home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ПОЛОСНОЕ ЖЕЛЕЗО

– Когда пишут про стоянку “Надежды” и “Невы” у Нукагивы, чаще всего увлекаются описанием тропической природы, жизни туземцев, разными приключениями. Обязательно рассказывают про англичанина Робертса и француза Кабри, которые неведомыми путями попали на остров, прижились там, обзавелись семьями, но между собой все время враждовали…

– Да! – оживился Толик. – Француза потом случайно увезли на “Надежде”…

– Скорее всего, он сам постарался таким образом исчезнуть с острова, боялся Робертса. Но бог с ним… Ты, конечно, читал, как моряки путешествовали по острову, как потом чуть не поссорились с туземцами, как были в гостях у короля Тапеги. Ученые собрали на Нукагиве богатейший материал о жизни островитян, про это есть даже в книжке Нозикова… Но почти никто не пишет, что именно там произошли события, которые чуть не погубили экспедицию…

– А вы про это написали, да?

– Да… То есть не совсем. Только черновик. Это как раз то, что у меня еще не до конца сделано. Запутанные события, и рассказывают о них по-разному…

– Кто рассказывает? – Толик приподнялся на подушке.

– Прежде всего Шемелин… В его “Журнал путешествия россиян вокруг света”, который был напечатан, этот рассказ не вошел. Видимо, из цензурных соображений. Но я до войны видел в Ленинграде рукописный дневник Шемелина.

– Где? У того капитана?

– Нет, что ты… В публичной библиотеке, в отделе рукописей… В дневнике про случай на шканцах “Надежды” написано подробно. И конечно, Шемелин во всем обвиняет Крузенштерна и других офицеров. Надо сказать, убедительно пишет, он был умный человек… Беда только, что Крузенштерна он терпеть не мог, а к Резанову привязан был всей душой.

– Но, может, он и не виноват, – задумчиво сказал Толик. – Если привязан…

– Кто же говорит, что виноват?.. Просто, когда историки разбирают этот случай, они все время ссылаются на Шемелина… Но есть еще один дневник, небольшая тетрадь с неразборчивым почерком. Ее писал Макар Иванович Ратманов.

– Вы ее тоже читали?

– Да… Я тогда старался все, что можно, об этом плавании разыскать… Ратманов пишет совсем иначе.

– А вы кому верите? Ратманову, да?

– Я, Толик, обоим верю, не удивляйся. Они, по-моему, добавляют друг друга. Каждый со своей стороны… Но Ратманов полностью прав в одном: капитан на корабле – полный командир и требует уважения. Резанов же, видимо, считал, что “его превосходительство” всегда выше “его высокоблагородия”.

– А еще у него инструкция была, да?

– Из-за нее-то и вышел тот отчаянный спор…

Курганов замолчал, и Толик испугался, что он скажет: “Ну, хватит на сегодня”. И попросил жалобно:

– Может быть, вы прочитаете, что там было? Спать все равно не хочется…

– Я же говорю, еще не дописал. Если хочешь, я так расскажу, без черновика… Но близко к тому, как пишу…

– Когда пришли к Нукагиве (сперва “Надежда”, а через несколько дней “Нева”), первая задача была запастись свежими продуктами. И Крузенштерн отдал приказ, чтобы ни один человек на корабле ничего у жителей острова для себя не выменивал. Соблазны-то были великие: каждому хотелось привезти домой заморские диковинки – раковины, кораллы, туземную утварь… Представляешь, что началось бы, если каждый кинулся бы торговать с нукагивцами сам по себе, когда еще не получена провизия? Островитяне моментально взвинтили бы цены, никакого железа не хватило бы для уплаты за кокосы и овощи.

– Железа?

– Ну да… Моряки расплачивались с ними обломками обручей.

Толик растерянно заморгал:

– Это же обман…

– Ну, почему обман? Чем еще было платить? Ассигнациями с портретом Екатерины? Зачем они островитянам? Медными монетами? А они там для чего? На шее носить?.. А железо нукагивцам было необходимо для ножей, для копий… За ценные вещи моряки платили, конечно, другими товарами: топорами, сукном… Ты что морщишься, Толик? Лежать жестко? Или болит что-то?

– Я?.. Ой, нет, что вы! Все в порядке.

Толик и правда морщился, сам того не замечая. Потому что при словах про обломки обручей вспомнилась ему старая боль. Весной Толик с ребятами гонял мяч на пустыре за школой, и ржавый обруч от бочонка попал под ботинок – встал торчком и сквозь штанину и чулок врубился зазубренным краем под колено… С тех пор, когда слышал Толик о полосках железа и обручах, у него кривилось лицо. А под коленом теперь – коричневый рубчик. Он всегда начинает болеть, если у Толика неприятности или какие-то переживания.

– Это я так… Ногу отлежал. Уже прошло.

– Ну, слушай дальше. Приказу Крузенштерна все подчинились. И Резанов был вынужден подчиниться, но оскорбился: опять капитан командует посланником и камергером…

Через два дня Крузенштерн отменил приказ, однако приходилось смотреть, чтобы товары не разбазаривали. А Шемелин в это время все горевал, что коллекция Резанова (он ее для Петербургской кунсткамеры собирал) пополняется медленней, чем у Крузенштерна. И чтобы запастись трофеями получше и побольше, пустил в обмен очень ценный товар – топоры. Крузенштерн этому воспротивился. И вот утром 13 мая такая сцена.

Крузенштерн и Резанов встретились на шканцах. Шканцы – это палуба между грот-мачтой и бизань-мачтой, место, где собираются офицеры. Крузенштерн обратился к посланнику сухо, но вежливо:

– Ваше превосходительство. Все кораллы, что выменяли наши люди у нукагивцев, я приказал закупорить в бочку. В вашей воле взять себе сколько угодно и когда всего удобнее.

Резанов поморщился и заговорил в ответ (“начал делать реприманты”, как пишет Ратманов):

– Кораллы суть пустяки, сударь. Огорчительно мне иное. А именно то, что вы опять создаете преграды моему приказчику, не давая вести обмен с дикарями. Сие относится не к одной моей личной обиде. Разве не ведомо вам, что собирание редкостей для императорской кунсткамеры, о которой я попечение имею, есть следствие воли государя?..

– Все плавание, ваше превосходительство, ведется с ведома и по воле государя, – возразил Крузенштерн. – Во время путешествия мой долг заботиться не только о покупке редкостей для музеума, но и о всем прочем. О здоровой пище для служителей в том числе. Что будет, если мы легкомысленно потратим обменные товары…

– Забота о товарах лежит не на вас, а на служащих Компании и на мне как начальнике экспедиции.

– На моих плечах лежит попечение о людях… ваше превосходительство. Что же касаемо вашей должности, то еще в Бразилии получили вы мое письменное уведомление, что считать вас своим начальником я не могу…

Резанов не вспылил, хотя этого можно было ожидать. Он сказал с ноткой ленивого превосходства:

– Что касается собственно меня, то я ставлю себя выше всех огорчений, которыми осыпают меня ежедневно. Ваши слова и поступки я почитаю не иначе как за мелочи, недостойные моего внимания. Ранее полагал я, что имею дело с воспитанным человеком и разумным офицером, вам же угодно ребячиться.

На шканцах наступила тишина.

Ни тогда, ни потом Резанов так и не понял до конца, что же произошло. Сила морских уставов и обычаев была ему неведома.

– Я не ослышался? – тихо переспросил Крузенштерн. – Что вы сказали?

– Я сказал: полно ребячиться.

Негромко, но наливаясь гневом, Крузенштерн произнес:

– Господин чрезвычайный посланник. Вы находитесь на шканцах военного корабля, место сие почитается священным. Любое оскорбление, нанесенное капитану на корабле, вообще есть тяжкое преступление. Если же начальник оскорблен на шканцах, это карается втрое…

– Но вы забываете, что начальник здесь – я, господин капитан-лейтенант.

– Черт знает что! Это нестерпимо! – не сдержался Крузенштерн. – Кончится тем, что я засажу вас под арест, как неких лиц из вашей свиты за чинимые ими беспорядки и пьянство!

– Вы ответите перед государем императором!

– Посмотрим, кто ответит! – Крузенштерн резко обернулся: – Спустить шлюпку, я еду на “Неву”!

…Через полчаса он вернулся с Лисянским. Офицеры опять собрались на шканцах.

– Господа, я не начальник ваш более, – сумрачно начал Крузенштерн. – Господин Резанов утверждает, что…

Его слова заглушили негодующие голоса. Больше всех шумел граф Толстой:

– Это что же! Если господин Резанов общий наш начальник, выходит, я теперь вновь у него в подчинении?

– Да поди ты к черту, граф, со своей персоною! – в сердцах промолвил Ратманов. – В тебе ли вопрос? Тут дело государственное… Господа, пусть Резанов покажет наконец инструкцию, о которой столько говорит!

Граф вспыхнул, стал искать на боку рукоять шпаги. Но тут же понял – теперь не до личной ссоры.

Решено было пригласить Резанова из каюты: пусть предъявит документ. Ходили за ним трижды. Даже Толстой ходил. Шемелин потом записал в “Журнале”:

“Когда ни с чем вернулся граф, послан был лейтенант Ромберг, но Начальник не хотел предстать на совет нечестивых и подвергнуть себя суду их, а паче не дать в поругание и обнаружить высочайших повелений, в которых многие есть секретные пункты…”

– Самозванец! – крикнул на весь корабль Ратманов.

В конце концов Резанов был вынужден выйти. Он появился на шканцах с бумагами в руке. Был бледен, но вид имел гордый.

– Вам, господа, надлежало бы снять шляпы из уважения к документу, пункты из которого я оглашу.

– Снимите шляпы, господа офицеры, – сказал Крузенштерн, – и оставим без внимания то, что господину посланнику, если речь идет об уважении, тоже следовало бы иметь приличный вид.

Резанов стоял перед моряками в домашней фуфайке, в мятых панталонах, без чулок, в туфлях на босу ногу. На замечание капитана он не ответил. Поднял к глазам листы.

– Поддаваясь непомерным требованиям вашим, я прочту некоторые параграфы. Те, что имеют касательство к начальствованию, – глухо проговорил он.

И зачитал строки, из которых следовало, что начальник над всей экспедицией действительно он, Резанов.

– Немыслимо, – сказал мичман Беллинсгаузен.

– Откуда эта инструкция? Кто ее подписал?! – буквально взревел Ратманов. – Почему мы ничего не знали?!

– Господин Крузенштерн знал, – ответил Резанов.

– Я не знал сих пунктов в точности! Почему вы своевременно не объявили их всем офицерам, как того требуют правила? Почему держали этот документ в секрете?

– Ни один из нас не пошел бы в плавание на таких условиях! – воскликнул Ромберг. – Мы не желаем знать начальника, кроме Крузенштерна!

– Желания вашего не спрашивают! Ваше дело – повиноваться высочайшей воле! – Резанов судорожно свернул листы.

– Высочайшей?! – по-мальчишечьи воскликнул Лисянский. – А не сами ли вы сочинили сей документ?

– Вы с ума сошли, капитан!

– Настоящая это инструкция или нет, вы все равно обманщик, – отрубил Ратманов. Он был зол более всех. – Вы обманули министров, когда выпросили у них такие полномочия. А они обманули царя, сунув ему бумагу на подпись!

– Речи подобные слышать выше моих сил! – Резанов отступил в кают-компанию, там слышно было, как захлопнулась дверь его каюты.

Сгоряча офицерами решено было, что, прибывши в Камчатку, станут требовать у государя одной милости: чтобы он приказал возвратить их в Петербург берегом. Ни капитан, ни его офицеры служить под начальством господина Резанова не могут, потому что характер его им теперь известен, да и оскорбление, нанесенное капитану, прощено быть не может…

– Пролез в начальники лисою! – негодовал Ратманов. – Заколотить его в каюту и никуда не выпускать до Камчатки!

Лишь лейтенант Головачев не разделял общего возмущения.

– Николая Петровича тоже можно понять, господа. Каково теперь его положение?

– Я не понимаю вас, господин Головачев, – с досадой отозвался Крузенштерн. – Вчера вы возмущались, что помощник Резанова, купец Шемелин, легкомысленно пускает в обмен топоры. Сами донесли мне о том, будучи на вахте. Из-за того и спор сегодняшний начат. А сейчас защищаете господина посланника…

– Я не о топорах, а о человеке, – тихо возразил Головачев. – Я защищаю Николая Петровича, потому что каждому из нас христианский долг велит быть терпимыми к ближнему…

– Ну вот, уже проповеди! – хохотнул Ратманов. – А мы-то радовались, что на корабле нет попа…

– Это не проповедь, Макар Иванович. Просто мне жаль господина Резанова. Даже посольские кавалеры его избегают…

– Видят, что виноват, – огрызнулся Толстой.

– Кто виноват, судить будут после…

– А вы хотите остаться в стороне? – запальчиво спросил Лисянский.

– Господа! – повысил голос Крузенштерн. – Не хватало еще нам поссориться в такой момент…

Ратманов сердито нахлобучил треуголку и ушел в каюту.

После обеда, когда страсти поулеглись и жизнь, казалось, входит в привычную колею, в каюту Ратманова шагнул подпоручик гвардии Толстой. Он был в парадном мундире и при шпаге.

– Господин лейтенант! Сегодня утром на шканцах вы сказали мне слова, которые не могут быть терпимы благородным человеком! Угодно вам выбрать оружие?

– Что такое? – Ратманов сел на койке.

– Не притворяйтесь, что вы забыли утреннюю вашу грубость. Хотите увильнуть?

– Вы с ума сошли, граф, – утомленно сказал Макар Иванович. – Вас мне еще не хватало… Я первый лейтенант корабля, и служба не позволяет мне драться здесь на дуэли.

– А по-моему, вы просто трус!

Макар Иванович вздохнул и встал…

Через минуту вылетела на палубу шляпа с позументом, затем шпага в ножнах, а следом – хозяин шпаги и шляпы граф Федор Толстой с крепким синяком под глазом…

Случай этот позабавил многих и несколько дней служил темой для разговоров и ехидных шуток в кают-компании и на баке, где собирались матросы. Шемелин, сидя у себя в констапельской, не без юмора записывал в “Журнал”, что подобный способ выяснять отношения гораздо лучше пистолетов и шпаг. Чем бы ни кончился такой поединок, оба противника останутся живы и могут далее служить на пользу государю и отечеству… Не правда ли, здравая мысль, Толик?

– Ага… А что с Резановым?

– Резанов с той поры заперся в каюте… Давай-ка я тебе лучше прочитаю, что об этом пишет Шемелин. Он про состояние Резанова очень выразительно рассказывает…

Арсений Викторович поднялся, взял со стеллажа папку, поднес к догорающим свечкам, безошибочно отыскал нужный лист. Стал читать, согнувшись над столом:

– “Обстоятельства, случившиеся в заливе Татио-Гое1 (о которых да позволено будет мне умолчать) к тому жаркий климат и грубая пища довели его до того, что дух его лишился всей бодрости, после того воображались ему одни только ужасы смерти и ежеминутные о том опасения (хотя не было к тому никаких причин). Он при малейшем шуме, стуке, на шканцах или в капитанской каюте происшедших, изменялся в лице, трепетал и трясся; биение сердца было беспрерывное. Он долгое время не мог приняться за перо и трясущимися руками что-либо изображать на бумаге; здоровье его в продолжение пути до Сандвичевых островов сколько за неимением свежей пищи, а больше от возмущения душевного и беспокойств разного рода, так изнурилось и изнемгло, что мы опасались лишиться его навеки”.

Курганов захлопнул папку (отчего огоньки свеч заметались и едва не погасли).

– Вот так и плыл Резанов и до Сандвичевых островов, и дальше, до самой Камчатки…

Толик почувствовал, что ему жаль Резанова. Но и досадно стало:

– А чего он так трясся-то? Даже Шемелин пишет, что причины не было…

– Мне кажется, Резанов испугался не Крузенштерна, а своей беспомощности. Такой вельможа, такой чин – и вдруг на корабле оказался без власти. Это его потрясло и сломило. Даже те, кто числился в его свите, избегали посланника. Да еще любимый повар его умер от чахотки, когда шли у Сандвичевых островов… В общем, несладко было Николаю Петровичу Резанову.

Зато на Камчатке он отвел душу.

Едва ступив на берег в Петропавловске, Резанов объявил коменданту: “На корабле “Надежда” бунт против государя императора!”

– Ничего себе! – сказал Толик.

– Да… И отправил в Нижнекамчатск гонца за губернатором Кошелевым и ротой солдат для усмирения мятежного капитана…

Крузенштерн в своем “Путешествии вокруг света” ничего не пишет о ссоре с Резановым. Для него главное – плавание и открытия. И все же про этот эпизод в Петропавловске он сделал язвительное примечание: “Кому образ езды в Камчатке известен, тот ясно представить себе может, каких трудностей долженствовал стоить поспешный переезд 60 солдат из Нижнекамчатска в Петропавловск, отстоящий на 700 верст”.

Резанов объявил Крузенштерна отрешенным от капитанской должности, поселился в доме коменданта и стал ждать губернатора, чтобы учинить судебное разбирательство.

Крузенштерн делал вид, что его это не касается. Занимался подготовкой “Надежды” к пути в Японию (хотя Резанов отказывался плыть дальше), ремонтом и разгрузкой… И удивлялся беспорядкам и бедности в хозяйстве знаменитой Российско-Американской компании, о богатстве которой в Петербурге ходили легенды. Приказчики воровали. Рядовые промышленники болели цингой, бедствовали и спивались. Людей не хватало. Некому было даже доставить из трюма на склады грузы. Основные товары в конце концов выгрузили, но полосное железо, что лежало в самой глубине, на месте балласта, осталось на корабле.

– Какое железо? Это обломки обручей, что ли? – Толик опять поморщился.

– Нет. Полосы ковкого железа, из которого в кузницах делают разные предметы – для кораблей, для мастерских… Там, в дальнем краю, оно было очень нужно. Однако выгружать оказалось некому. Матросы занимались работами на корабле, на берегу людей не хватало.

– Так и привезли железо обратно в Кронштадт?

– Нет, но выгрузили гораздо позже, при третьем заходе на Камчатку. А сперва свозили в Японию и к Сахалину…

Я знаешь почему про это железо говорю? У меня в голове все время вертится сравнение: как железо лежало в трюме, так на душе у Крузенштерна лежала тяжесть. Чем это кончится? Он собрал все свое мужество и нес свою службу, словно ничего не случилось. С невозмутимым видом расхаживал по палубе, следил за работами, давал поручения офицерам, находил время пошутить с матросами. А ночью писал в большой тетради из грубой синей бумаги скрипучим пером из гусиного крыла свои наблюдения о жизни нукагивцев, о плавании к островам Сандвичевым и о том, как в непрерывных туманах, выполняя поручение министра коммерции графа Румянцева, искал он остров Огива-потто, которого не было на свете… Ни перед кем ни разу не выдал он тревоги. Но он же понимал: обвинение в бунте может стоить не только должности и чина, но и головы…

Наконец прибыл генерал-майор Кошелев с солдатами. Начались разборы. При губернаторе снова Резанов назвал Крузенштерна бунтовщиком. Тот с холодным спокойствием выложил на стол шпагу:

– Отправьте меня в Петербург. Плыть с вами, ваше превосходительство, дальше не считаю возможным.

– Это я не считаю!

– Тем более…

Неделю шло разбирательство. Ух как бушевал Резанов! Снова слышались слова: мятеж, бунт, каторга. Моряки понимали, что это не пустые угрозы. Сейчас на стороне Резанова была сила, была власть.

Все было… кроме корабля.

Посланник мог лишить Крузенштерна командирской должности (и не раз объявлял об этом), мог устроить суд, мог, наверно, и в кандалы заковать строптивого капитана. Но заставить его вести корабль не мог, если тот не захочет. А плыть-то было надо. Не выполнить волю императора и отказаться от посольской миссии его превосходительство не смел.

И Крузенштерн понимал, что надо плыть. Не ради посольских дел, не ради торговых планов. Для новых открытий, для науки. Для славы России и ее флота. Чтобы никто не сказал потом, что русские так и не сумели обойти вокруг света…

Понимал это и генерал-майор Кошелев.

Положение у губернатора оказалось трудное. Как представитель власти, он обязан был поддерживать посланника, царского вельможу с полномочиями. А по-человечески он сочувствовал Крузенштерну. Целых семь дней он с утра до вечера вел разговоры, стараясь помирить Резанова и офицеров “Надежды”. Наконец примирение состоялось.

Резанову дали несколько солдат для личной охраны и большего почета. Кавалерами посольства были зачислены капитан местного гарнизона Федоров и брат губернатора поручик Кошелев. Живописец Курляндцев и доктор Бринкин, утомленные плаванием, отправились через Сибирь домой. Отбыл в Петербург и Федор Толстой. И Крузенштерн, и Резанов одинаково рады были избавиться от скандального графа.

Окончание тяжких споров отпраздновали обедом на борту

“Надежды” и салютом из пушек.

Дольше всех непримиримым оставался Ратманов. Требовал отправить его в Петербург, видеть не мог Резанова. Но уступил уговорам Крузенштерна, с которым они были “в совершенном дружестве”. Тут, кстати, пришел приказ о производстве Ратманова в капитан-лейтенанты.

Вскоре “Надежда” отправилась с посольством в Японию…

– А “Нева”?

– Да “Невы” и не было в Петропавловске! Она же еще от Сандвичевых островов ушла своим маршрутом на Кадьяк!

– Ох, правильно. Я и забыл…

– Заговорил я тебя, Толик. Ты уже спишь…

– Нет… А с лейтенантом Головачевым-то что было. Почему он застрелился?

– Это еще долгий разговор… Тут опять многое связано с Резановым. Ты ведь читал у Нозикова о посольстве в Японию? Успеха там Резанов никакого не добился. Японцы жили замкнуто, вели торговлю только с голландцами и корабли других наций видеть у себя не хотели. Тогда Резанов… Э, да ты, кажется, спишь?

“Нисколько, – не то прошептал, не то подумал Толик. – Вы, пожалуйста, рассказывайте…”

Курганов что-то сказал еще, потом стало очень тихо. Только стучал в этой тишине хронометр. Будто на звонкое полосное железо роняли медные гвоздики.


МЕДНЫЙ СТУК ЧАСОВ | Хронометр (Остров Святой Елены) | ЗАВЕСТИ ЧАСЫ!