home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ПОВЕСТИ БЕЛКИНА

Сами понимаете, утром я решил, что ведьмы мне приснились. А что оставалось думать? Мне помнилось, что сон был страшноватый, но приятный. Сказочный. А ведьмы теперь, когда сияло солнышко, вспоминались вовсе нестрашными. Даже Степанида казалась чуточку симпатичной.

Я подумал: не рассказать ли маме такой жутковато-волшебный сон? Маме, однако, было некогда. Перед этим она поссорилась с моим отчимом, а теперь воевала с Леськой, который добыл синьку, разрисовал себя и не хотел мыться. Мама дала Леське шлепка, а мне велела вытащить на помойку мусор.

Помойка была на краю лога, тропинка к ней вела через огород. Я вышел и… присох к земле. На плетне висел большой серый мешок.

Страх меня пробил, как ударом тока, от макушки до пяток. Несколько секунд я смотрел на мешок, будто увидел самих ржавых ведьм. Потом я рассмеялся. Потому что дурак я был: мешок наверняка повесила здесь тетя Тася. Вон она возится у коровьей стайки.

– Тетя Тася, здрасте! Это ваш мешок висит на заплоте?

Она выглянула из-под навеса.

– Не мой. Чё это я мешок буду на улице кидать? Чтоб сташшили?.. Нюрин, видать, она завсегда растеряха…

На ослабевших ногах я сходил к помойке, вернулся к дому. На крыльце ласково щурилась от утреннего солнышка Нюра.

– Нюра, это твой мешок там висит?

– Не, Славушка. На кой мне мешок? У меня их ни одного нету, я без приданого живу. – Она засмеялась, сходила в дом, вынесла мне горсточку липких карамелек.

Я машинально взял их, сел на ступеньку и задумался.

Мешок неизвестно чей. На плетень попал неизвестно откуда. Но легче уж предположить, что он выпал из пролетавшего ночью самолета, чем поверить в ржавых ведьм. А скорее всего, его принес зачем-нибудь тети Тасин племянник или достала где-то мама, приготовила под картошку. Но спрашивать никого я больше не стал. В самой глубине души я чувствовал: все откажутся. А так оставалось хоть какое-то реальное объяснение.

Мешок я спрятал под крыльцо. Никто его не хватился. Я полдня ходил по окрестным переулкам, брал у заборов горсти тополиного пуха, прятал под майку. Когда майка надувалась на животе, я относил добычу во двор и складывал в мешок.

Я понимал, что занимаюсь ерундой. Даже перед самим собой было стыдно. И я убеждал себя, что просто играю. Имею я право играть как хочу? Вот и придумал себе сказку про ржавых ведьм.

Но играл я только наполовину. А наполовину собирал тополиный оброк по правде. Потому что боялся. Это так же, как если запинаешься левой ногой. Знаешь, что никакого несчастья не будет и все приметы – чепуха, а все равно незаметно складываешь пальцы замочком…

К обеду мешок наполнился легким, неслежавшимся пухом на четверть. Тут я как-то сразу устал, обругал себя за глупость, заскучал по друзьям-приятелям и отпросился у мамы на улицу Герцена.

Мы с ребятами сходили на Туру и выкупались, потом с компанией из соседнего большого двора погоняли на пустыре мячик. Затем сыграли два раза в мушкетерскую игру “королевские подвески”, и вдруг наступил вечер. И я увидел, что пора домой. И вспомнил, что мешок на три четверти пустой. Опять я выругал себя за дурацкие мысли и боязливость, но… теперь сумерки и время снов были уже близки. И я, вздохнув, подобрал у забора и спрятал под майку несколько горстей пуха – того, что разлетался по окрестным кварталам со старого тополя.

Это мое тайное дело заметил Толька Петров и, конечно, сунулся с вопросом: зачем? Я ничего не мог придумать с ходу и огрызнулся: не суй свой рыжий нос. Это было необдуманно: Толька сразу настроился на кулачный лад. Нас растащил дядя Боря, вовремя вышедший на крыльцо. Он сказал, что честные рыцарские поединки надо устраивать ясным днем, а сейчас уже десятый час. Солнце висело в самом конце улицы большущим красным глобусом. И я направился туда, к этому глобусу. В той стороне была улица Нагорная…


Дома я поужинал и лег спать. То есть не спать, а ждать: случится э т о или нет? Дом неторопливо затихал. За окнами так же не спеша собирались прозрачные, будто марля, июньские сумерки. А я ждал полуночи, ждал со смесью страха и желания. По-прежнему боялся я ведьм, но… жаль, если сказки больше не будет. И зря я, что ли, собирал пух?.. А если ведьмы рассердятся, что мало? Степанида опять заведет свое: “Съедим, да и дело с концом… ” Да ну, чушь все это, не съедят… За такими мыслями я сам не заметил, как оказался на первом этаже сна. Просто понял, что уже сплю. Сказка неслышно звенела в тишине тысячью струн-паутинок. Это звенело во мне ожидание.

Но… звенело, звенело, а дальше – ничего. Часы не появлялись. Сказке чего-то не хватало. От досады мой страх почти исчез. Я встал, будто кто-то посоветовал мне, что делать. Нащупал на столе, среди раскиданных книжек, огрызок синего карандаша и быстро, коряво нарисовал на обоях круг и цифры. И две стрелки: короткая на двенадцати, а длинная – она чуть-чуть не дошла до верхней черты.

И тогда… тогда сказка набрала полную силу. Сидя на кровати, я увидел, как нарисованная длинная стрелка шевельнулась. Я забыл дышать. А стрелка эта тихо двинулась вправо и слилась с другой в одну черту. В ту же секунду я ощутил нервами неслышный стук в дверь…


Все было как вчера. Так же за дверью оказались Настя и Глафира. Так же шли мы через огород к баньке, а в ней мерцал огонек. Я нес на плече тощий мешок с невесомым оброком.

Конечно, Степанида просипела:

– Вот они, нонещние-то, работать им неохота. Ничего не набрал…

– Да ладно, хватит и того, – отозвалась Настя. И добавила непонятно: – Много ль ему надо…

– Ишшо и свалялось, поди, все… Тогда съедим.

Я вздохнул: надоело уже.

Никто меня, конечно, не съел. Сказали, чтобы сел на лавку у окошка и вел себя тихо, “не шебуршался и не мешался”. Из темных углов ведьмы достали прялки – я такую видел у тети Таси. Разделили на три охапки тополиный, пух, привязали к узорчатым лопаткам на подставках, сели, взяли веретена.

Веретена завертелись, запели, как быстрые волчки, из пуха из-под ведьминых пальцев побежала тонкая серебристая нить.

“Вот оно что! Волшебную пряжу делают…” – догадался я.

Веретена жужжали ровно, минуты бежали однообразно, а мне было нисколечко не скучно. Меня завораживал бег серебристых нитей. И от мысли, что я вижу колдовство, опять появилось сладковатое замирание.

Ведьмы негромко запели. Вернее, пела Настя -чисто и хорошо, – а Глафира и Степанида лишь хрипловато подтягивали.

Ночью выйду за околицу,

Огоньки погаснут ясные,

А луна, как желто яблочко,

По зелену небу катится…

Не возьму я злата-серебра,

А возьму я медных грошиков.

Прилетит из леса темного

Птица-филин говорящая.

Клюнет птица-филин денежку,

Медный грошик – будто семечко.

Клюнет раз, другой, а с третьего

Скажет мне слова разумные:

“В тихом доме у околицы

Разбуди мальчонку малого.

Пусть мальчонке будет от роду

Девять лет и девять месяцев.

Сшей обновку ему шелкову,

Награди добром да ласкою.

Будет он тебе помощником,

Для цепей тяжелых ключиком”.

– Ну, чё про нашу песню скажешь? Али совсем плохо поем? – проворчала в углу Степанида.

– А чё сказать? – откликнулся я с некоторым ехидством. – Если скажу, что плохо, так вы сразу: “Съедим! ”

Глафира тихонько закашляла-захихикала. А Настя смотрела серьезно и вопросительно.

Я, конечно, уловил в песне намек. Мне как раз было девять лет и девять месяцев. Но ни обновки, ни особой ласки я пока не видел, поэтому ответил уклончиво:

– Хорошая песня. Только непонятная какая-то. И грустная…

– Ох, батюшки, “грустная”, – забубнила старуха Степанида. – Будто есть нам с чего веселиться-то…

– Кабы кто развеселил, – поддержала ее Глафира. – А то мы только и знаем песни выть… Хоть бы ты, Тополёк, рассказал нам что хорошее.

Она впервые назвала меня так ласково. И я от благодарности сразу сказал:

– Я рассказывать плохо умею, а книжку могу почитать, если хотите.

– Какую книжку-то? – оживленно спросила Настя. И даже веретено остановила.

Я мысленно перебрал свои любимые книги. “Робинзон” и “Гулливер”, пожалуй, не годились. “Тимур и его команда” тоже не для такой обстановки. “Морские рассказы” Станюковича? Нет, это не для ведьм. И я вспомнил Пушкина. “Повести Белкина”! Там есть рассказ “Гробовщик”. Про мертвецов и всякие страхи. Наверно, ведьмам понравится.

– Сейчас принесу! – Я поднялся с табуретки.

– Сбегёт, – нерешительно сказала Степанида. – Он ведь нас все ишшо опасается…

– Да вернусь я, честное пионерское!

– Зачем бегать-то, – возразила Настя. – Ты вспомни, какая книга и где она. Получше вспомни…

– Да помню я!

– Эта, что ль? – Настя махнула веретеном, и знакомые “Повести Белкина” в старых коленкоровых корочках оказались на краю стола.

– Ой… – сказал я с испугом. Это было первое явное колдовство, которое сотворили на моих глазах ведьмы. Глафира самодовольно кашлянула. Степанида покряхтела:

– Вот и читай теперя, как хотел, неча бегать-то…

И я стал читать “Гробовщика” вслух. Негромко, старательно, с выражением. Когда я читал его раньше (один, вечером), было жутковато, а сейчас нисколечко, хотя рядом были ведьмы и волшебство, и вообще сказка.

Слушали меня внимательно. Даже Степанида не кряхтела и не охала. Но когда я кончил, она завозилась и недовольно сказала:

– Ну чё… Тута все дела известные, лучше бы чё другое. Чувствительное…

Глафира скрипуче хихикнула, а Настя проговорила вроде бы в шутку, но с капелькой смущения:

– Нам бы, бабам, про любовь чего-нибудь.

Я немножко обиделся за Пушкина, но сказал, что, пожалуйста, можно и про любовь. И прочитал “Метель”. Эта повесть ведьмам понравилась.

Глафира проворчала:

– Ну, Тополек, ты это… да… – И закашляла как-то по-особому. А Степанида сняла очки и достала из-под безрукавки большущий платок, от которого на всю баню запахло ржавчиной…

– А я раньше-то и не слыхала, что Пушкин повести писал, – со вздохом сказала Настя. – Думала, он только стихи…

– Стихи-то у Александра Сергеевича тоже есть чувствительные, – проговорила из-за платка Степанида.

А я, утомленный чтением, вдруг понял, что ужасно хочу спать. Хотел спросить, можно ли пойти домой, да лень было. Хорошо сидеть, закутавшись в пушистый Настин платок и привалившись к стенке…

– Робёнок-от спит совсем… – подала голос Глафира.

– Пусть, – отозвалась из уютного сумрака Настя. – Я его сама…

И я утонул в дремоте. И проснулся солнечным утром в своей постели.


“Повести Белкина” оказались на месте – на этажерке рядом с “Робинзоном” и “Гаврошем”.

“Значит, все-таки приснилось”, – подумал я. И сам удивился, что мне чуточку грустно.

На всякий случай посмотрел под крыльцо: там ли мешок с пухом?

Мешка не было. Но не было там и другого барахла, которое валялось раньше. Видимо, тетя Тася устроила чистку и все оттуда выкинула.

Скоро я перестал думать о приснившихся ведьмах. Мама послала меня за керосином, а после обеда я помчался на улицу Герцена, и там до вечера мы были заняты разными важными делами: сперва стреляли из рогаток по аптечным пузырькам, потом гоняли в сквере у цирка драный резиновый мяч, потом сидели на крыльце, а дядя Боря рассказывал нам, как устроены фокусы знаменитого циркового артиста Мартина Марчеса… А уж после ужина (когда дядя Боря покормил меня жареной картошкой с луком) была на улице игра в попа-гонялу. Это по дороге две команды гонят палками круглую короткую чурку. Крики на весь квартал и пыль клубами.

Наконец мне попало битой по ноге (по самой косточке – ой-ей-ей…), и я вспомнил, что пора домой.

Когда я, хромая, добрался до Нагорной, были сумерки и меня ждала нахлобучка. Потому что меня черти где-то носят до ночи, а мама должна сходить с ума от беспокойства.

От нахлобучки и боли в ноге настроение у меня было скверное. Я бухнулся в постель, пошмыгал носом и будто провалился в темную яму. Не увидел никаких снов: ни про часы, ни про ночные страхи, ни про ведьм… Но через какое-то время (уж не знаю, через какое) меня разбудил стук.

Я проснулся сразу. Стучали в стекло. Тихонечко. Лампочка на улице не горела, в синем ночном окне я увидел черную голову в платке и плечи. Сердце прыгнуло туда-сюда, хотя я почти не испугался. Сразу узнал Настю.

Зябко ежась и хромая, подошел я к окошку, неслышно отворились створки, которые обычно скрипели.

– Чё не приходишь-то? – шепотом спросила Настя. – Надоело с бабками сидеть? Ты уж не кидай нас пока… Хоть книжечку дочитал бы…

Она говорила не сердито, а вроде бы с неловкостью.

– Али все еще боишься? – спросила она.

– Да не боюсь я… Я не знал, что сегодня тоже надо. Часов-то не было…

– Зачем им каждый-то раз появляться? Ну, пойдем?

Спать уже не хотелось, и я был не прочь навестить ведьм. То ли немножко привязался уже к ним, то ли просто сказка приманивала. Но на всякий случай я сказал:

– Нога болит…

– Где болит? Ну-ка дай…

Я поставил ногу на подоконник. Настя взяла меня за щиколотку горячими пальцами, тихонько погладила припухшую косточку, дунула на нее:

– Ну вот, больше и не болит.

– Ой… В самом деле не болит… Книжку брать?

– Возьми, Тополёнок, – ласково сказала она. – Да оденься, зябко сейчас.

Я натянул штаны, дернул со спинки стула ковбойку. Легкий стул опрокинулся, грохнул. Я обмер.

– Да не пугайся, – сказала в окошке Настя. – Никто до утра не проснется, я свое дело знаю…


Свечи в баньке на этот раз горели совсем неярко, зато месяц за окном стал пухлый, больше половинки, и светил, как фонарь. От него на серебристой пряже загорелись искорки. Одна свечка стояла на краю стола, Глафира пристроила рядом зеркальце, чтобы на книгу падало больше света. Я, хотя и одетый, кутался для уюта в Настин платок и читал повесть “Выстрел”. Веретёна тихо жужжали. Степанида шумно вздыхала, Глафира покашливала, Настя сидела неслышно…

Я дочитал до половины, когда снаружи послышались чьи-то шумные, даже нахальные шаги, завизжала дверь в предбаннике… Я ужасно перепугался: решил, что это меня ищут. Вот влетит-то! Я был уверен, что обязательно влетит, если узнают, что провожу время с ведьмами.

Под потолком зажглась яркая лампочка. На пороге появился дядька. Первое, что я испытал, – это радость: дядька был незнакомый. А потом уж разглядел его подробно.

Гость был в длинном черном пиджаке, к которому прилипли травинки. В жеваных парусиновых брюках. На шее – тощий полуразвязанный галстук. И сам дядька – тощий, длинный и мятый. С острым, вытянутым лицом и горбатым, скособоченным носом. Только прическа его с пробором была аккуратная, даже прилизанная. Блестела под лампочкой.

Дядька покачнулся и веселым голосом сказал:

– Мое почтение, красавицы… “Три девицы под окном пряли поздно вечерком… ”

– Тьфу на тебя, окаянный! – рассердилась Глафира. – Чё шляешься по ночам? Свет погаси!

– Виноват-с… – Лампочка погасла. Дядька шагнул к столу. – “Кабы я была царица, говорит одна девица… ”

– Кабы я была царица, – пробубнила Степанида, – на порог бы тебя не пускала…

– Степанида Инок… ик… кентьевна внешне всегда строга, – известил нас дядька. – Но в глубине души она человек… ик… редкой доброты, и ик… красоты. И я уверен, что она мне даст сегодня десять рублей. И Настенька даст… А два рубля у меня есть…

– Десять пинков тебе, – неожиданно ясным голосом сообщила Степанида. – Хоть бы мальчонки постеснялся, попрошайка.

Дядька нагнулся надо мной.

– Да… Поэтому меня и перестали здесь любить. Появился юный кавалер… Но я не в об… биб… биде. Позвольте представиться, молодой человек. Лев Эдуардович Пяткин. Бывший музыкант театрального оркестра, выпускн… ик консерватории, а ныне…

– А ныне пьяница, – сказала Настя. – Не трогай дитё.

Лев Эдуардович Пяткин по-петушиному дернул головкой, шагнул мимо меня и сел на лавку у окна, загородил месяц. От Пяткина пахло ржавой сыростью и еще – довольно ощутимо – водкой. Так же, как иногда попахивало от моего отчима.

– В ваших словах, Анастасия Вик… икторовна, есть доля горькой истины. Но только доля… С другой стороны…

– С другой стороны, съесть бы тебя, паразита, – проворчала Степанида– И со всех сторон. Только не сжевать ведь. Одни жилы мозольные.

– Съесть меня, девушки, никак невозможно, – охотно отозвался Лев Эдуардович. – Многие пытались. Жена, начальство… Судьба… И никак.

– Зато сам себя сглодал, – сказала Глафира. – Дать ему, чё ль, два червонца? А то ить не уйдет до утра.

– Дай, голубушка! – возликовал выпускник консерватории. – Дай, и через неделю я верну! Как штык… Долг чести… Вы меня знаете.

– Да уж знаем, – буркнула Степанида. – Опять с дежурства ушел. Вот обожди, узнает хозяин…

– Ну и узнает, – с достоинством возразил Лев Эдуардович. – Что с того? Я человек вольный, я пришел к нему не со страху, а по душевной склонности. Могу так же и уйти…

– “Могу”, – хмыкнула Глафира. – Сперва колечко сними, вольный…

Бывший музыкант Пяткин сгорбился, поставил на худые колени локти. Помолчал и спросил сумрачно, без прежней игривости:

– Ну так что, ведьмочки? В смысле двух червонцев?

– Бери и уматывай, – вздохнула Глафира.

Когда он ушел, ведьмы долго молчали. Мне казалось, что им стыдно за Пяткина передо мной.

– Вот ведь, шалапут, – сердито проговорила Глафира.

– А он кто? – осторожно спросил я. – Тоже?.. – И сбился. Как спросить? “Тоже ведьма? ” Но он ведь не тетенька. Может, черт? Но какой же он черт… Просто “нечистая сила”? Но тогда, пожалуй, ведьмы обидятся.

– В том-то и беда, что “тоже”… – вздохнула Глафира. Ей, кажется, было немножко жаль Пяткина. – Ну, ты чё, Тополек, заскучал? Читай давай…

И зажужжали веретена.


МНОГОЭТАЖНЫЕ СНЫ | Тополиная рубашка | ЖЕЛЕЗНЫЙ ТАНЕЦ.