home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Телескоп

Тетрадь с «Миком» несли они, словно тайное донесение через границу, секретный документ. Симка специально надел под ковбойку майку, засунул тетрадь под нее, прямо к голому животу, а ковбойку завязал на животе узлом – для надежности. Мик шел рядом и покачивал в руках красный мяч – будто это была старинная круглая граната, которую можно взорвать, если нападут враги.

Никто не нападал. Но все же к Заовражной улице Симка и Мик снова пошли руслом Туреньки и ее притока – словно скрывая следы.

На середине пути тревожиться надоело. Мик начал дурачиться: бросал далеко вперед мяч и ждал, когда течение принесет его к ногам. Симка похлопывал снятыми башмаками по коленям и мурлыкал:

На далеком севере

Эскимосы бегали…

Мик спросил:

– Это что за песня?

Симка поперхнулся – он был уверен, что поет про себя. Делать нечего, он признался, что напевал песенку «про моржу», и удивился, что Мик ее не знает. Мик захотел узнать.

Симка, сперва запинаясь от неловкости, начал декламировать строчки. А потом осмелел и вторую половину песенки (ту, что придумал во время заплыва) уже пропел. Мик, закидывая голову, рассыпчато смеялся. Последний куплет спели еще раз, уже вдвоем:

Ну и фиг с тобой, моржа,

Ну и пусть ты убежа…

Ну и пусть ты убежа…

Ла-ла-ла…

Дед в этот день был тоже весел и бодр. Он даже казался моложе, чем вчера – подтянутый такой, в белой рубашке под пиджаком, побритый. Словно заранее ждал чего-то хорошего. Мурлыкал под нос и совсем не кашлял.

– Дед, мы тебе принесли… кое-что… – загадочно произнес Мик. И оглянулся на Симку. Тот, задрав подол, выволок мятые листы.

– Вот…

– Что это? – Станислав Львович почесал согнутым мизинцем бровь.

– Гумилев… – пробормотал Симка и почему-то сильно заробел. – Поэма «Мик»… Мы подумали: может быть, вам интересно…

– Ничего себе, «может быть»! Я эту вещь раньше никогда не читал!.. Но откуда она у вас?

– От Норы Аркадьевны, – вздохнул Симка. – Она прислала… в последнем письме.

– Понятно… – Станислав Львович осторожно взял тетрадь в ладони (покачал даже, будто пробуя на вес).

– Но это только почитать, а не насовсем… – виновато сказал Симка.

– Разумеется, разумеется…

– Дед, ты смотри никому ни слова… – строго, словно маленького, предупредил Мик.

Станислав Львович глянул на внука сверху вниз.

– Это ты мне говоришь? – От такого тона и взгляда Симка уменьшился бы в два раза. Но Мик только хихикнул.

– Симка, пошли! Там, наверно, уже высохло…

Закрученная на бревне фанера и правда высохла. Долго вытаскивали кусачками гвозди. Мик при этом чертыхался сквозь зубы, а Симка пыхтел. Снятый фанерный лист слегка развернулся, но было понятно, что при новом скручивании он не окажет сопротивления.

Мик приволок из сарая длинную рейку. Надо было прибить к ней кромки фанеры – сшить трубу. Делали это снова на бревне. Труба сшилась охотно и быстро (Мик умел работать молотком, Симка даже позавидовал). Но тут до обоих работников дошло: чтобы стянуть готовую трубу с бревна, сначала необходимо снять бревно с козел.

Поднатужились. Но, как и вчера, силенок оказалось маловато.

Звать деда Мик не хотел: во-первых, он читает, не следует его отвлекать, а во-вторых, вредно же ему ворочать тяжести…

К счастью, появилась на дворе Алёна. Она была девица крепкая, втроем сняли бревно и поставили торчком. Затем, перебирая руками, стали поднимать трубу – выше, выше и наконец уронили в траву (а заодно и бревно – чуть не на Алёну). Мик с удовольствием постукал по гулкой трубе кулаком.

– Что это вы такое смастерили? – заинтересовалась Алёна.

– Орудие, – сказал Мик.

– Вот мама даст тебе «орудие». Во что штаны превратил за одни сутки…

Штаны, вчера утром сверкавшие белизной, сегодня были серыми и пятнистыми. Как и положено настоящей парусине, побывавшей в штормах.

Мик сказал, что не в штанах счастье. Алёна сказала, что он дурень, и ушла. Она была спокойная и добрая. А Мик в этот момент запоздало сообразил:

– Ох, надо было раньше догадаться! Ведь внутри телескопная труба должна быть черная, чтобы лишний свет не отражался! Я читал…

Симка вспомнил, что и сам читал про это в «Занимательной оптике». Огорчился:

– Теперь то что? Не расклепывать же обратно…

– Можно выкрасить и так. Просунуться туда с кистью…

– А чем красить-то?

– У нас есть банка черной краски. Называется «печной лак». Сохнет очень быстро!

Мик был человек дела. Тут же притащил из сарая жестяную, с черными подтеками банку и кусок мешковины. Тряпку намотал на палку.

– Вот! Будем макать и мазать!

– Мик, давай разденемся, – мудро предложил Симка. – Если перемажемся сами, как-нибудь отмоемся. А штаны и рубахи фиг отстираешь от этого лака.

Они остались в трусиках и принялись за работу. Хватило ума начать не с края, с середины. Мик обмакнул самодельную кисть в банку, вытянул ее вперед, как шпагу, съежил узкие плечи и ринулся в трубу, словно в глотку удава. Симка слышал, как он там возит мешковиной с краской по фанере и поет:

Мы покрасили моржу,

Не вылазя наружу,

Не вылазя наружу

Из тру-бы…

Несколько раз он все же выбирался «наружу», чтобы погрузить в банку «мазилку». И хотя он вылезал задом наперед, можно было подумать, будто он проделал свой путь через покрашенную часть трубы.

Симка всякий раз говорил:

– Давай теперь я…

– Подожди! Ты будешь с другого конца.

Наконец настала Симкина очередь. И он сразу понял, что такая работа – не сахар (и подивился мужеству Мика). Фанера стискивала со всех сторон, локти нельзя было согнуть, палка с пропитанным краской тампоном не слушалась. К тому же печной лак отвратительно вонял. Если бы не стыд перед Миком, Симка плюнул бы на это дело. Но он не плюнул. Как и Мик, раком выбирался из трубы, обмакивал тряпку и нырял снова в черную пасть…

К счастью для Симки краска кончилась и работы на его долю досталось меньше, чем Мику.

Решили, что сгодится и так. Тем более что краски все равно больше не было. Поглядели друг на друга. Мик захихикал, а Симка с грустной ноткой сказал:

– Тебя не надо отмывать. Лучше докрасить окончательно. И получится настоящий черный Мик.

– Лучше тебя выкрасить…

– Меня-то зачем? Это ведь ты Мик , а не я.

– Я не настоящий, – вздохнул Мик.

– Покрасить, и будешь настоящий. Сразу можно в Африку…

– Тогда уж поскорее. От маминой взбучки… Тебе хорошо, мамы дома нет…

– Уж куда как хорошо, – сразу опечалился Симка.

Мик тут же увял:

– Ну, я это… я не так хотел сказать. Сим, не обижайся…

– Да ладно, – великодушно простил его Симка. – Смотри, Станислав Львович идет.

Дед Мика подошел, оглядел «маляров», подбоченился. В его взгляде не было теперь никакого намека на «бельмастость», а было веселое ехидство.

– Жил когда-то в Голландии знаменитый художник Иероним Босх. Страсть как любил живописать сцены ада. Вы бы ему очень пригодились для натуры.

– Зато мы покрасили внутри трубу! – похвастался Мик.

– Понятно. Дело ваше – труба… Стоять и не двигаться. Ждать меня. За попытку к бегству кара будет двойная… – И Станислав Львович удалился.

– Интересно, что за кара? – спросил Мик, пряча за беспечностью тона беспокойство.

Адекватная обстоятельствам, – пожал плечами Симка. И тоже постарался сохранить беззаботный вид.

Станислав Львович вернулся с четвертинкой и куском ваты. Уловив брошенный на четвертинку взгляд Мика, он усмехнулся:

– Это не то, что ты думаешь. Это скипидар.

– Я больше не буду! – изобразил панику Мик (чтобы скрыть панику настоящую).

– Цыц!.. Если будете стоять смирно, щипать не станет. А если попадет под хвост – сами виноваты. Ну-ка…

Дед оттирал их минут пятнадцать. Потом закупорил остатки скипидара комком ваты и скомандовал:

– А теперь брысь на запруду! Смывать все ароматы!

Хорошо, что на запруде никого не оказалось. А то бы их наверняка прогнали за скипидарную вонь. Симка и Мик отмывались долго. А потом еще плескались и бултыхались просто так, для удовольствия. Перекидывались мячом…

Выбрались наконец, отжали на себе трусики, разлеглись на песчаном пятачке. Солнце жарило спины.

Оно стояло высоко, горячее июньское солнце, но время было уже послеобеденное. Это и понятно. Ведь проснулись-то Симка и Мик поздно, а потом, до «телескопных» забот, было еще немало дел. Во-первых, позавтракали пшенной кашей, которую Симка принес от тети Капы в кастрюльке. Затем навестили маму и Андрюшку в больнице. Узнали от мамы, что «теперь уж совсем скоро», и по дороге Симка забеспокоился:

– Мама вернется, а в доме… будто после Куликовской битвы. Знаешь что? Ты иди домой, займись там всякой подготовкой с трубой, а я приду, когда приберусь. Лучше заранее порядок навести, чем в последний момент… – Он не любил, если что-то виснет на душе.

Мик сказал, что приберутся они вдвоем, это будет быстрее в два раза.

Взяли дома канистру и тележку, отправились на колонку. По дороге встретили Фатяню. Такое вот совпадение – он попадался на пути чуть ли не каждый день, будто по заказу!

– Ну, как? – спросил Симка по-приятельски.

– Зачислили. Куда надо…

– Нашими стараниями! – Симка выставил вверх палец с бледным следом чернил. – Мик, тоже покажи.

Показал и Мик.

Фатяня сказал с серьезностью:

– Вы, парни, молотки. Не забуду. С меня магарыч.

– А это что? – не понял Мик.

– Это… Ну по-восточному вроде как гонорар. То есть вознаграждение за труды.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Симка. – Палец макнуть что за труд…

Фатяня увесисто пообещал:

– Стану стармехом, буду вас бесплатно возить на своем теплоходе.

Он сходил с Миком и Симкой до колонки, помог довезти канистру, отнес ее по лестнице до самой двери. Потом сбежал по ступеням и окликнул снизу:

– Зуёк, на минутку!..

Скатился вниз и Симка.

– Чего?

Фатяня сказал вполголоса:

– А этот твой Мик, он откуда и кто? Что за пацан? До вчерашнего дня я его не встречал.

– На Заовражной улице живет.

– Видать, вы друзья?

– Ага… то есть да, – машинально сказал Симка и неловко замолчал. Можно ли называться друзьями после такого короткого знакомства?

– Повезло вам… На вас на двоих глядеть хорошо.

– Почему? – скованно сказал Симка.

– А вот… Вы шагаете рядышком, будто один человек, дружно так. Будто на одном моторе… Всегда мне хотелось такого вот дружка, чтобы рядом. Да все как-то… Ладно, удачи вам…

На кухне Мик спросил:

– Почему он зовет тебя так? «Зуёк»?

– Прозвище такое, из-за фуражки. Значит «северный юнга»…

– А-а! Хорошее прозвище.

Но после Мик никогда не звал Симку Зуйком. Это имя оставалось для школы и для улицы…

Да, Мик был человек умелый и работящий. Они лихо вымыли в комнатах и на кухне полы, а потом и посуду – две тарелки, два стакана и ложки. Протерли на столах клеенки, смахнули пыль с подоконников, разложили по местам раскиданные вещи. Мало того, Мик предложил сбегать в лог за цветами. Там вблизи Туреньки были лужайки, где росли крупные, как на лугах, ромашки.

Симка засомневался:

– Мама ведь еще не сегодня…

– Ну и что? Ромашки целую неделю стоят как свежие!

Сбегали, нарвали, поставили в литровую банку. И лишь тогда отправились к Мику – возиться с трубой.

…Пришло время обеда, и сейчас, у запруды, они оба ощутили, что голодные до жути.

– Я готов съесть моржу . В невареном виде, – сказал Симка.

– Если Алёна не даст нам чего-нибудь, я сглодаю трубу, – пообещал Мик.

Алёна дала окрошку и яичницу. А потом еще по кружке молока. Такое молоко с краюхой уже само по себе – целый обед.

Они вывалились из-за стола и, постанывая от сытости, спустились на двор. Конечно, работать не хотелось. Но работать было надо. Мик сказал, что через два-три дня (то есть ночи) Луна «превратится в сплошное новолуние, и тогда фигушки что на ней разглядишь».

– У нее такой характер, я ее знаю…

Луна и сейчас демонстрировала свою готовность «превратиться в новолуние». Она висела над забором среди бела дня, в солнечном небе, и размером была меньше половины.

К счастью, появился Станислав Львович, начал помогать. На ходу придумывал, что как устроить. Одно слово – инженер. Прибил к внутренней стороне у среза трубы несколько брусочков, чтобы закрепить на них объектив. Ручной дрелью просверлил в них дырки, а потом – и в пластмассовой рамке линзы. Отыскал в кладовке несколько болтов с гайками. И вот объектив заблестел на трубе, словно это был настоящий телескоп в обсерватории.

Сложнее обстояло дело с окуляром. Но Станислав Львович и здесь нашел выход. Полукругло опилил и приладил на другом конце трубы кусок доски, просверлил в нем отверстие сантиметров пять шириной. В него вставил отрезок дюралевой трубки от оконного карниза. Иначе бы не хватило фокусного расстояния и нельзя было бы его регулировать.

Мик и Симка всадили в трубку Сонино стеклышко, закрепили бумажными прокладками. А дед в это время заделал кусками картона пустые места рядом с доской.

Вот и все! Можно было испытывать новый астрономический прибор!

Бревно снова положили на козлы, а поперек бревна – телескоп. Решили навести его на Луну. Хотя и бледная, дневная, но все-таки… Однако Луна – то ли от смущения, то ли из вредности – уже спряталась за кромкой забора. Тогда направили объектив на верхушку высоченного тополя, что рос далеко за логом. Сперва ничего не было видно. Но Симка шевелил, шевелил окуляром, и вдруг в обрамлении радужных пятен возник яркий тополиный лист! Будто перед самым носом!

– Смотрите!

Мик посмотрел. Восторженно выдохнул:

– Вот это да… Дед, погляди.

Тот поглядел и покивал:

– Впечатляет. Ночью можно будет, наверно, разглядеть и что-нибудь космическое. Особенно при некоторой доле воображения…

– Дед, еще бы подставку какую-нибудь… – Мик, пританцовывая, смотрел на Станислава Львовича. Дед и на этот раз не подвел.

– Помнится мне, друзья мои, что с давних пор валяется где-то на чердаке оправа от разбитого зеркала. Круглая рама с винтами, чтобы можно было поворачивать. На крепких чугунных лапах… Эй, постойте! Осторожнее на лестнице!

На чердаке было не темно. Свет падал через распахнутую застекленную дверцу и, кроме того, протыкал воздух тонкими лучами из всяких отверстий. Однако по углам все же шевелились мохнатые тени – на то и чердак старинного дома. Пахло рухлядью, сухой землей и опилками.

Мик ворчал:

– Я тут сколько раз лазил, никакой рамы не видел…

– Потому что не искал… Смотри, это не она? – За кривым кованым сундуком Симка разглядел что-то похожее на большую птичью лапу из чугуна.

Потянули. Вытащили. Это и в самом деле оказалась круглая металлическая рама в развилке. Развилка держалась на тяжелой подставке из этих самых «птичьих лап».

Ну будто специально для телескопа!

– Во какой у меня дед, – сказал Мик, словно Станислав Львович нарочно для них добыл где-то эту штуку.

Присели на сундук передохнуть. Симка, трогая локоть со свежей царапиной, сказал наконец о том, что его беспокоило последние два часа:

– Интересно, прочитал твой дедушка «Мика» или нет…

– Конечно, прочитал! За это время можно «Тихий Дон» одолеть.

– Ты читал «Тихий Дон»? – усомнился Симка.

– Нет. Зато видел, какой толстенный.

– А если он прочитал, почему ничего не говорит?

– Некогда было… Сейчас пойдем и спросим.

– Боязно как-то… – признался Симка.

– Почему?!

– Не знаю… – Симка чувствовал себя так, словно он сам сочинил «Мика» и теперь отдал на суд строгому учителю.

– Ничего не боязно. Пошли…

Они стащили по лестнице увесистую подставку. Станислав Львович ждал на дворе, у телескопа.

– Ага! Разыскали!

– Дед! – взял быка за рога Мик. – Ты прочитал то, что дали?

– Странный вопрос. Чем же я, по-твоему, занимался?

– А тогда почему молчишь?

– А чего говорить?.. Гумилев есть Гумилев. Конечно, это не самая известная его вещь, но… своеобразная. У вас небось душа замирала, когда читали. А?

– Замирала… – шепотом сказал Симка.

И Мик не стал отпираться:

– Ага…

– Если бы эту историю изложить прозой, получился бы увлекательный роман приключений. Правда, тогда бы он потерял свою поэтичность…

– Не… не надо роман, – неловко попросил Симка, словно Станислав Львович и правда мог превратить «Мика» в обычную повесть. Вроде «Капитана Сорви-головы»…

– Не надо, значит, не будем, – посмеялся дед Мика. – Ну, давайте подумаем, как эту гаубицу закрепить на станке…

Он же и придумал (пока Мик и Симка старательно скребли в затылках и морщили лбы). Сделал из деревянных обрезков несколько клиньев и загнал их между трубой и чугунным кольцом рамы. Рама эта – литая, с завитками – вращалась в развилке и на подставке «вдоль и поперек». Дед сказал, что такая система называется «карданный подвес». Клинья не прибавили телескопу красоты, но зато трубу можно было поворачивать как угодно. И останавливать в любом положении.

Готовый телескоп решили установить на крыше сарая. Втащили туда широкий чурбак, на него водрузили подставку. Полюбовались в окуляр на окрестности. Все виделось в расплывчатом по краям и перевернутом виде, но все равно душа радовалась.

До ночи укрыли телескоп старой клеенкой, прижали ее края кирпичами. Когда кончали работу, вкатил на мотоцикле Треножкин и заглох посреди двора. Наверно, каприз мотора его разозлил. Треножкин вскинул голову на кадыкастой шее.

– Что за фигню вы там громоздите? – При этом он сказал не «фигню», а покрепче.

– Это у вас фигня на колесах! – отозвался Мик (при этом опять же произнес не «фигня», а бестрепетно повторил слово Треножкина). – А у нас то, что надо…

Треножкин матюгнулся и поволок мотоцикл в свой сарай. А Симка и Мик спустились и пошли к деду. Потому что Симка уговорил Мика: пускай тот попросит Станислава Львовича прочитать стихи «Капитаны». Симке казалось, что в них будет такое же тревожное волшебство, что и в африканской сказке.

Мик без церемоний потребовал с порога:

– Дед, прочитай нам «Капитанов». Симка никогда их не слышал.

Симку съежило от такого нахальства Мика, но Станислав Львович, кажется, не удивился. Хмыкнул, оглядел каждого из приятелей, пригладил седую прическу. Сел на кровать, сделал двумя ладонями жест, словно подгребая к себе мальчишек. И те сели с двух боков – на колючем одеяле, у пропахшего «Беломором» и медицинскими каплями пиджака.

Станислав Львович обнял их за плечи.

– Я Серафиму хочу сказать… Мику-то я уже объяснял. В стихах есть непонятные слова, например «хартии». Это значит «указы», «законы»… Я потом подробно объясню, вы пока не перебивайте…

Он помолчал секунды три и начал глуховато говорить, глядя перед собой:

На полярных морях и на южных,

По изгибам зеленых зыбей,

Меж базальтовых скал и жемчужных

Шелестят паруса кораблей…

Он говорил ровно, ритмично и при этом покачивал Симку и Мика за плечи. И каждое слово отдавалось в Симке, словно звучало в глубине пустого гулкого корабля, за тонкой обшивкой которого шевелится похожая на жидкое зеленое стекло вода…

Наверно, потому, что Симка заранее готовил себя к сказке, стихи и окружали его морской звенящей сказкой.

Пусть безумствует море и хлещет,

Гребни волн поднялись в небеса, —

Ни один пред грозой не трепещет,

Ни один не свернет паруса…

Долго ли Станислав Львович говорил эти стихи, Симка не понял. Время шумело, как ветер в натянутых тросах. Наконец прозвучали заключительные слова – про «охранительный свет маяков», – и Станислав Львович замолчал, последний раз качнув Симку и Мика.

Симка пошевелил плечами, потер щеки, словно убирая с них соленые брызги. Сказал тихо и решительно:

– Я не верю, что он был заговорщиком против красных…

– Вот как? Почему? – Станислав Львович сбоку глянул Симке в лицо. Тот, разглядывая колени с неотскобленными до конца пятнышками печного лака, насупленно объяснил:

– Плохой человек не мог написать такие стихи…

– Логично… А ты считаешь, что все, кто не соглашались с красными, были плохие? А кто с белыми – хорошие?

Симка опять шевельнул плечом. Он понимал, что все не так просто. Пример тому – судьба первого маминого мужа, который был отцом Игоря. И многих-многих тысяч невиноватых, которых сажали и расстреливали. Про такие дела говорил Хрущев на знаменитом партийном съезде. Это ведь творили те, кто себя тоже называл красными. Но они были не настоящие революционеры, а пробравшиеся к власти после Гражданской войны преступники. А настоящих пересажали или перестреляли… Такая, по крайней мере, была в ту пору в голове у Симки «историческая схема».

Станислав Львович мимо Мика дотянулся до подушки, под которой лежала пачка «Беломора». Сказал внуку:

– Я только две затяжки, не скрипи…

Чиркнул спичкой, затянулся, пустив к окну дымную струю.

– На свете многое перепутано, братцы вы мои. В том числе и размалевка эта: белые, красные… Колчак был знаменитым полярным исследователем и талантливым минным специалистом, который ох как насолил в Первую мировую немцам. А теперь он злодей, зверь, враг трудового народа…

Симкины плечи затвердели.

– Моего дедушку колчаковцы чуть не замучили. Они его пытали за то, что помогал красным. Он был начальник станции…

Станислав Львович качнулся (Симка понял – он кивнул).

– Бывало такое… Но не исключено, что в ту же пору на соседней станции красные расправлялись с другим начальником. За то, что помогал белым. Я знаю, сам был в красной разведке… Причем оба начальника выполняли свой долг, не давали разрушить пути и пропускали по ним эшелоны… А те, кто с них сдирал шкуры, считали, что воюют за народное счастье. С двух сторон… Ты, Серафим, слышал про лейтенанта Шмидта? Мик-то слышал, я знаю…

– Конечно! Я читал… А в Ленинграде набережная Лейтенанта Шмидта есть, у нее стоят баркентины. Парусники…

– Ну вот… А у Шмидта был сын, Женя. В девятьсот пятом году ему исполнилось чуть больше, чем сейчас вам. Женя и отец вместе были на восставшем крейсере «Очакове», оба бросились в ледяную воду, когда крейсер раскалился от огня, обоих их тогда арестовали. Но Шмидта расстреляли, а сына отпустили. В то время еще не принято было расстреливать малолеток. Если в толпе, на площади, как девятого января, это другое дело. Но осудить на смерть мальчишку за то, что был рядом с отцом, никто бы в ту пору не решился. Это уж потом рука не дрогнула расстрелять мальчугана-царевича со всей семьей… Ну, вот… Казалось бы, Жене Шмидту в семнадцатом году, когда случилась революция, самая дорога была в красные ряды. А он ушел к Врангелю. Был у него офицером, сапером…

– Почему?! – вскинул лицо Симка.

– Вот именно – почему? Видать, показалось ему, что у красных какая-то не такая правда, за которую погиб отец… Кстати, Петра Петровича Шмидта и трех матросов после казни закопали на острове Березань, а когда не стало царя, похоронили заново, с почестями, в Севастополе. И не красные перевезли туда их тела, а по приказу Колчака. Он тогда командовал Черноморским флотом… Запутанные дела, не так ли?.. Ну, это разговор у нас с вами личный, не для посторонних. Ты, Серафим, надеюсь, не будешь ни с кем делиться, о чем тут болтал старик Краевский? Хотя мне на старости лет бояться уже нечего…

– Я никому… – с полным пониманием пообещал Симка. – А про сына Шмидта… это всё вы откуда знаете?

– Да отовсюду понемногу. Как говорится, просачивается информация. И… – Он быстро взглянул на внука. (А тот опять вертел на пальце мяч, словно давал понять: рассказывай, что хочешь, я не против.) – По правде говоря, знаю это еще и от друга своего, Женьки Монахова. Он встречался со своим тезкой, с Женей Шмидтом, когда тоже был у Врангеля… Да, братец мой Серафим, так вот вышло. Оба мы старались выполнять свою клятву, что будем жить для счастья людей. И оказались по разные стороны фронта…

– Как же это? – пробормотал Симка.

– А довольно просто. Женька был в Москве, когда красные схлестнулись с юнкерами, открыли огонь из орудий по Кремлю. Не выдержало Женькино сердце – как это снарядами по русской святыне! И ушел он в студенческую дружину, которая помогала юнкерам… А когда красные взяли верх, удалось ему выбраться из Москвы и уйти на юг. Ну а там как у многих. Был уверен, что дерется за Россию против варваров… А я в это время за ту же Россию махал шашкой против буржуев и угнетателей народа…

– А… вы потом, значит, виделись, да?

– Не виделись… Но я получил от него в двадцать третьем году письмо. Из Франции. Передал один человек. По почте такие письма не посылали… Женька писал про все, что с ним было. Сообщал, что с отступившими войсками оказался в Турции, потом перебрался в Париж, устроился смотрителем в какой-то археологический музей… Я ответил, отдал письмо курьеру. А потом узнал, что этого человека застрелили при переходе границы…

– А вам… ничего не было за это?

– За что?

– За письмо. Его ведь, наверно, нашли у того, кого убили…

– Не знаю… Если и нашли, то, наверно, не разобрали, чье оно. Я писал печатными буквами и шифром, которым мы с Женькой пользовались в ученические годы. К тому же без подписи и обратного адреса… Обошлось… А вот что с Женькой стало дальше, я совсем уже не ведаю… Хотя…

– Что «хотя»? – быстро спросил Симка.

– Есть у меня кое-какие сведения, что, когда немцы оккупировали Францию, там одной из групп сопротивления командовал русский эмигрант, археолог и сотрудник музея. Друзья звали его Эжен, а партизанская кличка была Мойнэ. Значит «Монах»… Он, не он? Как узнать…

Мик слушал отстраненно и вертел мяч. Он, конечно, эту историю знал раньше.

– Станислав Львович… а можно я еще спрошу? – Симке стало зябко оттого, что надо задать такой вопрос. Но не задать он не мог. Этот вопрос распирал Симку изнутри будто колючими шипами.

– Спрашивай, голубчик, что хочешь. Чего уж там…

– А вот если бы вы на Гражданской войне встретили друг друга… Женька… то есть Евгений Монахов с одной стороны, а вы с другой… Вы бы стали стрелять?

Станислав Львович сказал сразу, как про самое простое:

– Конечно же, нет. Мало того, всячески помогли бы друг другу.

– А как же…

– Что, Серафим, «а как же»?

– Но… ведь, наверно, у вас и у него была присяга…

– Конечно. Та, что мы дали друг другу на берегу. Она была главнее всех других присяг.

– Потому что самая первая, да?

– В том числе и потому… А главное то, что закон дружбы в мире сильнее всех других. Если дружба настоящая… Я ведь говорил: он не меняет направление так же, как ось гироскопа. Или маятник Фуко…

Мик перебросил вертящийся мяч с указательного пальца на мизинец. Станислав Львович вдруг спросил другим, повеселевшим голосом:

– Я еще вчера заметил: что это у вас, друзья мои, пальцы в чернилах? Может, вы тоже давали какую-то клятву? Расписывались мизинцами на тайном документе?

– Не-а! – Мик наконец уронил мяч. – Мы помогали одному парню! Симка, можно рассказать?

И они наперебой, со смехом, поведали, как выручили Фатяню.

Дед почему-то очень обрадовался:

– Вот видите! Есть в мире постоянные, просто незыблемые вещи! Сколько всего на свете переменилось, а приметы как были, так и остались. Мы в училище тоже просили кого-нибудь макать пальцы в чернильницы, когда шли на экзамен. Особенно по закону Божьему и геометрии…


Два Мика | Стеклянные тайны Симки Зуйка | Разноцветные планеты