home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Знакомство

От стен Херсонеса до проспекта Гагарина, где ходят троллейбусы, можно идти по улицам. А можно и напрямик дворами, площадками, на которых сохнет белье, сквериками и маленькими пустырями.

Я старался выбрать путь покороче. В городе меня ждали друзья: капитан яхты «Фиолент» Олег Вихрев и его сыновья – Алька и Роська. Был четвертый час. Воздух над подсыхающими травами тихонько звенел и струился от густого тепла: стоял конец сентября, но солнце палило по-летнему.

Где-то в квартале от кинотеатра «Мир» тропинка вывела меня на площадку, заросшую высокой травой. На ее пыльных стеблях висели высохшие улитки. В траве лежали серо-желтые глыбы песчаника, изрытого круглыми впадинами. На ближнем камне сидел, согнувшись, мальчишка.

Уперся локтями в коленки, охватил пальцами виски и не двигался. Только выгоревшие добела волосы шевелились в струйках теплого воздуха.

Неподалеку валялся полуоткрытый ранец.

Сперва я на мальчишку глянул мельком. Мальчик как мальчик. Светло-голубая рубашка с короткими мятыми рукавчиками, старенькие шорты цвета пыльной плащ-палатки, потрескавшиеся сандалетки на босу ногу. Обыкновенный четвероклассник из ближней школы. Обыкновеннее некуда… Только вот поза невеселая (я чуть сбил шаг). Но и здесь, видно, дело обычное. Скорее всего, двойку схлопотал и не решается идти домой. (История хотя и грустная, но старая, как весь белый свет). Чем тут поможешь?.. Я все же еще раз оглянулся на ходу. В этот миг из-под мальчишкиной руки упала капля-искорка. Чиркнула по колену и побежала вниз, оставляя на коричневой ноге темную полоску.

В десять или одиннадцать лет люди из-за двойки не плачут. То есть так открыто не плачут, на виду у прохожих.

"Но прохожих здесь и нет, – попытался успокоить я себя. – Я один тут иду, да и то случайно…"

"Ну иди, иди… случайный прохожий", – сказал ехидный собеседник, который сидит внутри каждого из нас. Я тихо чертыхнулся, медленно подошел и сел на другом краю камня.

Конечно, мальчик меня заметил. Ни движением, ни взглядом он этого не показал, только весь как-то напрягся. Я молчал.

Самое глупое в таких случаях спрашивать: "Что случилось?" В ответ будет или досадливое дерганье плечом, или сердитое сопенье. А на второй и третий вопрос короткое бормотанье: "Ничего…" Если даже мама или отец спрашивают, и то… А если незнакомый дядька, которого черт принес не вовремя!

Мы посидели с минуту. Потом я сказал негромко:

– Ну?

Он чуть всхлипнул и (вот удача!) тихонько отозвался:

– Чего?

Я проговорил осторожно:

– Вот и я думаю чего? Так просто люди не роняют слезы среди бела дня.

Он шевельнулся, но голову не поднял. Проговорил полушепотом:

– Вам-то что…

Тут не было ни грубости, ни желания огрызнуться. Просто горькая досада: какой, мол, прок от ваших вопросов?

Я придвинулся к нему на два сантиметра.

– Как «что»? Просто увидел, когда мимо шел…

– Ну и шли бы… – опять всхлипнул он.

– Интересно ты рассуждаешь. У одного человека слезы, а другой, значит, топай мимо, как на прогулке…

Мальчик всхлипнул сердито и решительно. Нагнулся еще ниже, дернул к себе ранец. Потом быстро промокнул глаза растрепанным концом галстука. И тогда хмуро ответил:

– Ну и что? Ну и топают сколько угодно.

– Дело хозяйское. А я вот не могу, характер такой дурацкий, – с досадой сказал я (было ясно, что в клуб опоздаю).

Он сел прямо и наконец посмотрел на меня.

Галстук не помог, глаза все равно были мокрые. В них я не заметил ни капли неловкости за слезы. Эти серые мальчишкины глаза неприступно щетинились белыми ресницами, на которых блестели крошечные брызги.

Нет, не получилось разговора, не сумел я. Что-то не так сказал… Мальчик поднял ранец, застегнул, стал просовывать под ремешки руки. На меня опять не смотрел.

– Не уходи, – попросил я. – Может, я смогу тебе помочь.

Он равнодушно качнул головой:

– Никто не поможет.

– А все-таки, – сказал я с осторожной настойчивостью. – Сперва кажется, что никто, а потом находится выход… Ты ведь не знаешь, что я могу.

Мальчик опять взглянул мне в лицо. Мигнул. Чуть свел маленькие выгоревшие брови. Как-то иначе он сейчас глядел. Помягче. Даже чуточку улыбнулся.

– Время-то вернуть все равно не можете.

"Время вернуть не могу", – подумал я. Но не признался в этом и спросил:

– А зачем?

Он как-то еще больше обмяк, бросил опять ранец и сказал с грустной доверчивостью:

– Потому что вот так получилось… Все пошли на экскурсию на крейсер, а меня – домой… Теперь все равно ничего не поделать, потому что давно ушли.

Вот оно что… Как же мальчишке хотелось на корабль, если дело дошло до слез!

Я мысленно прокрутил в голове список всех знакомых, которые имеют отношение к флоту. И тех, у кого родственники и знакомые имеют отношение.

– С этой экскурсией и впрямь дело безнадежное. Но я могу договориться! Чтобы тоже на крейсер или на какой-нибудь эсминец. Или хочешь на яхту? Большая яхта – это целый парусный корабль! И прокатиться сможешь!

Глаза у него быстро высыхали. Но ответил он серьезно и грустно:

– Да нет… Не в этом же дело.

– А в чем? Обидно, да?

Он ничего не сказал, только бровями шевельнул: и обидно, мол, и еще есть причины, сразу не объяснишь. Потом улыбнулся:

– А я вас помню.

– Да ну? – обрадовался я. Но не удивился. Мне приходилось встречаться с ребятами в десятках здешних школ.

– Вы в нашем классе выступали. В прошлом году.

– А в какой школе?

– Да не в школе. Мы в библиотеку приходили.

В Центральной детской библиотеке я встречался со школьниками множество раз. И чаще всего с третьеклассниками. Почему-то именно этот народ любили водить туда учительницы и воспитательницы с продленки.

– Вы нам сказку про ржавых ведьм рассказывали… – напомнил мальчик.

– А-а! – сказал я. Про ведьм я рассказывал неоднократно. Но чтобы подержать разговор, я «вспомнил»: – Ты, кажется, тогда еще вопрос задал: "Скоро ли эту сказку напечатают?"

– Нет… – мальчик улыбнулся чуть снисходительно. – Я вопросов не задавал, я позади всех сидел… Да вы меня все равно не вспомните, нас вон сколько было. А меня даже на карточке нет.

– На какой карточке?

– Ну, мы тогда фотографировались вашим аппаратом помните? Вы потом Тамаре Ивановне карточки для всего класса прислали.

Я вспомнил наконец! Вспомнил молодую и веселую Тамару Ивановну, ее шумный класс, толстую девочку Лену, которая сочиняет стихи, белобрысых близнецов Женьку и Федю, высокого тоненького Кирилла, который читал свой смешной рассказ про непослушную кошку… Но всех разве упомнишь!

– А почему тебя нет на карточке?

– Да так… Я не люблю сниматься, всегда какой-то смешной получаюсь… Наши ребята на заборе расселись, я за акацию задвинулся. Только ноги получились, которые из-за веток свесились.

– Ну вот, посмотрю на снимок и буду теперь знать – это ты сидишь за акацией, твои башмаки торчат.

– Ага… У меня один сандаль расстегнулся и еле на ноге висел…

Мне что-то смутно вспомнилось… Стоп…

– Слушай-ка, а на других снимках тебя нет? Мы ведь тогда много щелкали.

– На одном есть, только вдалеке. Там, впереди, Ленка Ловицкая стоит, у которой стихи, помните? И еще девчонки. А я сзади, на турнике вниз головой. А Тамара Ивановна меня поймать хочет…

– Да! – сказал я. – Она боится и кричит: "Ну-ка, слазь! Шею свернешь, Сандалик!.." Это ты Сандалик?

Он шмыгнул носом, неловко заулыбался и кивнул.


Сейчас я уже хорошо помнил тот веселый час в просторном дворе библиотеки. Озорной стук подошв, смех, боевые кличи мальчишек, визг девчонок. И оклики наперебой: "Саньчик, Сандалик! Светку держи, она мою брызгалку стащила!.. Сандалик, иди к нам!.. Сандалик, тебя Тамара Ивановна зовет!"

Теперь мы были, можно сказать, давние знакомые.

– Сядем, Сандалик.

Он послушно сел рядом со мной на камень.

– Веселое у тебя прозвище. Ребята придумали?

Сандалик улыбнулся, кивнул. Но тут же насупился, сорвал сухой стебель, стегнул им по камню, сказал неохотно:

– Только это еще давно, в старой школе. А сейчас мы переехали, тут недалеко. И школа другая…

И сразу стало понятно, что не в радость Сандалику этот переезд и новая школа. И что хотя он отвлекся разговором, но обиду свою и слезы свои помнит.

Я спросил поспешно:

– Ну, а как все-таки насчет яхты? Устроить?

– На яхту я и так могу. Меня папины знакомые обещали взять…

– Ну, тогда на крейсер. Я попробую договориться.

– Да не в этом же дело, – повторил Сандалик недавние слова. И добавил сумрачно: – А вы даже и не спросили.

– О чем?

– Ну… может, мне так и надо. Что не взяли на экскурсию…

– Нет, – сказал я, – что-то не верится. – И добавил осторожно: – Мне кажется, если бы все было справедливо, ты бы не плакал.

Сандалик подумал и вздохнул:

– Не знаю…

– А за что не взяли-то?

– Да… – начал он. Замолчал, дотянулся до ранца, выдернул из него и раскрыл дневник. Там было размашисто начертано:

"Накануне устроил безобразную драку, пытался избить товарища. Поведение 2".

Тихо свистнул я и отдал дневник. Отодвинулся, глянул на Сандалика со стороны. При коротком и непрочном знакомстве можно ошибиться в человеке, но я был уверен, что не ошибаюсь:

– Ты же никогда не лезешь первый. Как тебя довели до драки?

Сандалик затолкал дневник в ранец и устало объяснил:

– Да не было драки. Я его только пнуть хотел, да и то не дали… Ну, сил уже нет. Пристает, пристает…

Я не спросил, кто пристает, не это сейчас было главное.

– А с чего началось-то?

Сандалик нерешительно облизал губы, опять насупился:

– Может, я правда сам виноват…

– Не знаю. В чем виноват?

– Наверно, не надо было говорить, что Стрелецк – неправильное название. Получилось, что приехал откуда-то и сразу указываю… А я же просто объяснить хотел.

– Ты сначала мне объясни. Причем тут Стрелецк?

– Это весь здешний район так называется, потому что Стрелецкая бухта рядом.

– Я знаю. А почему неправильно?

– Потому что бухты перепутаны, – хмуро сказал Сандалик. Я же не виноват… Раньше Стрелецкая бухта была Казачья, а та наоборот…

– Стоп, стоп, стоп! А откуда ты это взял?

– С карты… Вот, – он снова полез в свой потрепанный ранец. И на этот раз вытащил сложенный бумажный лист – желтый и сухо шелестящий. Развернул на камне.

– Ясно, – сказал я со смесью досады и удивления. – Будь она неладна…

Это была карта Гераклейского полуострова времен Первой обороны – с Севастополем, с окрестными бухтами, с горами и балками. С русскими укреплениями, с французскими и английскими батареями и траншеями. С витиеватой надписью в верхнем углу: "Планъ окрестностей городовъ Севастополя, Камыша и Балаклавы въ 1854 и 55 годахъ. Составилъ Кор. Воен. Топ. Штабсъ-Капитанъ Мотковъ 2-й".

– Ясно, – опять сказал я. – "Севастопольский сборник", второй том… Оттуда выдрал?

– Она еле держалась… У вас тоже есть такая, да?

– Есть… А у тебя откуда "Сборник"?

– Ой, да еще от бабушки. То есть от прабабушки и прадедушки. Прадедушка много книг собирал про Севастополь.

– Моряк был?

Сандалик кивнул:

– Папа говорит, он был на миноносце командиром. Ну не самым главным, а каким-то помощником… А потом он курсантов учил. Только папа его не помнит, он еще до войны умер.

– Как же книги-то уцелели в войну? Тут такое было…

– Да, я знаю, – серьезно сказал Сандалик. – Одни развалины остались. Но книжки некоторые в погребе лежали, их бабушка туда вместе со всякими вещами спрятала… А дом разбомбили.

– И бабушка погибла? – нерешительно спросил я.

– Нет, ей повезло. Она тогда не дома была, а под старым мостом пряталась. Знаете, такой старинный мост от водопровода, на Аполлоновке?

– Знаю, конечно.

– Она вместе с папой пряталась, он тогда совсем годовалый был, у нее на руках. А потом их на эсминце в Новороссийск вывезли. Только папа этого не помнит, конечно.

Мы разговаривали, придерживая пальцами развернутую карту. И я чувствовал, что Сандалику хочется скорее сказать о главном: о путанице с бухтами и своей обиде. Но мне было все интересно, что он рассказывает. Это во-первых. А во-вторых, не хотелось его огорчать раньше времени.

– Значит, раскопали потом погреб? – спросил я.

– Раскопали… Бабушка вернулась, когда немцев прогнали. Дом был весь разбитый, а заваленный погреб – целый. Потому что он старинный был, каменный. В нем еще в ту войну, при Нахимове, от бомбежки прятались. Ну, то есть не от бомбежки, а от ядер…

– Дом на Корабелке стоял?

– Да, вот здесь. – Сандалик обрывком травяного стебля ткнул в карту. В сантиметре от голубого завитка Корабельной бухты темнела чернильная звездочка.

– Отметил? – улыбнулся я.

– Да. Там сейчас новые дома, но мне это место папа показывал. А ему бабушка… Она еще долго жила, наша бабушка, даже я ее помню. А дедушка погиб в первые дни войны, ушел – и больше ничего не известно.

– Весь ты до десятого колена здешний, севастопольский, – проговорил я чуть ли не с завистью.

– Конечно, – просто сказал Сандалик. Видно, он был уверен, что иначе и быть не могло. Он нетерпеливо, но вежливо помолчал: нет ли у меня еще вопросов? И опять ткнул стебельком в карту:

– Видите, эта бухта сейчас Стрелецкая. А здесь написано – Казачья.

– Вижу… – вздохнул я. – И на других планах видел. Только знаешь, Сандалик, наверно, это все-таки путаница.

– Почему? – он глянул недоверчиво и требовательно.

– Ну, кто ее знает почему… Слушай, пойдем куда-нибудь в тень, а? Я сейчас расплавлюсь.

Сандалик посмотрел удивленно. Ему, до костей прожаренному черноморским солнцем, жара ничуть не досаждала. Но тут же он согласился:

– Пойдемте… Ой, а вы никуда не торопитесь?

– Уже не тороплюсь, – сокрушенно сказал я. И подумал, что капитан Вихрев и Алька меня, пожалуй, поймут, но Юрос будет долго дуться и непримиримо сверкать очами.

Мы сели на скамейку в тени двухэтажного дома, недалеко от песочницы с неутомимыми малышами. Сандалик расстелил карту на коленях. И опять спросил нетерпеливо:

– А почему путаница?

– Трудно сказать. Я сам столкнулся с этим случайно, когда писал один рассказ… Может быть, это пошло от генерала Тотлебена. Слышал про него? Он в Первой обороне командовал инженерными работами.

– Ну да, я знаю! Ему памятник на Историческом бульваре.

– Да. У него про Оборону большущий труд, толстенные книги… Кстати, у вас такие не сохранились от прадедушки?

Сандалик помотал головой:

– У нас мало осталось…

– Ну ладно… Так вот, в самом начале Тотлебен перечисляет бухты в том же порядке, что здесь.

– Вот, значит, и правильно! – обрадовался Сандалик. – Раньше же лучше знали! А потом перепутали…

Я подумал: для меня это случайный разговор, а у Сандалика из-за давней неточности названий всякие неприятности и обиды. Я сказал осторожно, боясь обидеть его еще больше:

– Видишь ли, у того же Тотлебена потом написано… Я не помню точно, а смысл такой: когда французы и англичане еще делали первые разведки, их четыре корабля встали у Стрелецкой бухты и вели огонь бомбами по Александровской батарее… Вот по этой, там сейчас яхт-клуб. Ну и по этим тоже – по Восьмой, по Десятой. Наши им отвечали и заставили отойти. На Десятой ранило двух человек и разбило один лафет. Это были тогда первые потери в Севастополе…

Сандалик смотрел непонимающими глазами: ну и что, мол, из этого?

– Ты взгляни, я ногтем провел по карте. – Если эта дальняя от города бухта и в самом деле не Казачья, а Стрелецкая, значит, корабли должны были стоять где-то здесь. Расстояние до батарей километров двенадцать. А таких орудий, чтобы на эту дальность били, тогда и в помине не было. Самое большое – версты на три. Гладкоствольные же… Значит, корабли были все же вот здесь. Значит, вот эта бухта не Казачья, а Стрелецкая. Как сейчас…

Сандалик с минуту смотрел на карту, потом опять поднял на меня глаза: и недоверчивые, и в то же время виноватые. Мне стало неловко, будто это я причина всех его горестей.

– Кто-то в прошлом веке напутал, а при чем здесь ты?

– Им ведь это не объяснишь, – тихо сказал Сандалик. – Они и не слушают… Хохочут только да дразнятся.

– Кто?

– Ну… в классе.

"Пойдем в ваш класс, – чуть не сказал я. – Там я объясню вашим ребятам, в чем дело". Но тут же с досадой вспомнил, что сегодня суббота, а послезавтра я уезжаю.

Не зная, чем помочь Сандалику, я сказал:

– Ты все же, это… ты не унывай, держись. Ты все равно больше прав, чем они. Потому что ты хочешь разобраться, а им, видимо, все равно… Не ты же составлял карту, а штабс-капитан Мотков-второй… Ох и грамотей этот Второй! Смотри, даже название переврал: написано не Стрелецкая, а Стерлецкая.

Сандалик пригляделся к мелким буковкам и улыбнулся:

– Ой, верно…

Я сказал строго (чтобы побольше вины свалить на незадачливого штабс-капитана из корпуса военных топографов):

– К тому же по старым правилам здесь должна быть не буква «е», а буква «ять». Знаешь такую?

– Конечно. Я же "Севастопольский сборник" весь прочитал. И еще старую книжку про Синопский бой. Там тоже везде эти «яти» и твердые знаки… Из-за них мне и про драку написали…

Я ничего не понимал. Сандалик свернул карту и печально объяснил:

– Из-за памятника… Вы на Малаховом новый памятник Корнилову видели? Его недавно сделали вместо разрушенного.

– Знаю. Не видел еще, завтра собирался…

– Вы посмотрите внимательно, там сзади надпись есть. Про те битвы, где Корнилов сражался, и корабли, которыми командовал. Надпись такую надо ведь или всю по-старинному делать, как раньше писали, или всю по-нашему, верно? Нельзя же половину так, а половину так?

– А там?

– А там по-всякому. Например, слово «тендер» с твердым знаком на конце, а слово «бриг» – без. Название «Фемистокл» – с твердым, а "Двенадцать Апостолов" – опять без. Ну и еще… Я про это сказал, а они опять: "Ха-ха-ха, профессор…" – Глаза Сандалика снова намокли и ощетинились ресницами. Он крепко хлопнул сложенной картой по скамейке. Вздрогнула и бросилась прочь серая кошка, которая нежилась на солнышке неподалеку.

– Слушай, а ты ничего не путаешь? Может, неправильно прочитал?

– Не путаю. Сами увидите… Они, наверно, думают, что я выхвалиться хочу. А я просто хочу, чтобы правильно… Обидно же за Корнилова.

– Нелегко тебе, – вздохнул я и подумал опять: "Чем же ему помочь?" А Сандалик глянул на меня сбоку и спросил совсем про другое:

– А тот рассказ уже напечатали?

– Какой?

– Вы же сказали, что рассказ сочинили, тоже про эти бухты.

– А! Нет, я его так и не закончил… Я хотел о фрегате «Везул» написать. Он погиб в начале прошлого века, еще задолго до Обороны. Во время шторма. Выбросило его на берег в Казачьей бухте, вот я и разбирался, где Казачья, а где Стрелецкая…

– А почему не написали?

– Трудно сказать… Наверно, потому, что не люблю печальных концов. Там люди погибли. Среди них один мальчик, юнга…

Сандалик посмотрел на меня внимательно и сказал:

– Жалко.

– Да… В общем, не получилось у меня.

– А вы про этот фрегат где узнали? Тоже из какой-то старинной книжки?

– Тоже… Есть такая, с описанием всех крушений в русском флоте. От петровских времен до Крымской войны.

– Всех-всех?

– Да. Много там всяких историй…

Сандалик придвинулся ко мне и сел поудобнее, словно решил, что эти истории я стану ему пересказывать. Потом произнес полувопросительно:

– Интересно, наверно…

– Конечно. Хотя и грустного много.

Сандалик понимающе кивнул, затолкал карту в ранец, но не встал. Ему явно не хотелось домой. Он подтянул на скамейку ногу, уперся в колено подбородком, посидел так, глядя куда-то вдаль. Потом сказал:

– В позапрошлом году у волнолома буксир штормом разбило, тоже люди погибли. Слышали?

– Да, я знаю…

– Так обидно, – тихо проговорил Сандалик. – Совсем недалеко от берега.

– Крушения чаще всего и бывают у берега.

Сандалик задумчиво покивал, каждый раз тыкаясь подбородком в колено. И признался:

– Я тоже не люблю книжки с плохими концами.

– Наверно, никто не любит, – сказал я.

– Наверно… А все-таки интересно, – вздохнул он.

– Что? – не понял я.

– Ну, та книга. Про крушения кораблей.

Мне показалось, я уловил его тайное желание. А может быть, мне не хотелось вот так просто встать и распрощаться с Сандаликом. Я в самом деле не люблю печальных концов, а этот конец был бы вполне печальный. Останется мальчишка со своими обидами. Ничем я его не утешил, ничем не помог, никакой даже маленькой радости ему не сделал. Стоило тогда останавливаться и садиться рядом?

Я сказал, почти не размышляя:

– Хочешь, я дам тебе эту книгу? Только на денек, послезавтра я уезжаю.

Он глянул удивленно. Глянул недоверчиво. Глянул обрадованно.

– А… как? А… она где?


Нам повезло: на проспекте Гагарина я увидел свободное такси и мы домчались до гостиницы буквально в пять минут. Я оставил Сандалика в машине, взлетел на лифте в свой номер, схватил книгу, вернулся и сказал шоферу:

– Обратно…

Надо было доставить Сандалика домой, а то получится, что похитил ребенка.

Он сидел в уголке кабины смущенный и слегка ошарашенный неожиданностью и быстротой всего, что случилось. Я сказал:

– У тебя сегодня вечер, завтра день и послезавтра почти день. Всю книгу, наверно, не прочитаешь, но кое-что успеешь.

– Ага… – тихонько выдохнул он. – А куда мне ее принести?

– Сможешь прийти прямо на вокзал?

– Конечно, – торопливо сказал он. – Я с первого класса один через весь город езжу.

– Поезд отходит в семь вечера. В полседьмого приходи к вагону номер шесть, я буду ждать.

– Ладно… – И дальше он всю дорогу молчал, только недалеко от кинотеатра «Мир» сказал:

– Здесь остановите, я тут пешком доберусь, по дворам…

Еще когда я ехал с Сандаликом в гостиницу, во мне зашевелились осторожные взрослые мысли. Книга редкая. Охотился я за ней несколько лет и лишь недавно «изловил» в Москве, в антикварном отделе Дома книги. Что я знаю про мальчишку? Где живет неясно. В какой школе учится – тоже (их несколько в том районе). Даже фамилию на дневнике не посмотрел. Как найдешь четвероклассника, про которого известно только, что зовут его Саша или Санька и прозвище Сандалик? К тому же это прозвище в новой школе, наверно, и не знают… А расспрашивать Сандалика я не решился. Подумает еще, что я ему не доверяю.

Конечно, ничего плохого о Сандалике я не думал. Но я боялся разных случайностей. Вдруг не удержится и вытащит книгу на уроке, а тут эта самая учительница, которая накатала запись в дневнике! "Дай сюда! Где взял такую книгу? Не отдам, пока не придут родители!" Или потеряет где-нибудь. Или еще что-то…

Но, в конце концов, шут с ней, с книгой. Если мальчишка не придет к поезду, я не о книжке думать буду. Из-за него изведусь, из-за Сандалика. А он может не прийти: мало ли какие причины готов нам подсунуть подлый закон "всемирного невезения"! Сандалик может просто опоздать, может неожиданно заболеть ангиной, может ногу подвернуть. Это еще ладно. А если будет спешить и не там побежит через улицу?..

Он не придет, а я буду маяться в вагоне от неизвестности и всяких мыслей…

Страх за мальчишек, видимо, у меня в крови. Первый раз я ощутил его давно, лет двадцать пять назад, когда повел купаться на озеро ватагу соседской ребятни. Простая мысль, что безопасность каждого гвалтливого и беспокойного пацана из этой компании зависит сейчас только от меня, вызвала колючую дрожь и нехорошую слабость в ногах. Но дрожь дрожью, слабость слабостью, а вскоре ватага превратилась в отряд. Появились походные палатки, фехтовальные клинки, парусная эскадра. И все это, как взрывчатой начинкой, было наполнено риском: походы по лесам и скалам, плавания по штормовым озерам, мушкетерские турниры, киносъемки с рыцарскими боями и абордажными схватками… И бояться приходилось каждый день. Даже в мелочах. Не пришел кто-то из мальчишек на вахту, и думаешь: не случилось ли что по дороге? Пошли ребята с занятий поздним зимним вечером – опять боишься за них. Ободрал кто-то колено или локоть – снова забота: хорошо ли промыли и забинтовали? Стоят ребята в ночном карауле – и сам спишь вполглаза…

Может быть, это и зря. Может быть, чересчур. Но никуда не денешься, такая тревога становится постоянной, как дыхание. И она уже не только о «своих». Она о любом, с кем ты хоть как-то знаком…

Такие мысли, уже не имеющие прямого отношения к Сандалику, крутились у меня, пока я мчался на такси к яхт-клубу.

Я почти не опоздал. А Юрос явился еще позже меня: он учился во вторую смену и к тому же его заставили переписывать задание по математике. Я его даже слегка подразнил за это.

Мы весь вечер готовили яхту к выходу, а следующий день провели в море. Ветерок был так себе, небольшой, но все же плавание оказалось интересным. Особенно для меня, для человека, который бывает у моря неделю в году. К вечеру около десятка крейсерских яхт оказались недалеко друг от друга, когда шли от Херсонесского маяка в порт. Ветер перешел к норд-весту, сделался покрепче, и парусники, обгоняя друг друга, полетели к гавани мимо всех бухт Гераклейского полуострова: Казачьей и Камышовой, Круглой и Стрелецкой, Херсонесской и Карантинной… Море было очень синее, небо чистое, на волнах появились гребешки, чайки поворачивались клювами к ветру и останавливались в его потоках. А яхты набирали скорость. Рядом с нами мчался громадный двухмачтовый «Орион». Юрос, прочно расставив тощие ноги, стоял на носу и снисходительно махал "Ориону"…

Во время плавания тревожные мысли о Сандалике у меня рассеялись. На следующий день тоже некогда было беспокоиться, хватало других забот. И волноваться я начал уже на подходе к вокзалу. Опять стал думать: а вдруг не придет?


Конечно, так и получилось: была ровно половина седьмого, а Сандалика на платформе не оказалось. Закон "всемирного невезения" вступал в силу.

Люди шли от троллейбусной остановки на платформу через мост над рельсами. Несколько раз я обрадованно вздрагивал, когда между прутьями перил мелькали коричневые ноги, а над поручнями проносилась голубая рубашка и светлые растрепанные волосы. Но это были просто похожие на Сандалика мальчишки. Много их таких…

До отхода осталось десять минут. Потом восемь.

Семь… Тут я впервые чертыхнулся. Вполголоса, но от души. Иногда это действует на "всемирное невезение" как заклинание.

…Сандалик появился не с моста, а откуда-то сзади. С частым топотом и сбитым дыханием. Встал передо мной встрепанный и виноватый, быстро проговорил:

– Здрасте… Извините, пожалуйста. Ой…

– Ох и мчался ты, – сказал я радостно. – Что-нибудь случилось?

– Да… Нет… Я из-за Люськи задержался, это сестра моя. Ух, я ей потом еще скажу…

– Не пускала? – посочувствовал я. А сам все радовался, что он прибежал.

– Я к ней на минутку зашел, – объяснил Сандалик, – она говорит: "Посиди с Тарасиком, я на пять минут в магазин сбегаю". Я говорю: "Я опоздаю". А она: "Я мигом, честное слово…" Еще слово дает! Ушла в магазин, а там очередь. А Тараса ведь не бросишь, ему год всего…

– А что это за личность – Тарас?

– Люсин сын…

– Значит, ты дядюшка!

– Да… – Сандалик заулыбался… И снова стал серьезным: – Вот книга. Спасибо.

Сандалик протянул книгу двумя руками. Очевидно, ее возвращение было для него важным событием. Он к нему подготовился специально: потрепанную обложку обернул чистой газетой "Слава Севастополя" и сам выглядел понаряднее – рубашка поглажена, вместо растоптанных сандалет – новые кроссовки. Только вся эта нарядность скособочена и встрепана от спешки.

– Много успел прочитать?

– Почти всю. Только приложение не успел. Да там уже не так интересно… – Сандалик помолчал и сказал потише: – Жалко того юнгу на "Везуле"…

– Да… – сказал я. И почему-то опять кольнула тревога за Сандалика.

А он отцепил от рубашки серебристый значок и протянул на ладони.

– Возьмите…

Это был значок из серии "Бастионы Севастополя" – "Четвертый бастион". Я взял, мельком пожалев, что не Шестой.

– А у меня и подарить тебе нечего.

– Да ну, дарить еще мне… – смутился он.

– Я тебе свою книжку пришлю. Скажи адрес. – Я вытащил блокнот и ручку.

– Давайте, я сам напишу.

Он принялся писать в блокноте и от усердия водил кончиком языка по пухлым губам. Я слегка нервничал: объявили, что до отхода поезда две минуты. Но сказал спокойно:

– А ты мне письмо пришли, ладно?

– Ладно. Только адрес тоже дайте…

У меня в кармане лежала визитная карточка, но я не решился дать ее Сандалику. Показалось, что она – глянцевая, солидная, «взрослая» такая – отгородит меня от мальчишки. И я торопливо начеркал адрес на листке.

– Не потеряй.

– Нет, что вы… – Он зажал бумажку в кулаке. И вдруг сказал: – А Казачья бухта в самом деле та, за Камышовой. Туда «Везул» и выбросило.

– Да. Зато насчет памятника ты прав.

Сандалик кивнул и потупился. Сказал шепотом:

– Только я не знаю, что делать.

– И я не знаю… В бронзе отлито, не исправишь так просто.

Сандалик свел выгоревшие брови и хотел что-то ответить, но радио громко заиграло "Прощание славянки". Под этот марш поезда уходят из Севастополя…


Мимо вагона проплывали белые дома на берегах бухт, корабли, маяки, портовые краны. Уходил назад Севастополь, и ничем нельзя было заглушить печаль расставания с этим городом.

Я смотрел на берега, на суда, на вечернюю воду, но до сих пор словно видел в то же время перрон и Сандалика. И думал, что вот прибавился еще один к сотням моих знакомых ребят – тем, кто подсказал мне многие повести и рассказы.

Впрочем, в тот момент я еще не знал, что буду писать о Сандалике. Казалось бы, что писать? Зачем? Никаких приключений с ним не случалось. Были огорчения и радости, но такие, как у любого четвероклассника.

Но пришло время, когда подумал: расскажу про обыкновенный год из жизни обыкновенного севастопольского мальчишки. Что получится, то получится. И сел писать. Тем более что теперь я знал про Сандалика гораздо больше, чем при первой встрече.


Мокрые цветы | Шестая Бастионная | Сандалик и Одиссей