home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Осенние беды

Симка перестал ходить в школу в фуражке. Он и значок снял, носил его теперь в кармане, а то мало ли что. Но лучше не стало. Кочану был нужен тот, кого в классе можно «доводить». И он измывался над Зуйком от души. На переменах давал Симке подзатыльники и жалобно причитал: «Тебе больно, бедненький? Ах, какой нехороший Кочан, обижает маленького…» И делал ему «рыбалку» – то есть наматывал на палец Симкину прядь волос и дергал, словно подсекал клюнувшего на крючок пескаря… Ну и всякие другие штучки вытворял.

Симка утыкался мокрым лицом в парту. Девчонки робко говорили: «Бессовестный ты, Кочетков», а мальчишки толпились вокруг и гоготали. Всё, что делал Кочан, полагалось считать забавным и правильным.

И Юрка Мохтин, как и другие, гоготал и гонял ногами Симкину фуражку. И вслед за остальными лез к нему с подзатыльниками и щипками!

Он-то как мог?

Ведь в августе они были чуть ли не самыми-самыми друзьями. Повстречались у кинотеатра «Спартак», обрадовались друг другу, как месяц назад обрадовались Симка и Негов. Хотя и не дружили раньше, но все же одноклассники. Билетов на «Судьбу барабанщика» в кассе не оказалось, и Мохтин сказал:

– Айда на реку, искупнемся. Вон какая жара!

Август был безоблачным и знойным.

Симка честно признался, что купаться без старших ему не разрешают. Мохтин не стал хихикать (вот, мол, мамино дитя), а предложил:

– Давай забежим к тебе. Может, отпросишься.

И… мама впервые в жизни разрешила пойти Симке на реку без дяди Миши, без старших ребят-соседей, а с таким же мальчишкой, с одноклассником.

– Только купаться у самого берега, слышишь?

Симка поклялся купаться у берега. В конце концов, это понятие такое неточное…

Наступили замечательные дни. Симка с Юркой убегали на берег, к мосту, где было любимое ребячье место. Там стояли перед опорами моста деревянные быки-ледорезы с косыми железными крышами и коваными гребнями. Набултыхаешься в воде до трясучего озноба, заберешься по щелястому ледорезу до верха, вцепишься в гребень, прижмешься пузом и грудью к горячему от солнца железу… Век бы так жил, и больше ничего не надо для счастья!

Мохтин был поглупее, чем Негов, книжек читал мало, разговоров про космос и путешествия не любил, иногда рассказывал довольно противные анекдоты, но в общем-то с ним было весело и просто. Можно болтать о кино, о футболе, о пароходах, что лениво проползали под мостом. Можно играть в крестики-нолики, расчертив на прибрежном песке клетки. На Юркином простодушном лице всегда светилась приятельская улыбка…

И вдруг оказалось, что он такой же, как остальные подпевалы Кочана. Мало того, что не попробовал вступиться, даже словечка не сказал в Симкину защиту (ну, это понятно – боится), но ведь и приставал, издевался так же, как другие!

Однажды Симка выговорил сквозь слезы:

– Мы же с тобой… летом… вместе… а ты…

– Ага! – радостно согласился Мохтин и обвел других мальчишек веселыми глазами, словно приглашал в свидетели. – Купались вместе! И как я тебя, Зуйка дохлого, не утопил?

Дома Симка ничего не говорил. Стыдно было. К тому же у мамы хватало забот, надо было устраивать Андрюшку в ясли и возвращаться на работу. Да и что могла сделать мама? Пойти в школу разбираться? Кочана этим не проймешь, а Симка превратился бы в окончательного труса и ябеду.

Но у всего есть свой конец. И у мучений тоже. Особенно если у того, кого мучают, осталась хоть самая малая капелька смелости и злости.

Однажды Кочан прижал Симку к стене у классной доски и полез к нему в карман.

– У меня деньжонок нету, дай взаймы на сигарету…

Симка слабо трепыхался (денег все равно не было).

– Не дергайся, Зуёчек. А то сниму штанишки, и пойдешь домой с голой ж…

Все, конечно, «гы-гы-гы, ха-ха-ха!». А Кочан тем временем нащупал в Симкином кармашке у пояса значок.

– Не трогай! – взвился Симка.

Но Кочан уже держал колодку значка в немытых пальцах, качал блестящее стеклышко на шелковой нитке.

– Дай сюда! – отчаянно крикнул Симка.

Кочан дал. Но не значок, а кулаком под ребро. Симка подавился воздухом, согнулся. А Кочан сказал назидательно и опять в рифму:

– Зуёк, пососи мой…

В Симке словно сломался стеклянный стерженек: «Длиньк!» И тихо стало до звона в ушах.

«Сколько же можно?»

«Тот мальчик со шхуной «Лисянский» тоже терпел бы без конца?»

Симка, не разгибаясь, ринулся вперед и головой врезал Кочану под дых. Кочан икнул и согнулся пуще Симки. Симка тут же (словно им командовал неизвестно откуда взявшийся тренер) вделал Кочану коленом в подбородок. Затем справа и слева дал ему две крепкие оплеухи.

Кочан все же сумел ответить, врубил Симке под глаз. Искры, боль отчаянная! Но она лишь подхлестнула Симку. Он уперся Кочану в плечи, толкнул назад. Кочан опрокинулся на пол. Симка брякнулся на него верхом, вцепился врагу в волосы и заколотил его башкой об пол.

– Не по правилам! Лежачего не бьют! – тонко завопил над ним Негов.

Правила, да?! А когда все на одного, это по правилам? Симка освобождал всю свою ярость. Колотил, колотил… Кочан ухитрился ударить ему носком ботинка по затылку (опять искры в глазах). Вырвался, бросился к двери. Что-то крикнул и пропал.

Симка встал. Болели затылок, глаз и разбитые об пол колени. Наплевать. Симка поправил пиджачок, поддернул гольфы. Сказал в захлопнувшуюся дверь:

– Изничтожу гада. – И был уверен, что и правда изничтожит.

Кто-то из мальчишек (не самых вредных) уважительно произнес:

– Ну, даёт Зуёк…

Девчонки предлагали пойти умыться, но уже дребезжал звонок на урок. Симка взял чей-то девчоночий платочек, вытер лицо и пошел на свое место.

Пелагея Петровна была слабовата глазами, не заметила встрепанного вида ученика Стеклова и его лиловый фингал.

Клим Негов радостным шепотом сообщил:

– Теперь Кочан будет тебя бить каждый день. Будешь идти в школу, ждать и бояться. Ну, ничего, это даже интересно, хотя и жу-утко…

– Пусть только сунется… – процедил Симка.

– Он тебя убьет, – с удовольствием предсказал Клим.

– Сначала я его убью… И тебя тоже, сука…

Клим ошалело отъехал на самый краешек скамьи.

Кочан не появился в классе до конца уроков. А когда уроки кончились, кто-то из мальчишек услужливо сообщил Симке, что Кочан ждет его недалеко от школьных ворот. От привычного страха в Симке съежился желудок. Но лишь на несколько секунд. Сима снова вспомнил мальчика на берегу. А еще заплясала в голове песенка – та, «ленинградская»:

Говорят, я простая девчонка

Из далекого предместья Мадрида..

«Сейчас я покажу тебе девчонку», – мысленно (а может, и вслух) сказал Симка. И пошел к выходу, махая портфелем.

Кочан и правда ждал его. И не один, а с двумя незнакомыми мальчишками. С точки зрения Кочана, Стеклов повел себя, как явный псих. Он не бросился к спасительной дыре в заборе, он побежал к нему, к Кочану. Все быстрее, быстрее! На полпути бросил в траву портфель, вытянул руки… Кочану не хватило времени осознать, кто к чему. Правда, машинально он успел кулаком двинуть Симку в грудь, но это было все равно что попытаться остановить снаряд промокашкой. Как и вчера, Симка толкнул Кочана ладонями в плечи, тот опрокинулся и снова испытал, что такое сидящий на тебе разъяренный враг.

Те, кто пришел с Кочаном, не стали кидаться на Симку. Вернее, они только оттащили его, и один сказал Кочану:

– Не связывайся. Видишь, он чокнутый.

И Кочан быстро пошел прочь, оглядываясь и обещая поймать Симку завтра. Симка бросился за ним, но его схватили за плечи (не поймешь даже кто). И тоже уговаривали не связываться. А Симка орал вслед:

– Отдавай значок, сволочь! Пришибу! Гад! – И еще такие слова, от которых у него раньше мертвел язык.

Мама ахнула, когда увидела Симку такого помятого, с синяками под глазом и на коленях. Но он сказал, что после уроков играли в футбол, вот он и пострадал малость. И что под глаз ему совершенно случайно заехали на бегу локтем. Мама покачала головой, но поверила. Потому что знала: сын ее никогда не дерется.

На следующее утро Симка опять пошел в школу в фуражке. В классе сразу подошел к Кочану. Внутри у Симки, подавляя боязливость, звенели жажда справедливости и боевой азарт.

– Принес значок?!

– А вот не хочешь? – Кочан согнутой у живота рукой показал мерзкую фигуру.

Симка размахнулся. Кочан успел первым, дал ему по уху. После такого удара любой нормальный человек схватился бы за голову и заревел. Но Симка уже знал главное правило, необходимое для победы, – нельзя поддаваться боли. И не поддался. И они опять покатились по полу, и сперва Кочан оказался сверху, но получил ногой в нос, откатился, и Симка снова уселся на него. Вцепился.

– Отдавай значок, подлюга… – И опять слова, перед которыми «подлюга» все равно что «мой милый». Хорошо, что мама не слышит…

Кочан выл. Изо рта у него несло табаком и жареными семечками подсолнуха.

Их опять растащили. Симка пообещал, что, если к концу уроков значка не будет, он Кочана пришибет окончательно.

Кочан, видимо, дрогнул. Сила у него, конечно, была, но что она против того, кто в справедливой ярости не боится никаких ударов! К тому же, среди четвертых классов пошел слух, что «этот спятивший Зуёк метелит Кочана, как хочет», и многие собрались после уроков смотреть новый бой. Союзников у Кочана явно поубавилось.

Мохтин подошел к Симке, улыбаясь, как ни в чем не бывало.

– Здорово ты его уделал…

– Заткнись, предательская шкура, – сказал Симка. В нем опять звенело: «Говорят, я простая девчонка из далекого предместья Мадрида…» Песенка была вовсе не боевая (и сам он, конечно, был не девчонка), но нехитрые слова и мотив почему-то поддерживали в Симке злое упрямство.

А Кочан на последний урок не пришел. Ладно! Симка подкараулил его на школьном дворе, у дощатой уборной.

– Принес значок?

– Иди ты на… – сказал Кочан очень неуверенно.

На этот раз их растащил физрук Валерий Григорьевич. Симку отнес в сторону за воротник одной рукой, а Кочана крепко взял за плечо.

– Ты, Кочетков, это самое… офонарел? Никого не нашел покрупнее, чтобы силу показывать?

– Чё «Кочетков»?! Чё «Кочетков»?! – опять завыл тот. – Он сам кидается! Укушенный какой-то! Я его трогал? Сам лезет первый! Все скажут!

Прихлебатели еще не все покинули Кочана, несколько голосов подтвердили, что «да, Зуёк первый». И тут возникла завуч Агния Борисовна – похожая на крепостную башню в черном крепдешиновом платье и всегда уверенная в своей правоте. Пожелала узнать, что случилось.

Кочан снова заскулил, что виноват не он, а этот «бешеный дурак». И, мало того, он сказал «честное пионерское» и даже поднял в салюте грязные растопыренные пальцы, хотя был без галстука.

– Он мой значок взял! – возвысил Симка голос в защиту справедливости. – Пусть отдаст!

– Какой еще значок?

– Он отобрал! Я принес, а он…

– Что ты кричишь, как на базаре? Незачем носить в школу посторонние предметы. Не знаешь школьных правил?

Школьные правила для завуча, как известно, выше всего.

– Мой значок правилам не мешал. А он залез в карман и…

– Не кричи, я сказала! Разве кулаками решают такие вопросы? Почему не обратился к учительнице?

– Толку то! – вырвалось у Симки, еще не остывшего от боя.

– Что-о?! Где твой дневник?

Тут же кто-то приволок Симкин портфель. Агния Борисовна вытряхнула из него на траву все, что было, взяла дневник и толстой авторучкой (которая всегда была при ней) размашисто начертала про безобразную драку и грубость. И вкатала в конце страницы: «Поведение за неделю – 2».

Надо сказать, что в ту пору даже четверка за поведение была страшной оценкой. А двойка – это вообще немыслимо. Симка обомлел. Но лишь на миг. Ярость продолжала клокотать в нем. Что же это такое? Значит, никакой правды больше нет на свете?! Он рванул из дневника исписанный красными чернилами лист, скомкал, швырнул в траву (уже задним числом ужаснувшись своему поступку)…

Как он оказался в кабинете директора, Симка не помнил. То есть помнил, но смутно. Сперва завуч тащила его за руку, потом в коридоре рявкнула «стой здесь», скрылась за директорской дверью, и Симка слышал через эту дверь ее приглушенные слова: «Совсем распоясались!.. Настоящий бандит!.. Отпетый хам!..» Затем она появилась вновь и рванула Симку за плечо – в кабинет.

Худой и лысый директор Иван Юрьевич сдвинул на лоб очки (блестящие и круглые, как у Норы Аркадьевны). Видимо, немало озадачился, увидев не отпетого бандита и хама, а щуплого четвероклассника в костюмчике европейского фасона и с зареванным лицом.

– Д-да… Это он и есть?

– Представьте себе!

– Д-да… – опять сказал директор. – А где тот, второй… участник конфликта? Будьте добры, доставьте и его.

Завуч недовольно выдвинулась из кабинета.

– Ну, так что случилось-то… Серафим Стеклов? – Иван Юрьевич откинулся к спинке стула. – Только без слез.

– А я уже не могу без слез, – не стесняясь, выдал в ответ Симка. – Потому что довели. Сперва Кочан, а потом…

– Как довели-то? Чем?

Симка всхлипывая, но все же понятно изложил и про фуражку, и как «доводили», и про значок….

– Ну, это понятно. А дневник-то зачем было рвать?

– А зачем… она тоже… Значит, в советской стране никакой справедливости нет?!

– Гм… Будем считать, что пока еще есть. Только… – Он хотел, наверно, сказать: «Только драться все равно не следует». Но тут завуч ввела Кочана.

Директор спросил без предисловий:

– Зачем взял значок у Стеклова?

– А чё! Он сам сперва дал, а потом…

– Не ври. Сегодня после шести ко мне с отцом. А значок немедленно верни.

– У меня нету. Я его… Его у меня…

– Чтобы завтра же принес. А с отцом сегодня, к половине седьмого.

– А мне с мамой, да? – сказал Симка с печалью, но и с легким вызовом. Он понимал, что трюк с дневником ему не простят.

– М-м… да. Но только как-нибудь позже, нельзя всё сразу… Ступайте оба… И не вздумайте больше!

В класс они шли по разным сторонам коридора. Но у двери Симка сказал:

– Завтра не принесешь, глотку перегрызу, гнида… – (Ох, Сима-Сима, слышала бы тебя тетя Нора, которую даже слова «ага» и «чё» заставляли морщиться.)

Кочан плюнул ему под ноги, но как-то неуверенно. И юркнул в класс. А Симка сперва пошел в туалет и умылся…

Маме он ничего не сказал. Когда вызовут, тогда и узнает, а зачем ей расстраиваться раньше срока. Но маму не вызывали. Ни через день, ни через два, ни через неделю. Симка успокоился.

А Кочан значок принес. На следующее утро, как и велел директор.

– На!.. – и кинул Симке под ноги.

Симка не стал изображать слишком гордого, нагнулся и поднял. Только все же сказал при этом:

– Если бы разбил, я бы тебе морду своротил налево…

Кочан не ответил. Его лицо было припухшим, а движения осторожными. Клим Негов, когда Симка сел за парту, доверительно придвинулся и прошептал:

– Папаша его знаешь как лупит? Не ремнем, а резиновой скакалкой. Это в тыщу раз больнее. Не пробовал?

– Сам пробуй, если охота, – буркнул Симка, которому было стыдно слушать про такое. Он даже невесомые подзатыльники получал от мамы не чаще раза в год.

…А про всю эту историю со значком и драками мама все равно узнала. На родительском собрании в конце первой четверти. Пелагея Петровна (которой в общем-то было все равно перед пенсией и которая не помнила, кто прав, а кто виноват) сказала, что вот Стеклов устраивал безобразные драки и чуть не заработал пониженную оценку по поведению за четверть.

Вернувшись, мама взялась за Симку, и пришлось все рассказать. Мама только головой покачивала, а брат Игорь, который приехал в короткий отпуск, усадил Симку рядом на кровать.

– Конечно, ты молодец, что прочистил мозги этому подонку…

Симка вдруг вспомнил Нору Аркадьевну и хмыкнул:

– Это были адекватные меры.

– Ну да… Только вот что. Бывает, что человек, почуял силу и сперва тратит ее на войну за справедливость, а потом начинает применять для своей выгоды. Потому что видит: все его боятся, отпору не дадут…

Симка потерся щекой о рукав Игоревой куртки – казалось, что он нее пахнет охотничьим порохом и тайгой.

– Не, я не буду так.

– Вот и ладно…

Симка потерся опять и опять сказал:

– Я не буду…

Он и правда после всех этих скандалов не стал ни нахальнее, ни храбрее. Ни в какие драки не лез, по-прежнему опасался шпаны на улицах и побаивался засыпать без включенной лампы (хотя не признавался в этом и засыпал). И порой он вздрагивал от отвращения, вспоминая, как терзал Кочана в слепой ярости. Неужели только так, остервенелой силой, можно отстаивать правду?

Четвертый «Б» после осенних каникул соединили снова, в прежнем составе. Пришла из пединститута молодая и славная Ирина Матвеевна, с которой класс зажил душа в душу. Симка опять сидел вместе со Стасиком Юхановым.

Прозвище Зуёк осталось за Симкой на долгие годы. Но теперь оно опять стало не обидным (как при Кочане), а вполне нормальным и даже с налетом флотской лихости.

Кочана Симка видел с той поры только изредка, на переменах. Противно было смотреть на него, и все же Симке нравилось, что Кочан обходит его и в глаза не глядит. И значок свой Симка носил в школе безбоязненно. На лацкане все того же чешского пиджачка. Давно уже пришла слякотная осень, перепадал снег. Пришлось, конечно, влезть в старые школьные брюки, но пиджачок Симка надевал постоянно, хотя тот подходил к мешковатым и залатанным на коленях штанам не больше, чем «фрак дирижера дистрофичному медведю» (по словам Игоря). Все равно! Зато это была постоянная память о летнем путешествии!

Про Нору Аркадьевну Симка ничего не знал. В конце сентября она зашла попрощаться. Сказала, что уезжает в Воронеж к троюродной сестре (видимо, той, с которой встречалась в Ленинграде). Уезжает до весны, а может быть, и на более долгий срок, будет видно. Чмокнула в щеку маму, подержала на руках Андрюшку, погладила по голове Симку и ушла.

А в начале декабря на имя Серафима Стеклова пришел из Воронежа заказной пакет.

В пакете оказались листы с чем-то напечатанным на машинке и два письма в разных конвертах. На одном написано было «Симе», на другом – «Анне Серафимовне Стекловой».

Ну, Симка, понятно, сразу ухватил сшитые проволочными скобками листы. Вот это да! На них была поэма «Мик»!

Значит, тетя Нора ничего не забыла! Позаботилась, перепечатала со старой тетрадки африканскую сказку, которая так заворожила Симку в ленинградскую белую ночь. Симка глазами вцепился в первые строчки…

Сквозь голубую темноту,

Неслышно от куста к кусту

Переползая, словно змей,

Среди трясин, среди камней

Свирепых воинов отряд

Идет – по десятеро в ряд.

Мех леопарда на плечах,

Меч на боку, ружье в руках…

– Ох, Господи! Что же это… – сказала мама у Симки за спиной незнакомым голосом.

Он вздрогнул, обернулся, сразу учуяв беду:

– Что?!

– Вот. Посмотри… – Мама, глядя мимо Симки, протягивала развернутое письмо.

Твердым разборчивым почерком там было написано:

Уважаемая Анна Серафимовна!

Вам пишет родственница Норы Аркадьевны Селяниной. Последние месяцы Нора Аркадьевна жила у нас в Воронеже. С прискорбием должна сообщить Вам, что неделю назад Нора Аркадьевна скончалась, у нее был рак горла.

Незадолго до смерти Нора Аркадьевна просила, чтобы я, когда ее не станет, переслала прилагаемые бумаги и письмо Вашему сыну Серафиму. Теперь я это делаю и прошу принять мои соболезнования.

Вера Николаевна Гревская.

Симка с минуту одеревенело смотрел на письмо неизвестной Веры Николаевны Гревской. Потом непослушными пальцами взял со стола конверт с надписью «Симе».

Это было ее письмо.

Написанное, когда она была еще живая .

Сима, здравствуй!

Та тетрадка оказалась в Воронеже, и я рада, что сумела сделать копию тебе в подарок. Перечитывай иногда и вспоминай ту удивительную ночь.

Надеюсь, ты не забываешь наше путешествие?

Вспоминай почаще маятник Фуко: он свидетельствует, что в мире есть законы, которые сильнее законов человеческих и самого вращения Земли. Они незыблемы. Пусть и совесть твоя будет такой же.

«Мика» старайся не показывать посторонним – сам понимаешь почему. А в крайнем случае, если кто-то ненужный увидит и начнет расспрашивать, скажи, что это подарок от тетушки. Как ты понимаешь, мне уже ничего на свете не грозит.

Вот и все.

Обнимаю тебя.

Тетя Нора.

P.S. А плакать не надо. Ни в коем случае.

Симка не плакал. Мама плакала, а он нет. По крайней мере, при маме. Ночью – другое дело. Но и тогда – не сильно, не взахлеб. Просто он со слезами вспоминал все, что было . Маятник в соборе, парусники, мальчика на берегу и голос тети Норы, когда она читала «Мика». И руку ее – как она трогала его волосы (это была единственная ласка, которую тетя Нора позволяла в отношении Симки).

«Она уезжала прощаться с Москвой и Ленинградом, – понял Симка. – Она уже знала . А меня взяла, чтобы передать мне всеэто . Все, что любила…»

«Может, я напоминал ей брата, когда он был мальчиком, – подумал он еще. А потом: – Но и самогоменя она тоже любила…»

А в голове все вертелась песенка:

Говорят, что назначена свадьба

Капитана бригантины Родриго,

И то, что горделивая невеста

Умна, богата, не мне чета.

Но только пускаюсь я в пляску

И кастаньеты мои стучат,

Вижу, как нежною лаской

Блестит Родриго влюбленный взгляд…

Казалось бы, какое отношение песенка эта имеет ко всему, что случилось. Но Симка вспоминал ее, и становилось легче. Чуть-чуть…

«Наверно, она теперь там же, где Луи, – думал Симка про тетю Нору. – Ну, не в войске Михаила Архистратига, но все равно в небесном царстве…» В те дни и ночи он изо всех сил верил, что это царство есть. Жаль только, что не было жаворонка, чтобы послать его в запредельные небеса…

Симке очень хотелось увидеть тетю Нору во сне, но он не увидел ни разу. А снилось только страшное: про собаку Лайку, которую два года назад запустили на орбиту в запаянном шаре (про это опять недавно вспоминали по радио). Снилось, что он сам эта собака. Симка просыпался с прыгающим сердцем и хватал губами воздух, спешил надышаться. Потом, чтобы успокоиться, вспоминал Мика и Луи.

Он часто перечитывал поэму. Обычно украдкой от мамы. Потому что мама, если видела эти листы, очень тревожилась и говорила, чтобы он не вздумал их никому показывать – она ведь тоже знала, кто такой Гумилев. Симка обещал, что не вздумает…

Один раз Симке приснился зверь с кошачьей головой. Он был не страшный, ростом с котенка и такой же ласковый. Так же мурлыкал. Только гладить его мешали торчащие между ушей колючие рожки…

Лишь через пятнадцать лет Серафиму Стеклову удалось побывать в Воронеже. Веру Николаевну Гревскую он там не нашел, она куда-то неожиданно уехала, не оставив адреса. Не удалось отыскать и могилу тети Норы на старом воронежском кладбище. И Симка осторожно положил букет прямо у ограды.

А еще через несколько лет, когда искусство в фотосалонах достигло высокого уровня, он отнес мастеру ленинградский фотоснимок – их с тетей Норой снял на Дворцовой площади уличный фотограф. На фоне Зимнего дворца, в полный рост.

Оказывается, в старых фотографиях скрыто много неразличимых простым глазом деталей и качеств. Их можно «вытянуть» с помощью специальной техники. И мастер вытянул, увеличив снимок в несколько раз. Стали различимы даже буковки на стеклянном значке!

Серафим Стеклов повесил этот двойной портрет над своим рабочим столом. И теперь в комнате навсегда поселились десятилетний Симка («пиджачок на тросточках»!) и тетя Нора – некрасивая пожилая дама в старомодном платье из темного шелка. Навсегда живые в своем давнем лете пятьдесят девятого года.

Но это случится уже во взрослой Симкиной жизни. А пока такой жизни еще не было. Была зима пятьдесят девятого, а потом шестидесятого года. Следом – бурный, звенящий стеклянными гирляндами сосулек март, апрель с желтой мать-и-мачехой у заборов, май с буйной черемухой. Затем июнь – когда мама с Андрюшкой попали в больницу, а Симка обнаружил в стене за картиной тайник. И день, когда Симка искал отмеченные на таинственной карте места.

А потом, как всегда, пришел вечер…


предыдущая глава | Стеклянные тайны Симки Зуйка | Снова белая ночь