home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4


На Вокзальной улице цветут каштаны. Их белые лепестки так густо усеивают землю, что Лукас даже не слышит звука своих шагов. Он возвращается от Клары, стоит глубокая ночь.

Мальчик сидит на угловой скамье в кухне. Лукас говорит:

— Сейчас только пять часов утра. Почему ты так рано встал?

Мальчик спрашивает:

— Где Ясмина?

— Она уехала в Большой Город. Ей здесь было скучно.

Черные глаза мальчика становятся совсем круглыми:

— Уехала? Без меня?

Лукас отворачивается, разжигает огонь в плите. Мальчик спрашивает:

— Она вернется?

— Думаю, что нет.

Лукас наливает в кастрюлю козье молоко и ставит на огонь.

Мальчик спрашивает:

— Почему она меня не взяла? Она обещала, что возьмет меня с собой.

Лукас говорит:

— Она подумала, что тебе будет лучше со мной, я тоже так думаю.

Мальчик говорит:

— Мне с тобой не лучше. Мне лучше где угодно, но с ней.

Лукас говорит:

— В больших городах ничего хорошего для ребенка нет. Там нет ни сада, ни домашних животных.

Мальчик говорит:

— Зато там моя мама.

Он смотрит в окно. Когда он оборачивается, его маленькое личико искажено болью.

— Она меня не любит, потому что я калека. Вот поэтому она меня здесь оставила.

— Это не так, Матиас. Она тебя очень любит. Ты прекрасно это знаешь.

— Тогда она за мной вернется.

Мальчик отодвигает чашку, тарелку и выходит из кухни. Лукас идет поливать огород. Солнце встает.

Под деревом спит собака, мальчик идет к ней с палкой в руке. Лукас следит за мальчиком. Мальчик поднимает палку и бьет собаку. Собака с воем бежит прочь. Мальчик смотрит на Лукаса.

— Не люблю животных. И сад не люблю.

Мальчик бьет палкой по салату, по помидорам, по тыквам, по фасоли, по цветам. Лукас, ничего не говоря, смотрит, что он делает.

Мальчик возвращается в дом, ложится на кровать Ясмины. Лукас идет за ним и садится рядом.

— Тебе так плохо со мной? Почему?

Мальчик смотрит в потолок:

— Потому что я тебя ненавижу.

— Ненавидишь?

— Да, я тебя с самого начала ненавижу.

— Я не знал. А скажи, пожалуйста, почему?

— Потому что ты большой и красивый, потому что я думал, Ясмина тебя любит. Но раз она уехала, значит, она тебя тоже не любила. Я хочу, чтоб тебе было так же плохо, как мне.

Лукас обхватывает голову руками. Мальчик спрашивает:

— Ты плачешь?

— Нет, я не плачу.

— Но тебе грустно из-за Ясмины?

— Нет, не из-за Ясмины. Мне грустно из-за тебя, из-за твоего горя.

— Правда? Из-за меня? Так и надо. Он улыбается.

— А ведь я только маленький калека, а Ясмина красавица.

Помолчав, мальчик спрашивает:

— А твоя мама где?

— Она умерла.

— Она была старая и от этого умерла?

— Нет. Она умерла из-за войны. Ее и ее ребенка — то есть мою младшую сестру — убило снарядом.

— Где они теперь?

— Мертвые нигде и везде.

Мальчик говорит:

— Они на чердаке. Я их видел. Большие кости и маленькие кости.

Лукас спрашивает шепотом:

— Ты был на чердаке? Как ты туда попал?

— Вскарабкался. Это легко. Я тебе покажу, как.

Лукас молчит. Мальчик говорит:

— Не бойся, я никому не скажу. Я не хочу, чтоб их у нас забрали. Я их люблю.

— Любишь?

— Да. Особенно ребеночка. Он еще уродливей и меньше меня. И он никогда не вырастет. Я не знал, что это девчонка. Когда одни кости, про такое узнать трудно.

— Это называется скелет.

— Да, скелеты. Я их еще видел в большой книге на самом верху твоего шкафа.

Лукас и мальчик в саду. Из двери чердака точно до высоты руки Лукаса свисает веревка. Он говорит мальчику:

— Покажи, как ты залезаешь.

Мальчик подтаскивает садовую скамейку, которая стоит неподалеку под окном комнаты Лукаса. Он влезает на скамейку, прыгает, хватает веревку, тормозит ногой о стену и, помогая себе руками и ногами, поднимается до двери чердака. Лукас поднимается за ним. Они садятся на соломенную циновку и смотрят на привязанные к балке скелеты.

Мальчик спрашивает:

— А куда ты дел скелет твоего брата?

— Кто тебе сказал, что у меня есть брат?

— Никто. Я слышал, как ты с ним разговариваешь. Ты с ним говоришь, он нигде и везде, значит, он тоже умер.

Лукас говорит:

— Нет, он не умер. Он уехал в другую страну. Он вернется.

— Как Ясмина. Она тоже вернется.

— Да, и мой брат, и твоя мама вернутся.

Мальчик говорит:

— Это единственная разница между мертвыми и уехавшими, да? Те, кто не умер, вернутся.

— Точно неизвестно.

Мальчик немного молчит, потом спрашивает:

— А что с тобой было, когда уехал твой брат?

— Я не знал, как мне дальше жить без него.

— А теперь знаешь?

— Да. С тех пор как здесь появился ты — знаю.

Мальчик открывает сундук.

— Что это за толстые тетради в сундуке?

Лукас закрывает сундук:

— Ничего. Господи! К счастью, ты еще не умеешь читать.

Мальчик смеется.

— Ошибаешься. Печатные буквы я уже умею читать. Смотри.

Он снова открывает сундук и достает из него старую Бабушкину Библию. Он читает слова и целые предложения.

Лукас спрашивает:

— Как ты научился читать?

— По книгам конечно. По моим и по твоим.

— Тебя Ясмина научила?

— Нет, я сам. Ясмина не любит читать. Она сказала, что я никогда не пойду в школу. Но я ведь скоро пойду в школу, правда, Лукас?

Лукас говорит:

— Я могу научить тебя всему, что нужно.

Мальчик говорит:

— С шести лет посещение школы обязательно.

— Но не для тебя. Можно получить освобождение.

— Потому что я калека, да? Не нужно мне твоего освобождения. Я хочу ходить в школу, как все дети.

Лукас говорит:

— Если хочешь, будешь ходить в школу. Но почему ты так хочешь?

— Потому что я знаю, что в школе я буду самым сильным и самым умным.

Лукас смеется:

— И конечно, самым хвастливым. Я сам всегда терпеть не мог школу. Я изображал глухого, чтобы не надо было туда ходить.

— Ты так поступал?

— Да. Слушай, Матиас. Ты можешь залезать сюда, когда хочешь. Ты можешь заходить ко мне в комнату, даже когда меня нет дома. Ты можешь читать Библию, словарь, если хочешь, хоть всю энциклопедию целиком. Но тетради ты читать не будешь, черт тебя подери. — Он добавляет: — Бабушка тоже нам говорила: «черт вас подери».

— Кого это «вас»? Тебя и еще кого? Тебя с братом?

— Да. Меня с братом.

Они спускаются с чердака и идут в кухню. Лукас готовит еду. Мальчик спрашивает:

— А кто теперь будет мыть посуду, стирать, шить?

— Мы с тобой. Оба. Вместе.

Они едят. Лукас перегибается за подоконник, его рвет. Он оборачивается, по лицу его течет пот, он теряет сознание и падает на пол кухни.

Мальчик кричит:

— Не надо, Лукас, нет!

Лукас открывает глаза:

— Не кричи, Матиас. Помоги мне встать.

Мальчик тянет его за руку, Лукас цепляется за стол. Шатаясь, он выходит из кухни и садится на садовую скамейку. Мальчик застывает перед ним и смотрит на него:

— Что с тобой, Лукас? Ты на минутку умер!

— Нет, просто мне стало нехорошо от жары.

Мальчик спрашивает:

— Ничего, что она уехала, правда? Это ведь совсем не страшно, да? Ты ведь от этого не умрешь?

Лукас не отвечает, и мальчик садится возле него на землю, обнимает его ноги, кладет свою черноволосую кудрявую голову к нему на колени:

— Может, потом я стану твоим сыном.

Когда мальчик засыпает, Лукас поднимается на чердак. Он берет из сундука тетрадки, заворачивает их в кусок грубого холста и уходит в город. Он звонит в дверь Петера.

— Вы не могли бы подержать эти тетрадки у себя дома, Петер?

Он кладет сверток на стол гостиной. Петер спрашивает:

— Что это?

Лукас раздвигает холст:

— Это школьные тетрадки.

Петер качает головой:

— Виктор оказался прав. Вы пишете. Вы покупаете огромное количество бумаги и карандашей. Годами вы покупаете карандаши, листы бумаги в клетку и толстые школьные тетради. Вы пишете книгу?

— Нет, это не книга. Просто заметки.

Петер прикидывает тетради на вес:

— Заметки? Здесь с полдюжины толстых тетрадей!

— С годами накопилось. Хотя я много выбрасываю. Я оставляю только то, что абсолютно необходимо.

Петер спрашивает:

— Почему вы хотите их спрятать? Из-за полиции?

— Из-за полиции? Что вы! Из-за ребенка. Он начинает читать и всюду сует свой нос. Мне не хотелось бы, чтоб он прочел эти тетради.

Петер улыбается:

— И его матери тоже лучше их не читать, правда?

Лукас говорит:

— Ясмина с нами больше не живет. Она уехала. Она давно мечтала о Городе. Я дал ей денег.

— Она оставила вам ребенка?

— Я настоял на том, чтоб он остался у меня.

Петер зажигает сигарету и молча смотрит на Лукаса.

Лукас спрашивает:

— Так можете вы или нет оставить эти тетради у себя?

— Конечно, да.

Петер заворачивает тетради, уносит их к себе в комнату. Вернувшись, он говорит:

— Я спрятал их под кроватью. Завтра я найду им место получше.

Лукас говорит:

— Спасибо, Петер. Петер смеется:

— Не надо меня благодарить. Меня интересуют ваши тетради.

— Вы собираетесь их прочесть?

— Конечно. Если бы вы хотели, чтоб я их не прочел, вы бы отнесли их к Кларе.

Лукас встает:

— Нет, только не к ней! Клара читает все, что можно прочесть. Но я мог бы оставить их у Виктора.

— Тогда я прочел бы их у Виктора. Он ни в чем мне не отказывает. Впрочем, он скоро уедет. Он возвращается в свой родной город, к сестре. Он собирается продать дом и книжный магазин. Лукас говорит:

— Верните мне тетради. Я зарою их где-нибудь в лесу.

— Да, заройте. Или, еще лучше, сожгите. Так наверняка их никто не прочтет.

Лукас говорит:

— Мне надо сохранить их. Для Клауса. Эти тетради предназначены для Клауса. Для него одного.

Петер включает радио. После долгих поисков находит тихую музыку:

— Сядьте, Лукас, и расскажите мне, кто такой Клаус?

— Мой брат.

— Я не знал, что у вас есть брат. Вы мне никогда о нем не говорили. Никто мне о нем не говорил, даже Виктор, который знает вас с детства.

Лукас говорит:

— Мой брат уже несколько лет живет за границей.

— Как он пересек границу? Считается, что ее перейти нельзя.

— Пересек и все. Помолчав, Петер спрашивает:

— Вы с ним поддерживаете переписку?

— Что вы понимаете под перепиской?

— То, что все под этим понимают. Он пишет вам? Вы ему пишете?

— Он не может посылать мне оттуда письма.

— Многие письма из-зa границы доходят. Брат вам ни разу не писал с тех пор, как уехал? Он вам не дал свой адрес?

Лукас качает головой и сразу встает:

— Вы думаете, он умер, правда? Но Клаус не умер. Он жив и вернется назад.

— Да, Лукас. Ваш брат вернется. Что касается тетрадей, то я мог бы пообещать вам не читать их. Но вы бы мне не поверили.

— Вы правы. Я бы вам не поверил. Я знал, что вы не сможете удержаться и прочтете их. Читайте. Лучше, чтоб это были вы, чем Клара или кто-нибудь другой.

Петер говорит:

— Вот еще одна вещь, которой я не понимаю: ваших отношений с Кларой. Она гораздо старше вас.

— Возраст не важен. Я ее любовник. Это все, что вы хотели узнать?

— Нет, не все. Это я уже знал. Но любите ли вы ее?

Лукас открывает дверь:

— Мне неизвестно значение этого слова. Никто его не знает. Я не ожидал от вас подобных вопросов.

— Однако вам не раз еще придется услышать подобные вопросы. И иногда вы будете вынуждены на них отвечать.

— А вы, Петер? Вам тоже когда-нибудь придется отвечать па вопросы. Я несколько раз присутствовал на ваших политических собраниях. Вы произносите речи, зал вам аплодирует. Верите ли вы искренне в то, что вы говорите?

— Я обязан в это верить.

— Но в глубине души — что вы об этом думаете?

— Я не думаю. Такой роскоши я себе позволить не могу. Страх живет во мне с детства.

Клара стоит у окна и смотрит на погруженный в темноту сад. Она не оборачивается, когда Лукас входит в комнату. Она говорит:

— Лето ужасно. Летом смерть ближе всего. Все сохнет, задыхается, застывает в неподвижности. Уже прошло четыре года, как они убили Томаса. Это было в августе, ранним утром, на рассвете. Они его повесили. Неприятно то, что каждое лето они снова это проделывают. На рассвете, когда вы уходите к себе домой, я подхожу к окну и вижу их. Они начинают все сначала, хотя невозможно убить несколько раз одного и того же человека.

Лукас целует Клару в затылок:

— Что с вами, Клара? Что с вами сегодня?

— Сегодня я получила письмо. Официальное уведомление. Оно лежит на моем письменном столе, вы можете его прочесть. Там написано, что Томас реабилитирован, что он был невиновен. Я никогда не сомневалась в том, что он невиновен. Они пишут: «Ваш муж был невиновен, мы убили его по ошибке. Мы по ошибке убили несколько невинных людей, но теперь все будет в порядке, мы извиняемся и обещаем, что подобные ошибки больше не повторятся». Они сами убивают и сами реабилитируют. Они извиняются, но Томас умер! Разве они могут его воскресить? Разве они могут стереть ту ночь, когда мои волосы поседели, а сама я сошла с ума?

В ту летнюю ночь я была одна в нашей с Томасом квартире. Я жила там одна уже несколько месяцев. С тех пор как Томаса посадили в тюрьму, никто не хотел, не мог, не осмеливался меня навестить. Я уже привыкла к одиночеству, и не было ничего необычного в том, что я одна. Я не смогла заснуть, но в этом тоже не было ничего необычного. Необычно было то, что я в эту ночь не плакала. Накануне вечером по радио объявили о казни группы государственных преступников. Среди имен я ясно расслышала фамилию Томаса. В три часа ночи — время приведения приговора в исполнение — я посмотрела на часы. Я смотрела на них до семи часов утра, а потом пошла на работу, в большую библиотеку Столицы. Я села за свой письменный стол. Я выдавала книги в читальном зале. Мои сотрудницы одна за другой подходили ко мне, и я слышала их шепот: «Она пришла!», «Вы видели, какие у нее волосы?». Я ушла из библиотеки, до вечера ходила по улицам, заблудилась, я не знала, в каком районе города я оказалась, хотя я хорошо знала город. Я вернулась домой на такси. В три часа ночи я посмотрела в окно и увидела их: они вешали Томаса на фасаде противоположного дома. Я закричала. Пришли соседи. Меня на «скорой помощи» отвезли в больницу. А теперь они говорят, что это просто ошибка. Убийство Томаса, моя болезнь, месяцы, проведенные в больнице, мои седые волосы — все это просто ошибка. Тогда пусть они вернут мне Томаса — живого и улыбающегося. Томаса, который обнимал меня, гладил меня по волосам, держал мое лицо в своих теплых ладонях, целовал мне глаза, уши, рот.

Лукас берет Клару за плечи и поворачивает к себе лицом:

— Когда вы перестанете говорить мне о Томасе?

— Никогда. Никогда я не перестану говорить о Томасе. А вы? Когда вы начнете говорить со мной о Ясмине?

Лукас говорит:

— О ней нечего говорить. Тем более что теперь она с нами не живет.

Клара бьет Лукаса по лицу, царапает ему щеки, шею, плечи. Она кричит:

— Не с вами? Где она? Что вы с ней сделали?

Лукас тащит Клару к кровати, ложится на нее:

— Успокойтесь. Ясмина уехала в город. Вот и все.

Клара крепко вцепляется в Лукаса:

— Они отберут тебя у меня так же, как они отобрали у меня Томаса. Они посадят тебя в тюрьму, повесят

— Нет, со всем этим покончено. Забудьте про Томаса, про тюрьму и про веревку.

На рассвете Лукас поднимается:

— Мне пора домой. Мальчик рано просыпается.

— Ясмина оставила здесь своего ребенка?

— Мальчик калека. Что бы она с ним делала в городе?

Клара повторяет:

— Как она могла его оставить?

Лукас говорит:

— Она хотела взять его с собой. Я ей не разрешил.

— Не разрешили? По какому праву? Это ее мальчик. Он принадлежит ей.

Клара смотрит, как Лукас одевается. Она говорит:

— Ясмина уехала потому, что вы ее не любили.

— Я помог ей в трудную минуту. Я ничего ей не обещал.

— Мне вы тоже ничего не обещали.

Лукас идет домой готовить для Матиаса завтрак.

Лукас входит в книжный магазин, Виктор спрашивает у него:

— Вам нужна бумага и карандаши, Лукас?

— Нет. Я хотел бы с вами поговорить. Петер сказал мне, что вы собираетесь продать дом вместе с магазином.

Виктор вздыхает:

— В наше время ни у кого нет столько денег, чтобы купить дом с магазином.

Лукас говорит:

— Я хотел бы купить их у вас.

— Вы, Лукас? А на какие деньги, милый мой?

— Я продам Бабушкин дом. Армия предлагает мне за него большие деньги.

— Боюсь, что этого недостаточно, Лукас.

— Мне принадлежит также большой участок земли. И еще некоторая собственность. Очень ценные вещи, оставшиеся мне от Бабушки.

Виктор говорит:

— Зайдите ко мне сегодня вечером домой. Я оставлю дверь открытой.

Вечером Лукас поднимается по маленькой темной лестнице, ведущей в квартиру над книжным магазином. Он стучит в дверь, из-под которой выбивается полоса света.

Виктор кричит:

— Входите, Лукас!

Лукас входит в комнату, где, несмотря на открытое окно, плавает густое облако дыма от многочисленных сигарет. Потолок покрыт грязным коричневатым налетом, тюлевые занавески пожелтели. Комната заставлена старой мебелью, диванами, банкетками, столиками, лампами, безделушками. На стенах — картины, гравюры, на полу слоями лежат истершиеся ковры.

Виктор сидит у окна за столом, покрытым красной плюшевой скатертью. На столе коробки сигар и сигарет, разнообразные пепельницы, полные окурков, соседствуют с рюмками и графином, наполовину полным желтоватой жидкостью.

— Подойдите, Лукас. Сядьте и возьмите себе рюмку.

Лукас садится, Виктор наливает ему, осушает свой собственный стакан, снова наполняет:

— Я хотел бы предложить вам водки получше, например, той, что привезла мне сестра, когда приезжала навестить меня, но, к сожалению, ничего не осталось. Сестра приезжала ко мне в июле, было очень жарко, помните. Я не люблю жару, не люблю лето. Дождливое, прохладное лето — да, но от зноя я положительно заболеваю.

Приехав, сестра привезла мне литр абрикосовой водки, которую обычно пьют в нашей местности. Сестра, видимо, думала, что этой бутылки хватит на весь год или по крайней мере до Рождества. На самом деле в первый вечер я уже выпил половину. Мне было стыдно, и я сначала спрятал бутылку, потом пошел и купил бутылку посредственной водки — другой в магазинах не найдешь; наполнил ею бутылку сестры и выставил ее на видном месте, на том серванте, который перед вами.

Так я пил каждый вечер плохую абрикосовую водку, а сестра была спокойна, потому что на видном месте стояла ее собственная бутылка, уровень жидкости в которой почти не убывал. Раз или два, чтобы было естественнее, я наливал себе маленькую рюмочку этой водки и делал вид, что смакую ее, хотя качество ее уже было хуже.

Я с нетерпением ждал, когда уедет сестра. Она не мешала мне, напротив. Она готовила мне еду, штопала носки, чинила одежду, мыла кухню, наводила везде порядок. Она была мне полезна, более того, мы приятно беседовали после закрытия магазина за приятным вкусным ужином. Она спала в маленькой комнате, здесь, рядом. Она ложилась рано, вела себя тихо. Я целую ночь мог спокойно ходить из угла в угол комнаты или кухни, или коридора.

Знайте, Лукас, что сестру я люблю больше всех на свете. Наши родители умерли, когда мы были молоды, особенно я. Я тогда был совсем ребенком. Сестра — немного постарше, на пять лет. Мы жили у дальних родственников, у дядей, у теть, но я уверяю вас, по-настоящему воспитала меня именно моя сестра.

Моя любовь к ней с годами не уменьшалась. Вам никогда не представить себе ту радость, которую я испытал, когда увидел, как она сходит с поезда. Я не видел ее двенадцать лет. Были годы войны, бедности, приграничная зона. Например, когда она смогла накопить немного денег на поездку, ей не дали пропуск в зону, и так далее. У меня же всегда было мало наличных денег, и я не могу закрыть книжный магазин, когда вздумается. Она тоже не может вдруг бросить своих клиенток. Она портниха, а женщинам, даже в тяжелые времена, нужна портниха. Особенно в такие времена, когда они не могут купить себе новые платья. Женщины заставляли мою сестру делать невероятные веши в тяжелые времена. Превратить брюки покойного мужа в короткую юбку, его рубашку — в блузку, а для детской одежды годился любой обрезок материи.

Когда у сестры наконец была нужная сумма денег, необходимые бумаги и документы, она сообщила мне письмом о своем приезде.

Виктор встает, смотрит в окно:

— Еще ведь нет десяти?

Лукас говорит:

— Еще нет.

Виктор садится, наливает рюмку, зажигает сигару:

— Я ждал сестру на вокзале. Впервые я встречал кого-то на вокзале. Я решил встречать, если нужно, несколько поездов, один за другим. Сестра приехала только с последним. Она была в дороге весь день. Конечно, я ее сразу же узнал, но она так не походила на тот образ, который я хранил в своих воспоминаниях!

Она стала совсем маленькой. Она всегда была хрупкой, но не настолько. Лицо ее, надо сказать, довольно невыразительное, теперь усеивали сотни крошечных морщинок. Словом, она сильно состарилась. Конечно, я ей ничего не сказал, свои замечания я оставил при себе, она же, наоборот, стала плакать и говорить: «Ой, Виктор! Как ты изменился! Я тебя едва узнала. Ты растолстел, полысел и выглядишь ужасно неряшливо».

Я взял ее чемоданы. Тяжелые чемоданы были наполнены вареньем, колбасой, абрикосовой водкой. Она все это выложила на кухне. Она даже привезла фасоль со своего огорода. Я сразу же попробовал водки. Пока она готовила фасоль, я выпил четверть бутыли. Убрав посуду, она пришла ко мне в комнату. Окна были открыты настежь, было очень жарко. Я продолжал пить, я без конца ходил к окну, курил сигары. Сестра рассказывала о придирчивых клиентках, о своей одинокой и трудной жизни, я слушал ее, курил сигары и пил водку.

В десять часов зажглось окно напротив. Появился седой человек. Он что-то жевал. Он всегда ест в это время. В десять часов вечера он садится к окну и начинает есть. Сестра продолжала говорить. Я показал ей ее комнату и сказал: «Должно быть, ты устала. Ты долго была в пути. Отдохни». Она расцеловала меня в обе щеки, ушла в маленькую соседнюю комнату, легла и, кажется, заснула. Я продолжал пить и ходить из угла в угол комнаты, куря сигары. Время от времени я смотрел в окно и видел седого человека, опирающегося на подоконник. Я слышал, как он спрашивает у редких прохожих: «Который час? Вы не скажете, который час?» Кто-то с улицы ответил ему: «Двадцать минут двенадцатого».

Я плохо спал. Мне мешало безмолвное присутствие сестры в соседней комнате. Утром — дело было в воскресенье — я снова услышал, как полуночник спрашивает время и кто-то ему отвечает: «Без четверти семь». Потом, когда я встал, моя сестра возилась на кухне, а противоположное окно было закрыто.

Что вы об этом думаете, Лукас? Ко мне только что приехала сестра, которую я не видел двенадцать лет, а я не могу дождаться, пока она ляжет спать, чтобы можно было спокойно наблюдать за полуночником из дома напротив, потому что на самом деле это единственный человек, который меня интересует, хотя я больше всех люблю свою сестру.

Вы ничего не говорите, Лукас, но я знаю, что вы думаете. Вы думаете, я сошел с ума, и вы правы. Я не могу думать ни о чем, кроме этого старика, открывающего окно в десять часов вечера и закрывающего его в семь часов утра. Он проводит всю ночь у окна. Не знаю, что он делает потом. Спит ли он или, может быть, у него есть еще одна комната или кухня, где он проводит день? Я никогда не вижу его на улице, никогда не вижу его днем. Я не знаком с ним и никогда никого о нем не спрашивал. Вы первый, кому я о нем рассказал. О чем он думает целую ночь, сидя у подоконника? Как это узнать? После полуночи улица совершенно пуста. Он даже не может спросить у прохожих время. Это можно сделать только ближе к шести-семи часам утра. Действительно ли ему так надо знать время, возможно ли, чтоб у него не было ни часов, ни будильника? Тогда как же он может появляться у окна ровно в десять? Вот сколько вопросов возникает у меня на его счет.

Однажды вечером, когда сестра уже ушла спать, полуночник заговорил со мной. Я стоял у окна и смотрел в небо, пытаясь различить на нем грозовые облака, которые нам обещали несколько дней подряд. Старик заговорил со мной через улицу. Он сказал: «Звезд не видно. Приближается гроза». Я ему не ответил. Я стал смотреть в другую сторону, влево, вправо, на улицу. Я не хотел сближаться с ним. Я его не замечал.

Я сел в углу своей комнаты, где он не мог меня видеть. Теперь я осознаю, что если я останусь здесь, то буду только пить, курить и наблюдать и окно за полуночником, а потом сам превращусь и полуночника.

Виктор смотрит в окно и со вздохом опускается в кресло.

— Он там. Стоит и наблюдает за мной. Ждет случая начать со мной разговор. Но я не дам ему такого повода, зря старается, ничего у него не получится.

Лукас говорит:

— Успокойтесь, Виктор. Может быть, это всего-навсего вышедший на пенсию ночной сторож, привыкший спать днем.

Виктор говорит:

— Ночной сторож? Может быть. Не важно. Если я здесь останусь, он меня погубит. Я уже наполовину сошел с ума. На это обратила внимание моя сестра. Перед тем как войти в свой вагон, она сказала: «Я слишком стара, чтобы еще раз предпринять это длинное и утомительное путешествие. Нам надо принять какое-то решение, Виктор, иначе, боюсь, мы больше не увидимся». Я спросил: «Какое решение?» Она сказала: «Твое дело идет плохо, мне это совершенно ясно. Ты целый день сидишь в магазине, и ни один покупатель не является. Ночью ты ходишь взад-вперед по квартире, а утром ты совершенно измотан. Ты слишком много пьешь, ты выпил половину водки, которую я привезла. Если ты так будешь продолжать дальше, то станешь алкоголиком».

Я, конечно, не стал говорить ей о том, что за время ее пребывания я выпил еще шесть бутылок водки сверх тех бутылок вина, которые мы каждый раз открывали к столу. И я, естественно, не рассказал ей о полуночнике. Она снова заговорила: «Ты плохо выглядишь. У тебя мешки под глазами, ты бледный и почти тучный. Ты ешь слишком много мяса, ты мало двигаешься, никогда не гуляешь и ведешь нездоровый образ жизни». Я сказал:

«Не беспокойся обо мне. Я прекрасно себя чувствую». Я зажег сигару. Поезд все не прибывал. Сестра с отвращением повернулась в сторону: «Ты слишком много куришь. Ты куришь без остановки».

Я, конечно, ничего не сказал ей о том, что врачи нашли у меня два года назад артериальное заболевание, вызванное табаком. У меня непроходимость в левой подвздошной артерии, кровообращение нарушено полностью или частично в левой ноге; я чувствую боли в бедре и в лодыжке, большой палец на левой ноге потерял чувствительность. Врачи предписали мне лекарства, но улучшения не будет, пока я не брошу курить и не буду делать упражнения. Но мне совершенно не хочется бросать курить. Впрочем, у меня вовсе нет воли. Невозможно требовать от алкоголика, чтобы у него была воля. Значит, чтобы мне бросить курить, мне нужно сначала бросить пить.

Иногда мне приходит в голову мысль, что надо бы бросить курить, и тут же зажигаю сигару или сигарету и, продолжая курить, думаю о том, что если не бросить курить, то скоро наступит полная остановка кровообращения в левой ноге, что приведет к гангрене, а гангрена приведет к ампутации стопы или ноги целиком.

Чтобы не беспокоить сестру, я ничего ей об этом не говорил, но она очень волновалась. Поднимаясь в вагон, она расцеловала меня в обе щеки и сказала: «Продай книжный магазин и переезжай ко мне в провинцию. Мы будем жить скромно в доме, где прошло наше детство. Мы будем гулять по лесу, я возьму на себя все домашние заботы, ты бросишь пить и курить и сможешь написать свою книгу».

Поезд ушел, я вернулся домой, налил себе рюмку водки и стал раздумывать, о какой книге она говорила.

В тот вечер я принял снотворное вдобавок к своим обычным лекарствам для улучшения кровообращения и выпил всю водку, остававшуюся в бутылке сестры, то есть почти пол-литра. Несмотря на принятое снотворное, назавтра утром я проснулся очень рано, левая нога абсолютно потеряла чувствительность. У меня выступил пот, сердце резко колотилось, руки дрожали, меня охватил отвратительный страх и растерянность. Я посмотрел на будильник, он стоял. Я дополз до окна, старик из дома напротив был еще у окна. Я спросил его через всю пустынную улицу: «Вы не скажете, который час, у меня остановились часы?» Он обернулся, как будто посмотрел на стенные часы, а потом ответил: «Половина седьмого». Я хотел одеться, но одежда была на мне. Я заснул, не сняв одежды и ботинок. Я спустился на улицу, дошел до ближайшей бакалейной лавки. Она еще не открылась. Я стал ждать, вышагивая взад-вперед по улице. Пришел заведующий, открыл лавочку и обслужил меня. Я взял бутылку какой-то водки, вернулся к себе, выпил несколько рюмок, страх прошел, человек из дома напротив закрыл окно.

Я спустился в книжный магазин, сел к прилавку. Посетителей не было ни одного. Было еще лето, школьные каникулы, и никому не нужны были книги или что-нибудь другое. Я сидел, смотрел на полки с книгами и вдруг вспомнил про мою книгу, про ту, о которой говорила моя сестра, о той книге, которую я собирался написать в юности. Я хотел стать писателем, писать книги, эта была мечта моей молодости, мы часто это обсуждали с сестрой. Она верила в меня, я тоже верил в свои силы, но со временем все меньше и меньше, и в конце концов я совершенно забыл об этой своей мечте сочинять книги.

Мне всего лишь пятьдесят. Если я брошу курить и пить, или, вернее, пить и курить, я еще смогу написать книгу. Несколько книг не напишу, но одну — может быть. Я убежден, Лукас, что всякое человеческое существо рождается, чтобы написать книгу, и ни для чего другого. Не важно, гениальную или посредственную, но тот, кто ничего не напишет, — пропащий человек, он лишь прошел по земле, не оставив следа.

Если я останусь здесь, я никогда не напишу книгу. Единственная моя надежда — продать дом и книжный магазин и переехать к сестре. Она не даст мне пить и курить, мы будем вести здоровый образ жизни, она будет заниматься хозяйством, а мне не останется ничего другого, как писать книгу, раз уж я избавлюсь от пьянства и табака. Вы сами пишете книгу, Лукас. О ком, о чем, я не знаю. Но вы пишете. Вы с детства постоянно покупаете писчую бумагу, карандаши, тетради.

Лукас говорит:

— Вы правы, Виктор. Писать — это самое важное. Назначьте цену, я покупаю дом и книжный магазин. Мы оформим все за несколько недель.

Виктор спрашивает:

— А те ценные вещи, о которых вы говорили, что они собой представляют?

— Золотые и серебряные монеты. Драгоценности.

Виктор улыбается.

— Вы хотите осмотреть дом?

— В этом нет необходимости. Если будет надо, я произведу перепланировку. Этих двух комнат нам хватит.

— Если мне не изменяет память, вас было трое.

— Теперь нас осталось двое. Мать мальчика уехала.


Лукас говорит мальчику:

— Скоро мы переедем. Будем жить в городе, на Главной Площади. Я купил книжный магазин.

Мальчик говорит:

— Это хорошо. Я буду ближе к школе. Только как нас сможет найти Ясмина, когда она вернется?

— Город маленький, она легко найдет.

Мальчик спрашивает:

— У нас больше не будет ни животных, ни сада?

— У нас будет маленький садик. Мы оставим собаку и кошку, и еще несколько кур, чтоб были яйца. Остальных животных продадим Иозефу.

— Где я буду спать? Там же нет Бабушкиной комнаты.

— Ты будешь спать в маленькой комнате рядом с моей. Мы будем совсем рядом.

— Если не будет ни животных, ни того, что давал сад и огород, чем мы будем жить?

— Будем работать в книжном магазине. Я стану продавать карандаши, книги, бумагу. Ты сможешь мне помогать.

— Да, я буду тебе помогать. Когда мы переезжаем?

— Завтра. Иозеф придет за нами с тележкой.

Лукас и мальчик переезжают в дом Виктора.

Лукас ремонтирует комнаты, они становятся светлыми и чистыми. Рядом с кухней, в бывшей кладовке, Лукас оборудует ванную. Мальчик спрашивает:

— Можно скелеты будут у меня в комнате?

— Это невозможно. Вдруг кто-нибудь к тебе войдет.

— Никто ко мне не войдет. Кроме Ясмины, когда она вернется.

Лукас говорит:

— Хорошо. Скелеты будут у тебя в комнате. Но мы все-таки спрячем их за занавеской.

Лукас и мальчик приводят в порядок заброшенный сад Виктора. Мальчик показывает на одно дерево:

— Посмотри, Лукас, это дерево совсем черное.

Лукас говорит:

— Оно мертвое. Надо будет его спилить. С других деревьев тоже опали листья, но это дерево умерло.

Посреди ночи мальчик внезапно просыпается, бежит в комнату Лукаса, забирается к нему в кровать, а если Лукаса нет, ждет его, чтобы рассказать, какие ему приснились страшные сны. Лукас ложится рядом, прижимает к себе худенькое тельце мальчика, пока дрожь не стихает.

Мальчик рассказывает свои страшные сны, все время одни и те же, они регулярно повторяются и мучают его по ночам.

Один из этих снов про реку. Мальчик лежит на воде и плывет по течению, глядя на звезды. Мальчик счастлив, но что-то медленно приближается к нему, что-то страшное, и вдруг все взрывается, кричит, воет и ослепляет.

Второй сон — про тигра, который лежит рядом с кроватью мальчика. Кажется, что тигр спит, на вид он добрый и ласковый, и мальчику ужасно хочется его погладить. Мальчику страшно, но желание погладить тигра все сильнее, и мальчик больше не может удержаться. Его пальцы касаются шелковистой шерсти тигра, и тигр одним ударом лапы отрывает ему руку.

Третий сон — про пустынный остров. Мальчик играет на нем со своей тачкой. Он нагружает ее песком, перевозит песок в другое место, высыпает его из тачки, идет дальше, наполняет тачку, снова высыпает песок и так далее; это продолжается долго, и вдруг становится темно, холодно, нигде никого нет, только звезды светятся в бесконечной пустоте.

Другой сон: мальчик хочет вернуться в дом Бабушки, он идет по улицам, но не узнает улицы города, он теряется, на улице никого нет, дома нет в том месте, где он должен стоять, все не на своих местах; Ясмина плачет и зовет его, мальчик не знает, по какой улице, по каким дорожкам надо пойти, чтобы с ней встретиться.

Самый страшный сон — про черное, засохшее дерево в саду. Мальчик смотрит на дерево, и дерево протягивает свои голые ветви к мальчику. Дерево говорит: «Сейчас я только мертвое дерево, но я люблю тебя так же, как при жизни. Иди ко мне, малыш, дай мне обнять тебя». Дерево говорит голосом Ясмины, мальчик подходит, черные сухие ветки обхватывают его и душат.

Лукас срубает мертвое дерево, распиливает его на куски и сжигает в саду. Когда огонь погас, мальчик говорит:

— Теперь от нее осталась только кучка пепла.

Он уходит в свою комнату. Лукас открывает бутылку водки. Пьет. Он чувствует тошноту. Возвращается в сад, его рвет. Над черными углями еще вьется белый дымок, но начинают падать крупные капли дождя, и ливень завершает работу огня.

Позже мальчик находит Лукаса лежащим в мокрой траве, в грязи. Он трясет его:

— Вставай, Лукас. Нужно идти домой. Идет дождь. Темно. Холодно. Ты можешь идти?

Лукас говорит:

— Оставь меня здесь. Возвращайся. Завтра все будет хорошо.

Мальчик садится рядом с Лукасом, он ждет.

Светает, Лукас открывает глаза:

— Что случилось, Матиас?

Мальчик отвечает:

— Просто снова приснился страшный сон.



предыдущая глава | Толстая тетрадь | cледующая глава