home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Про жизнь…

Нора Аркадьевна была сестра дяди Саши. А дядя Саша был маминым мужем. Но не Симкиным отцом…

Симкиной маме не везло на мужей (так говорили соседки).

До войны мама жила в городе Горьком. Одна жила, в двухкомнатной родительской квартирке, отца и матери тогда уже не было на свете. Одну комнату сдавала квартирантам, чтобы как-то прокормиться, и училась в пединституте. На втором курсе, в тридцать седьмом году, она вышла замуж за фельдшера городской больницы. Было ей тогда двадцать лет. Стали жить-поживать в своей комнатке в деревянном доме на берегу Волги. Хорошо, но не долго.

Квартирантам-соседям очень хотелось вселиться и во вторую комнату, прибрать к рукам всю квартиру. И они сообщили кудаследует , что молодой фельдшер рассказывает нехорошие анекдоты про советский колхозный строй. Время было такое, что люди вздрагивали по ночам от любого стука в дверь, шла борьба с «врагами народа». Сажали всех подряд, от дворников до маршалов. Конечно, пришли и за маминым мужем. Отправили его в лагеря под Воркуту. А маму – в ссылку. Хорошо, что не на дальний север, а в Турень – хоть и небольшой, но все же город, где жизнь не такая тяжелая, как в глухой деревне. Может быть, пожалели молоденькую женщину, она была на пятом месяце беременности.

Нашлись в Турени добрые люди: отыскали маме угол на краю города, помогали нянчиться с малышом, когда он родился, потом устроили маму на бухгалтерские курсы… Мальчик Игорь, появившийся на свет в Турени в тридцать девятом году, так никогда и не увидел отца. Тот иногда присылал из лагеря письма (видно, режим там был не самый суровый), а когда напала на нас Германия, выпросился на фронт. Бывало, что «не очень виноватых» отпускали тогда из лагерей на войну (конечно, только в наиболее опасные места). В первом же бою рядового Утехина, что был отцом Игоря, ранили, а после госпиталя перевели из пехотного полка в медсанбат – фельдшер же. И вскоре даже дали «кубик» в петлицы, то есть стал он младшим лейтенантом медицинской службы. Но служил недолго, в начале сорок второго года погиб. Не в бою, а просто на дороге, когда перевозили раненых, – снаряд попал в кузов грузовика.

И остались мама и трехлетний Игорь одни на белом свете. Хорошо хоть, что мама считалась теперь не женой «врага народа», а вдовой погибшего командира – одной из тысяч таких же настигнутых бедой женщин. Как маялась, как растила мальчишку, чего рассказывать. Так было со многими… Научилась шить, по вечерам, после своей бухгалтерской работы в конторе сапоговаляльной фабрики (то есть в которой делали валенки), сидела над заказами, перелицовывала довоенные пальто и костюмы, шила из привезенных с фронта гимнастерок и галифе ребячью одежонку. Такая частная работа законом не одобрялась, но смотрели на нее сквозь пальцы (может быть, снова жалели).

Игорек учился хорошо, но был, как говорится, «оторви ухо с глазом». Оно и понятно – без отца-то. И в сорок восьмом году мама вышла за актера местного драмтеатра Виктора Стеклова. Было ей в ту пору около тридцати, но выглядела она молоденькой – маленькая, стройная такая. Многие думали, что Игорь и она – брат и сестра… А Виктор Стеклов актер был не слишком-то известный, на вторых ролях, и по этой причине часто жаловался на судьбу и завистников, предварительно приняв в себя рюмку-другую. Однако ничего, жили. В мае сорок девятого родился Симка. А еще через год актер Стеклов с театральной бригадой отправился на долгие гастроли по городам Сибири и Дальнего Востока. Писал редко и наконец откуда-то из Хабаровского края сообщил, что решил остаться в местном театре, «чтобы коренным образом переломить свою карьеру в нужную сторону». А как переломит – заберет, мол, к себе жену и сына.

«Я тогда сразу почуяла – кончено между нами», – рассказывала мама тете Капе и другим соседкам.

Так и получилось. Года два подряд Стеклов посылал жене и сыну деньги. Не помногу, но довольно регулярно. А потом – как отрезало. Где он, в каком театре (и в театре ли) и живой ли вообще, узнать не удалось, несмотря на все мамины запросы.

– Ну и ладно, – хмуро сказал повзрослевший Игорь. – Переживем. – Отчима он не любил (тот однажды вздумал воспитывать неродного сына ремнем и получил головой под дых).

Симка тоже не горевал, отца он не помнил.

А Игорь рос молодцом. В старших классах оставил «всякие свои фокусы», окончил школу с серебряной медалью, уехал в Свердловск и без труда поступил в Горный институт. Теперь, в шестидесятом году, он получил диплом геолога и сразу ушел в экспедицию по Полярному Уралу – срочно там нужны были специалисты. Не успел даже заехать в Турень… Он и раньше, в студенческие времена, появлялся дома нечасто – где-нибудь на недельку в зимние и летние каникулы. Зато каждый раз это был праздник. Игорь дурачился с Симкой, таскал его на плечах, рассказывал про всякие приключения из жизни геологов, ходил с ним в кино или на пляж под обрывами. И обязательно привозил какой-нибудь подарок: то трехцветный карманный фонарик, то настоящий походный компас, то похожий на золотой самородок осколок медного колчедана. И пел под гитару всякие песни – то студенческие, веселые (просто животик надорвешь), то сдержанно-печальные, вроде той, что в недавнем фильме «Последний дюйм»:

Тяжелым басом гремит фугас…

Когда Игорь появлялся, мама расцветала. А он вертел ее на руках, как девочку, и смеялся:

– Мамуля, ты все молодеешь…

Мама, она если и не молодела, то и не старилась. В пятьдесят восьмом, когда маме было уже сорок, никто не давал ей больше тридцати. Именно в том году она вышла замуж третий раз. Ни Игорь, ни Симка этот мамин шаг не осудили. Одобрили даже.

Дядя Саша был человек жизнерадостный. Этакий курчавый и бородатый крепыш с огоньками дальних странствий в карих глазах. На пять лет младше мамы, но выглядел старше, хотя, конечно, не казался очень пожилым. Он работал в Институте охотничьего хозяйства, часто ездил в командировки по северным районам – то есть был «бродячий человек» вроде Игоря. И деловой! Сумел добиться от своего института отдельной квартиры (у меня жена, и мы ждем ребенка!), хотя мама не могла стать его женой по всем правилам. Для этого ей следовало сначала оформить развод с Симкиным отцом, а тот был неизвестно где (и был ли вообще?). Это требовало ого-го каких хлопот!

Тем не менее квартира в Нагорном переулке была получена, и они втроем – Симка, мама и дядя Саша – перебрались туда из частной комнаты на Профсоюзной улице. Казалось, все теперь будет хорошо!.. Но когда мама была «на четвертом месяце» (дяде Саше очень хотелось сына), охотовед Александр Селянин разбился с самолетом в районе Сургута.

В маленьком «Ан-2» забарахлил мотор, самолет стал планировать, чтобы выбрать в лесном массиве поляну или просеку для посадки, зацепил верхушки сосен, перевернулся и рухнул. Погибли все…

Симка очень жалел дядю Сашу, плакал. Но больше всего он боялся за маму: как она переживет новое горе?

Мама пережила. Даже сдержаннее, чем можно было ожидать. Плакала не очень много, только почти все время молчала. Съездила (хотя врачи и не советовали) в тот поселок, где на местном кладбище похоронили экипаж и пассажиров. Когда вернулась, жалостливая соседка тетя Капа сказала ей:

– Бедная ты бедная, что за судьбинушка у тебя. Опять без мужика.

– Есть у меня мужики. Один с геологами бродяжит, другой вот… – мама за плечи притянула Симку к округлившемуся животу. И скоро будет еще один… – Она была уверена, что родится мальчик.

И родился мальчик. И назвали его Андреем, как хотел того дядя Саша.

Пока дядя Саша был холостой, он жил вместе со своей незамужней старшей сестрой, Норой Аркадьевной. Эта женщина была единственная, кто не одобрял брак Александра Селянина. Может, считала она, что Симкина мама ему не пара. Он-то хотя и «джеклондоновский персонаж», но человек очень культурный, с институтским дипломом, прекрасный музыкант, стихи писал. А в жены выбрал кого? Бухгалтершу со средним образованием, не знающую даже нотной грамоты (и немолодую к тому же)… А возможно, сестра просто ревновала брата к незнакомой женщине. До той поры Нора Аркадьевна многие годы была рядом с Сашей, привыкла с его младенчества заботиться о братишке.

Нет, она не спорила, не показывала открытого недовольства. Но с мамой встречалась редко, разговаривала сухо. На скромной неофициальной свадьбе (вернее, просто вечеринке) сидела молчаливая, прямая, с поджатыми губами. Симка старался не смотреть на нее, а если смотрел, то косо.

Мало того, что казалась она недоброй, была еще и ужасно некрасивой. Худая, нескладно высокая, с длинным помятым лицом и пористым носом-картошкой. На носу кособоко сидели круглые, очень прозрачные очки без оправы. Симке казалось, что эта хрустальная прозрачность ну никак не соответствует Норе Аркадьевне, словно та присвоила очки другого – умного и доброго человека.

За очками видны были птичьи глазки табачного цвета, а над ними щетинились коротенькие рыжеватые брови. На лоб спускалась такая же рыжеватая, нелепая челка, над щеками вздрагивали словно приклеенные к вискам волосяные крендели. Было в этом что-то старомодное… Ну и ладно бы, что старомодное, ладно, что некрасивое! Но зачем она так сквозь сжатые губы разговаривала с мамой!

Впрочем это было сначала. А когда погиб дядя Саша, Нора Аркадьевна стала вести себя по-другому. Мягче. Может быть, оттого, что теперь некого уже было ревновать, а горе у них с мамой сделалось общее. Когда родился Андрюшка, она принялась регулярно заходить к Стекловым, приносила малышу подарки, неловко брала его на руки. А маме предлагала деньги. Мама сперва отказывалась. Однако Нора Аркадьевна сказала:

– Анна Серафимовна, Андрюша мой племянник. Я не только имею право, но просто обязана заботиться о сыне моего брата. Поймите же, у меня никого больше нет… кроме вас… – При этом она вдруг сняла очки и принялась промокать глаза платочком.

Очки упали на половик. Симка поспешно поднял их и положил на табурет рядом с Андрюшкиной кроваткой.

– Спасибо, мой хороший… – шепотом проговорила Нора Аркадьевна.

Симка ушел из комнаты и не слышал, о чем говорили мама и сестра дяди Саши.

Иногда Нора Аркадьевна приносила книги – для Симки.

– Ты ведь любишь читать, не так ли? Мне кажется, эта книжка будет тебе полезна. Постарайся не откладывать, если с первых страниц она покажется не очень интересной.

Симка и не откладывал, не было у него такой привычки. Потому что Игорь как-то посоветовал брату-первокласснику: «Если взялся, дочитывай всякую книгу до конца. Без этого пропадешь и в ученье, и в других делах…» Симка не понял, что за «другие дела», но знал, что старший брат плохого не посоветует.

Надо сказать, что книги, приносимые Норой Аркадьевной, не были скучными. Иногда выглядели пугающе толстыми, но потом оказывались увлекательными. Например, «Легенда об Уленшпигеле», «Мифы Древней Греции» или «Человек, который смеется» – роман французского писателя Виктора Гюго («Виктора Гюго, – торопливо поправила Симку мама, оглянувшись на Нору Аркадьевну. – Ты что, не читал «Гавроша»?).

Особенно толстым оказался «Давид Копперфильд» англичанина Диккенса. Тоже интересный! Правда, вторую половину романа, где речь шла о взрослой жизни, Симка дочитывал без особого увлечения, зато к детским годам Копперфильда возвращался потом не раз. А Нора Аркадьевна однажды обронила:

– Я эту книгу в давние годы перечитала раз пять…

Иногда Нора Аркадьевна и мама спорили о литературе.

Мама любила «простых» поэтов – Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Есенина, Симонова… Нора Аркадьевна с ней снисходительно соглашалась, но тут же называла других, про которых Симка раньше и не слыхал (например, того же Пастернака). Из-за этого Пастернака однажды случился крупный спор про Твардовского.

Мама обмолвилась, что ей нравится «Василий Теркин». Нора Аркадьевна пожала плечом:

– Ну, что же…

– Вы хотите сказать, что это плохая поэма? – слегка взвинченно спросила мама. Опустила в кроватку уснувшего Андрюшку и повернулась к Норе Аркадьевне «всем фронтом».

– Отнюдь. У нее немало достоинств. Прежде всего ее, так сказать, массовость и доступность. Но… у каждого свой вкус. Я не люблю поэзию, которая пахнет кирзовыми сапогами. А кроме того, я не могу простить Твардовскому, что он предал Пастернака.

– Возможно, его вынудили обстоятельства, – осторожно сказала мама.

– Ну разумеется! От стремления приспособиться к обстоятельствам и начинаются все на свете подлости… Кстати, через месяц после своего гнусного письма Борису Леонидовичу Твардовский и компания направили почти такое же Паустовскому. В столь же хамском стиле. По поводу повести «Время больших ожиданий». Этот случай мало известен, потому что письмо не публиковалось. Правда, с Паустовским дело не выгорело, его повесть, которую выкинул «Новый мир», вскоре напечатал другой журнал…

Симка ничего не понимал в этом споре. Но он читал книжку Паустовского «Далекие годы», и она ему очень нравилась. Поэтому он ощутил к Твардовскому нечто вроде хмурого недоверия. Но мама в этот момент сказала:

– Если человек в чем-то случился неправ, не значит, что надо зачеркивать его талант. А кирзовые сапоги… вы же сами знаете, в них воевала вся страна.

– Естественно, – кивнула прической с волосяными калачами Нора Аркадьевна. – Но я не вижу здесь предмета для поэзии… Впрочем, я совершенно не склонна опровергать вашу точку зрения, но позвольте и мне, Анна Серафимовна, остаться со своей…

После этого она сухо попрощалась и ушла.

Теперь Симка был, конечно, опять на маминой стороне и сказал, когда закрылась дверь:

– Какая вредина!

– Не говори глупости, – насупленно отозвалась мама. – Каждый имеет право одних поэтов любить, а других не любить… Нора Аркадьевна замечательная женщина. Ты же ничего про нее не знаешь. В этих самых кирзовых сапогах она в войну прошагала от Москвы до Германии…

И Симка узнал тогда от мамы, что дядя Саша и Нора Аркадьевна ушли на войну в один день, в июле сорок первого года. Оба добровольцами. Брат и сестра надеялись, что им посчастливится воевать вместе. Но военное начальство распорядилось иначе и разбросало их по разным местам. Дядя Саша попал в артиллерийскую разведку, а Нора Аркадьевна сперва была зенитчицей, а потом радисткой в разных штабах и в каком-то спецбатальоне. Однажды попала в плен. Правда, очень скоро ее освободили, и она воевала дальше, получая боевые медали. Но в сорок восьмом году, когда она жила под Москвой, ее арестовали – за то, что когда-то оказалась в недолгом плену! – и выслали в Турень. Хорошо еще, что не посадили, как многих! Брат поехал за ней и стал здесь охотоведом.

Четыре года назад, когда разоблачили культ личности Сталина (который, как стало известно, ни за что сажал в тюрьмы и лагеря миллионы людей), Норе Аркадьевне сказали, что она ни в чем не виновата. Но она уезжать из Турени не стала, решила остаться поближе к северным местам, где ходил с экспедициями ее младший брат Саша.

Симка слушал маму с пониманием. Кое-что о таких делах он знал и раньше. Ведь и отец Игоря до войны пострадал из-за этого самого культа…

На Нору Аркадьевну с той поры Симка смотрел более благосклонно. В ее некрасивости ему стала чудиться даже некоторая симпатичность.

В начале прошлого года Нора Аркадьевна пришла с деловым видом и сказала, что на днях уезжает в Москву и Ленинград. Проведать друзей и повидать любимые места. Недели на две. И, если Анна Серафимовна не возражает, можно было бы взять в поездку Симу. Мальчику для его развития полезно посмотреть на столичные города и памятники культуры.

Мама сперва, конечно, возражала. Ну как же так! Лишних денег нет нисколечко, и она не может допустить, чтобы Нора Аркадьевна брала такие расходы на себя.

Та с достоинством возразила:

– Сима брат Андрюши и, значит, в какой-то степени мой племянник. По-моему, вполне естественно, если я хотя бы раз в жизни позабочусь о нем. И кроме того, Анна Серафимовна, я должна признаться, что в моем плане есть немалая доля эгоизма…

Мама глянула на нее с опаской.

Нора Аркадьевна разъяснила:

– Про Льва Толстого рассказывают, что однажды, собравшись путешествовать по Альпам, он взял в спутники мальчика. Чтобы в пути можно было о ком-то заботиться и меньше тревожиться за себя. Я беру пример с классика…

Мама хотела еще что-то возразить, но увидела умоляющие Симкины глаза и сдалась. В самом деле, когда еще выпадет сыну такая счастливая возможность? Москва, Ленинград… До сих пор он выезжал из Турени только раз – в соседний городок Ялупаевск, с братом Игорем, когда тот ездил навестить приятеля…

Поездка заняла две недели, а запомнилась, будто долгое-долгое путешествие. Из нее Симка привез свой любимый стеклянный значок.

…Именно этот значок он сжимал в кулаке утром, когда проснулся после ночной истории с тайником.

Хотя надо сказать, что ночью Симке снилось не путешествие. И не тайны, связанные с бутылкой и старинным планом города. И не вчерашние приключения с пустотелой линзой и пароходом «Тортила». Ему приснилось (уже не первый раз), что он запущен в космос в наглухо запаянном шаре-спутнике и с отчаянной тоской смотрит в крохотный иллюминатор на далекую голубую Землю. Никогда он не вернется в свою Турень, не увидит маму и Андрюшку! Даже ни единой земной травинки не увидит! Хотя бы сделать напоследок глоток настоящего свежего воздуха, который пахнет прибрежной полынью и влажным песком… Но воздух в железном шаре пахнет почему-то ацетонным клеем и становится все тяжелее, не продохнешь. Скоро конец. Вот так же, наверно, кончала свою жизнь собака Лайка.

Рвануться бы, крикнуть: «Я не хочу! Зачем меня сюда засунули! Не имеете права!» Но это абсолютно бесполезно . Никто не услышит. И к тому же этот спутник все равно не приспособлен к возвращению на Землю. Скоро он войдет «в плотные слои атмосферы» и сгорит, как метеор… Что страшнее: задохнуться или сгореть заживо? Господи, какая тоска!..

Кто-то стучит снаружи по обшивке. Встречные метеориты? Похоже, будто ворона клювом по железной крыше. Живой кто-то… Спутник вдруг делает резкий рывок, в теле исчезает тошнотворная невесомость, вместе со своей круглой тюрьмой Симка падает на что-то упругое, шар подскакивает. В окно ударяет зеленый свет!

Люк откидывается со ржавым скрипом. В него опускает голову Соня. Роняет рыжую панамку.

– Ты живой? Вылезай, пока опять не запустили!

Симка отчаянно рвется наружу, сбивает о край люка колено (как вчера в щели забора). Прыгает в мягкую траву с синей россыпью колокольчиков. Они с Соней хватают друг друга за руки и бегут сквозь эту траву к вырастающему на горизонте городу. Боже, какое счастье…

Прежде всего Симка снова осмотрел бутылку. Со всех сторон и на просвет. Да, она была совершенно пуста. Потом он поизучал старинный план Турени. Затем повторил опыт с большой и маленькой линзами («Получится телескоп? – Получится»!)

Отнес маме с Андрюшкой передачу и узнал, что их выпишут через шесть дней. Ура! (Хотя лучше бы через два или даже завтра.)

И после этого он занялся главным – отправился на разведку в места, отмеченные крестиками на плане.

Увы, разведка не дала ничего интересного.

В том ответвлении лога, где оказался Симка (впервые в жизни), все было обыкновенно. Журчал в осоке ручей – приток Туреньки. Под откосами громоздились в бурьяне мусорные кучи. Пахло разогретым полуденными лучами чертополохом. Поверху тянулись одинаковые серые заборы. Место, обозначенное на плане (который Симка рассматривал, время от времени таинственно вынимая из-под ковбойки), тоже было скрыто забором.

Симка поднялся по откосу, раздвигая плечами репейники. Забор как забор. Щелей не было. Симка прошел шагов двадцать, дощатая ограда повернула под острым углом, Симка оказался в проходе с травянистой тропинкой. Увидел в заборе калитку. Она была приоткрыта. Симка заглянул.

Ну и что? Двор как двор. Деревянный дом с большим нижним этажом и маленьким верхним (называется мезонин). Высокие поленницы. У дальнего сарая два клена, между которыми привязан гамак, в гамаке никого нет. Зато у поленницы возился с мотоциклом дядька в синей майке – стриженый затылок, квадратные голые плечи с татуировкой. Звякал ключами.

Вышла на крыльцо несимпатичная тетка, закричала на мужика: чего он, мол, опять занимается всякой фигней, когда обещал дома переставить на кухне шкаф. Как при такой собачьей жизни ее еще ноги носят (эту тетку то есть)! Дядька, не разгибаясь, сказал в ответ слова, от которых у Симки уши будто обмакнулись в горячие щи. Он попятился… Вздохнул и пошел прочь. То, что он увидел и услышал, было скучно, противно и обыкновенно. И никаких тайн здесь, конечно, давным-давно уже не водилось. Единственное яркое пятнышко застряло в Симкиной памяти: что-то красное, лежащее в гамаке. Будто большой цветок. Но он не успел разглядеть, что это. Да и не все ли равно…

Может быть, отыщется какая-то тайна на берегу, во втором отмеченном крестиком месте?

До того места (с надписью «бес.» на карте) дорога была немалая. Симка успел на ходу поправить настроение от прежней неудачи и мурлыкал песенку про «моржу».

На улице Попова, довольно далеко от дома, его вдруг окликнул Фатяня:

– Эй, Зуёк! Куда прыгаешь?

Косоватая улыбка Фатяни была довольной, и лицо казалось даже слегка округлившимся. Сразу стало ясно, что дела его благополучны. И все же Симка сказал:

– Салют. Как там в училище-то?

– Приняли, елки-палки! Правда прочитали лекцию: если, мол, что не так, то смотри… Но взяли!

– Значит, я не зря старался! – Симка показал согнутый мизинец. Он был уже разбинтован, но с кожи еще не сошел бледный фиолетовый налет.

– Вот спасибо тебе, – пуще прежнего расплылся Фатяня. – А то я даже удивлялся: чего это так гладко все прошло? Значит, с твоей подмогой… Ты, я гляжу, надежный человек.

– Да чего там… – скромно сказал Симка.

Фатяня перестал улыбаться и спросил уже совсем иным тоном:

– А с мамой что? И с братишкой?..

– Обещают выписать в будущий понедельник.

– А пока один хозяйничаешь? С продуктами-то как?

– Соседи кормят.

– Тогда ладно. А если что надо, заходи…

– Ага! – весело сказал Симка. Просто так, из вежливости.

– Ну, бывай…

– Пока…

И они разошлись, как два добрых приятеля.

Встреча с Фатяней показалась Симке доброй приметой. Он облизывал бледно-фиолетовый мизинец и думал, что впереди будет удача.

Но у реки Симку опять ждало разочарование.

Оказалось, та часть берега, где когда-то (если верить шуршащему под рубашкой плану) стояла беседка, сползала в воду. Видимо, давно. Река упорно подмывала откосы и с давней дореволюционной поры успела сглодать несколько прибрежных кварталов. Какая уж тут беседка. Вместо нее неподалеку стоял синий киоск «Мороженое», но у Симки не было двух рублей, чтобы смягчить огорчение.

Стараясь хоть как-то утешить себя, Симка вынул из кармана стеклянный значок и поднес к глазу.

Мир, увиденный сквозь мятый округлый кусочек стекла, сделался изогнутым, расслоившимся на несколько пространств – они таинственно сплелись между собой и украсились радужными пятнами. Наверно, такие миры возникают за волшебными дверьми, которые открываются в сказках…

Симка любил все, что связано с прозрачностью и преломлением лучей. Может, потому, что у него такая была фамилия? В любом осколке стекла, в просвеченном солнцем стакане с водой, в пластике слюды или плексигласа ему всегда чудилась загадка. А иногда там была и память о прошлом.

«Может быть, тотмальчик тоже смотрит сейчас сквозь такой же значок, – подумал Симка. – И вспоминает меня…»

Их встреча была совсем короткой, даже не спросили, как зовут друг друга. Но Симка помнил того мальчишку, как самое главное в том путешествии. Воспоминания о других событиях собирались вокруг этой встречи, словно железные опилки вокруг магнитного полюса. Или наоборот – разбегались от нее, как разбегаются от брошенного камешка круги искрящейся и очень чистой воды…


Тайник за глазастым пнем | Стеклянные тайны Симки Зуйка | Столица