! Наверно, парниковый.) Но доесть сладкий овощ мне было не суждено. Когда от помидора осталось около трети, когда на улице Урицкого навстречу мне вылез из подворотни черный с рыжими подпалинами петух. Большой, гладкий, с развязными манерами.

Видимо, во мне этот куриный предводитель углядел нерешительного интеллигентного мальчика (каковым я и являлся по своей натуре, несмотря на некоторый налет уличных нравов). Он заклокотал, начал мести крылом пыль и боком-боком двинулся на меня.

В другое время я, скорее всего, дал бы деру. Но сейчас… конопатая девчонка все еще будто хитровато наблюдала за мной. И остатком помидора я отважно запустил в пернатого бандита.

Удачно запустил! Вляпал ему по гребню. Разбойник мигом превратился в трусливого петьку и, квохча, как хохлатка на сносях, полез обратно под ворота.

Эта победа еще больше ободрила меня. Но печаль не ушла совсем. Медленной такой и еле слышной мелодией отзывалась в душе.

У себя на дворе я сделал из дранок новый пятиконечный «самолетик» и загадал: если после запуска он вернется ко мне, значит, в будущем году вернется и Поля…

Возможно, звездочка и прилетела бы назад. Но я не рассчитал, пустил слишком сильно. И, не замедлив полета, звездочка на верхнем витке ушла в гущу старого тополя, что рос посреди двора. Скрылась в листьях.

«Ну, что ж…» – подумал я. Сел на крыльцо и стал расшнуровывать ботинки. Людмила покричит, пошумит и в конце концов махнет рукой. Не мучиться же мне, в самом деле, все лето, если жара как в Африке.

…Не знаю, может быть, девочка Поля и приезжала к своей тете в следующем году. Выяснить это я не мог, потому что осенью водокачку снесли. Она стала не нужна. Появились на нескольких перекрестках водонапорные колонки. В том числе и рядом с нашим домом на улице Герцена. Воду можно стало брать совершенно бесплатно. И кроме того, можно было брызгаться там в жаркие дни, если рядом не оказывалось крикливых соседок с коромыслами…


предыдущая глава | Славка с улицы Герцена | cледующая глава