home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 11

А потом…

Отпуск лейтенанта Уэрдингтона был почти на исходе. Он должен был вернуться на свой корабль, но отложил отъезд до самой последней минуты, чтобы помочь сестре перебраться в Альбано, куда было решено перевезти Эми. Девочка должна была немного оправиться на свежем горном воздухе от болезни, прежде чем они могли предпринять более длительное путешествие во Флоренцию.

И в одно прекрасное утро в конце марта дядя перенес на руках маленькую бледную племянницу и посадил в экипаж, которому предстояло отвезти их в старинный городок, раскинувшийся на склонах гор — тех сверкающих гор, на которые они смотрели издали на протяжении стольких недель. Весна пришла в Италию в своем самом очаровательном облике. Кампанья лишилась прежних бурых и рыжеватых красок и наряжалась в более свежие, яркие цвета. Дружно распускались деревья в оливковых рощах. Миндаль простирал свои ослепительные сучья на фоне синего неба. Аронник, аканф и плющ заполняли каждую лощинку, розы приветливо кивали из-за каждой калитки, а луга покрыл ковер фиалок, цикламенов, первоцветов и наполнял чудесным ароматом каждый пролетающий над ним ветерок.

Когда же Кампанья с ее длинными акведуками, арками и древними надгробиями осталась позади и экипаж начал медленно подниматься все выше и выше по горным склонам, Эми стала возвращаться к жизни. С каждым глотком все более свежего воздуха ее глаза делались ярче, а голос громче. Она поднимала Мейбл, чтобы та могла взглянуть на окрестности, и смеялась, и этот смех, хоть и слабый и невыразительный, звучал в ушах ее матери как музыка.

На голове у Эми был забавный маленький чепчик на шелковой подкладке, из-под которого виднелся постепенно становившийся все гуще светло-каштановый пушок, уже начинавший завиваться маленькими колечками, что для Эми, всегда желавшей стать кудрявой, было огромным утешением. Удивительно, но точно то же произошло и с Мейбл: у нее тоже выросли мягкие кудряшки. Дядя Нед и Кейти объездили весь Рим в поисках этого кукольного паричка, позволившего сбыться всем надеждам Эми, касавшимся ее дочки. Во время этих поисков Нед и Кейти купили и материалы для нового красивого весеннего костюма, в который теперь была одета Мейбл, поскольку оказалось необходимым пожертвовать ее гардеробом из-за возможно притаившихся в нем микробов лихорадки. Эми была так восхищена жемчужно-серым платьем и шляпкой, жакетом, отделанным бахромой, и маленьким, обшитым кружевами зонтиком, что почти примирилась с утратой голубого бархатного костюма и горностаевой муфты, которая была предметом ее гордости с тех самых пор, как они покинули Париж, и в уничтожении которой они едва осмелились ей признаться.

Так, выше, выше и выше, взбирались они, пока, миновав въездные ворота старого городка, экипаж не остановился перед большим, необычным зданием — некогда резиденцией епископа, но ныне известным как «Отель де ла Пост». Здесь они вышли из экипажа, и их провели наверх по широкой внушительной лестнице в отведенные им комнаты с выходящими на солнечную сторону окнами, из которых открывался вид на обнесенный стеной сад, где рядом с фонтанами, охраняемыми скульптурами львов и античных божеств с отбитыми носами и недостающими пальцами на руках и ногах, росли розы и лимонные деревья, и на фиолетовые дали Кампаньи, протянувшейся на многие мили туда, где стоял на своих семи холмах Рим и высоко вознесся в сияющее небо купол собора св. Петра.

Миссис Свифт сказала, что Эми должна немедленно лечь в постель и хорошенько отдохнуть. Но Эми чуть не заплакала, услышав такое предложение, и объявила, что ни капельки не устала и что не заснет, если пойдет в постель. Перемена воздуха уже принесла ей пользу, и она была больше похожа на прежнюю Эми, чем за эти долгие последние недели. Спор был урегулирован путем компромисса, и Эми согласилась прилечь на диване, где, хорошо укутанная, вскоре уснула, несмотря на все свои заверения, и тем дала взрослым возможность осмотреться и устроиться на новом месте.

Какие это были огромные комнаты! Пройти от стены до стены и то уже было целым путешествием. На каменных полах были разложены квадратные ковры, казавшиеся нелепо маленькими на том большом пространстве, которое они должны были закрыть. Кровати и столы, хоть и обычных размеров, выглядели почти как кукольная мебель в просторных спальнях. Старинные бумажные обои с огромными узорами из баньянов и пагод, покрывавшие стены, кое-где прямоугольными ровными трещинками выдавали существование потайных дверей.

Эти таинственные двери волновали воображение Кейти и не давали ей покоя, пока она не открыла каждую из них и не выяснила, куда они ведут. Одна открывалась в маленькую ванную комнату. Другая вела через узкий темный коридор на какое-то подобие балкона или лоджии, нависающей над садом. Третья приводила в пыльную каморку с проделанной в стене щелью, через которую можно было заглянуть в бывшую гостиную епископа, которая теперь была превращена в общую столовую гостиницы. Щель была явно предназначена для тайного наблюдения, и Кейти мысленно представила целую череду почтенных прелатов, прижимающихся ухом к щели, чтобы подслушать, что говорят о них в соседнем помещении.

Но самое удивительное открытие она сделала, лишь когда ложилась спать на вторую ночь после приезда и уже была уверена, что знает все о таинственных дверях и о том, куда они ведут. Но необъяснимый слабый сквозняк, заставлявший дрожать огонек ее свечи, выдал существование еще одной двери, столь искусно скрытой благодаря подобранному рисунку обоев, что она не заметила ее прежде. Почти содрогаясь, она натянула халат, взяла свечу и вошла в узкий коридор, куда вела дверь.

Коридор был недлинный и кончался дверью в крошечную молельню, где стоял маленький мраморный алтарь со скамеечкой для коленопреклонения, подсвечниками и большим распятием на стене над ним. В подсвечниках еще оставались огарки восковых свечей, а в вазах, стоявших по обе стороны от них, пыльные бумажные цветы. На скамеечке лежала выцветшая шелковая подушка. Епископ, несомненно, часто опускался здесь на колени. Кейти чувствовала себя так, словно она была первой, кто вошел в молельню с тех пор, как оттуда в последний раз вышел епископ. Здравый смысл говорил ей, что это спальня гостиницы, в которой на протяжении многих лет постоянно жил кто-нибудь из приезжих, и что кто-то из них должен был обнаружить эту дверь и войти в маленькую молельню, но здравый смысл иногда не так приятен, как романтичность. Кейти нравилось думать, что она была первой, и «делать вид», будто никто больше не знает об этой двери, и придумывать легенды об этой гостинице, легенды, которые Эми находила более интересными, чем любые сказки.

Прежде чем лейтенант Уэрдингтон покинул их, в саду состоялся его разговор с сестрой. Она сама вызвала его на этот разговор, так как было немало такого, что лежало у нее на сердце и заставляло желать объяснений брата, но он так легко поддался на ее маленькие хитрости, что, очевидно, не питал отвращения к занимавшей ее идее.

— Ну полно, Полли, не ходи ты вокруг да около, — сказал он наконец; ее полунамеки и тонкая женская дипломатия позабавили и немного рассердили его. — Я знаю, о чем ты хочешь спросить, и, поскольку бесполезно делать из этого секрет, я спрошу тебя в свою очередь: есть у меня какая-нибудь надежда, как ты думаешь?

— Какая-нибудь надежда! Ты имеешь в виду Кейти? Ах, Нед, ты меня осчастливил!

— Да, конечно, я имею в виду Кейти.

— Не знаю, почему ты говоришь «конечно», — заметила сестра с присущим ее полу своенравием, — если всего лишь пять или шесть недель назад я не могла спать по ночам от страха, что тебя подцепит эта Лили Пейдж.

— Такая опасность была, — ответил брат серьезно. — Она очень красива и прекрасно танцует, и все другие молодые люди сходили по ней с ума, и… ну, ты сама знаешь, как это бывает. Теперь я и не знаю, что это было, — почему она так нравилась мне, да и тогда, наверное, не смог бы сказать. Но без малейших затруднений я могу сказать, что нравится мне в другой.

— В Кейти? Да уж разумеется! — выразительно воскликнула миссис Эш. — Эти две девушки сравнимы не больше, чем… чем хлеб и молочный пунш. На одном можно прожить, на другом нет.

— Ну, ну, Полли, мисс Пейдж не так уж плоха. Она довольно приятная девушка и очень красивая — красивее, чем Кейти; я не так безумно влюблен, чтобы не видеть этого. Но не будем говорить об этом, речь сейчас совсем не о ней. Вполне вероятно, что ей нечего было бы сказать мне в любом случае. Я был лишь один из целого десятка, и она никогда не давала мне повода предположить, будто я интересую ее больше, чем остальные. Поговорим о твоей подруге. Как ты думаешь, могу я на что-то надеяться?

— Нед, какой же ты милый! Я предпочла бы Кейти в качестве сестры любой другой девушке, какую только знаю. Она такая славная во всех отношениях — такая искренняя, милая, надежная.

— У нее есть все эти и другие качества. Она женщина, с которой можно соединиться на всю жизнь и всегда быть уверенным в ней. Она была бы прекрасной женой для любого мужчины. Я и вполовину ее не стою, но вопрос остается — и ты еще не ответила на него, Полли, — на что я могу рассчитывать?

— Не знаю, — помедлив, ответила ему сестра.

— Тогда я должен спросить у нее самой, и я сделаю это сегодня.

— Не знаю, — повторила миссис Эш. — «Она женщина, и потому ее необходимо завоевать»note 183. И я думаю, еще никто не опередил тебя, — это все, чем я могу тебя обнадежить, Нед. Кейти никогда не говорит о таких вещах, и, хотя она так откровенна, я не могу сказать, думает она об этом или нет. Впрочем, ты ей нравишься, в этом я уверена. Но, Нед, неразумно говорить ей что-либо сейчас.

— Неразумно! Почему?

— Да, неразумно. Вспомни, что еще совсем недавно она смотрела на тебя как на поклонника другой девушки, и к тому же девушки, которая ей не очень нравится, хотя они и кузины. Ты должен дать ей время избавиться от этого впечатления. Подожди — вот мой совет, Нед.

— Я готов ждать сколько угодно, если в конце концов она скажет «да». Но тяжело уезжать, не услышав ни слова надежды, и, мне кажется, было бы мужественнее высказаться открыто.

— Слишком рано, — настаивала сестра. — Ты же не хочешь, чтобы она думала о тебе как о непостоянном молодом человеке, влюбляющемся в новую девушку в каждом новом порту и забывающем о ней, как только корабль отплывает. У моряков плохая репутация в этом отношении. Ни одной женщине не льстит внимание такого мужчины.

— Боже мой! Не сомневаюсь в этом! Ты хочешь сказать, что мое поведение представляется ей именно таким?

— Нет, я имела в виду не совсем это. Но подожди, Нед, дорогой, я уверена, так лучше.

Вооружившись этим мудрым советом, лейтенант Уэрдингтон уехал на следующее утро, ничего не сказав Кейти, хотя, возможно, глаза и голос оказались менее скрытны. Он взял с сестры обещание, что ему будут посылать каждый день письмо с известиями о состоянии Эми, и, так как миссис Эш часто перекладывала эту обязанность на Кейти, а ответы приходили в виде длинных писем, Кейти вскоре обнаружила, что ведет с Недом довольно регулярную переписку, даже не имея такого намерения. Нед Уэрдингтон писал чрезвычайно хорошие письма. Он обладал умением, чаще встречающимся у женщин, чем у мужчин, дать живую картину происходящего с помощью нескольких выразительных штрихов и описать что-нибудь смешное или типичное при помощи одной удачно составленной фразы. Его письма постепенно становились одним из удовольствий в жизни Кейти, и иногда, замечая, как румянец становится ярче на ее щеках, когда она читает письмо, ее подруга чувствовала, как ее собственное сердце бьется радостной надеждой. Но она была по-своему мудрой женщиной и очень хотела, чтобы Кейти стала ее сестрой, поэтому она не сказала ни одного слова, не бросила ни одного взгляда, который мог бы удивить или смутить девушку, но предоставила событиям развиваться самим собой, что всегда оказывается наилучшей тактикой в делах любви.

То, насколько улучшилось состояние Эми за время их пребывания в Альбано, было совершенно удивительным. Миссис Свифт следила за ней, как рысь, никогда не ослабляя бдительности. Эми заставляли есть, спать, гулять и отдыхать с регулярностью часового механизма, и эта строгая система в сочетании с хорошим воздухом творила чудеса. Девочка набиралась сил с каждым часом. Было явно видно, что она прибавляет в весе, — так утверждала ее мать. Лихорадка, если она не приводит к смерти, действует порой как костер, разводимый весной в саду: сжигает все плохое и ненужное и оставляет почву свободной для прекраснейших растений, И Эми обещала со временем стать лишь здоровее и сильнее благодаря этому тяжелому испытанию.

Когда пришло время отправляться во Флоренцию, Эми казалась уже настолько окрепшей, что они почти не боялись предстоящего путешествия, однако результат оказался хуже, чем они предполагали.

Они не смогли получить отдельное купе и были вынуждены ехать в одном отделении с двумя англичанками и тремя католическими священниками, одним старым и двумя молодыми. Пожилой священник был, по всей видимости, важным лицом, так как провожать его пришло довольно много людей, которые встали на колени, чтобы получить его благословение, когда поезд тронулся. Молодые люди, как догадалась Кейти, были студентами духовной семинарии и находились под его опекой. Главным развлечением для нее во время этой долгой неинтересной поездки было наблюдать за тем, какие мучения доставляет одному из молодых семинаристов его собственная шляпа. Это был большой черный треугольный предмет с острыми углами и невероятно жесткий, и казалось, вечная борьба идет между ним и его владельцем, который был явно несчастен, когда шляпа находилась у него на голове, и еще более несчастен, когда она находилась в любом другом месте. Если он клал ее себе на колени, она непременно соскальзывала и с глухим стуком падала на пол, откуда он поднимал ее, отчаянно при этом краснея. Затем он клал ее на сиденье, когда поезд останавливался на очередной станции, и выскакивал из вагона с видом облегчения, но, вернувшись, неизменно забывал о шляпе и садился на нее и тут же с ужасом вскакивал, услышав издаваемый ею громкий треск. После этого он заталкивал ее в сетку для багажа, висевшую над головой, откуда она вскоре слетала — как правило, прямо на колени одной из степенных англичанок, которая с глубоко оскорбленным видом вручала ему его шляпу, замечая при этом своей спутнице:

— Такого со мной еще никогда не было. Вообрази! Это уже четвертый раз, как его шляпа падает на меня. Этот молодой человек — сущее веретено! В жизни не видела никого, кто бы так вертелся.

Молодой семинарист не понимал ни слова из того, что она говорила, но по ее тону все было ясно и без переводчика, и бедняга краснел еще отчаяннее.

Короче, мысли о шляпе не выходили у него из головы. Кейти видела, что он думает о ней, даже когда листает свой требник и делает вид, что читает.

Наконец поезд вышел из долины Арно, и их глазам открылась прекрасная Флоренция среди холмов, покрытых оливковыми рощами, с великолепной колокольней Джотто и огромным разноцветным, неярких оттенков, собором, квадратной башней Старого дворца и удивительными мостами через реку, точно такими, какими они выглядели на фотографиях, и Кейти была бы в восторге, несмотря на дорожную пыль и усталость, если бы Эми не казалась такой измученной и осунувшейся. Они были серьезно обеспокоены ее состоянием и в эту минуту не могли думать ни о чем другом. К счастью, утомление не имело тяжелых последствий, и день или два отдыха помогли девочке оправиться.

По счастливой случайности в самый день их приезда в современном квартале города освободилась хорошенькая маленькая квартирка, и миссис Эш сняла ее на месяц с мебелью и всеми удобствами, включая горничную по имени Мария, обслуживавшую только что уехавших жильцов.

Мария была очень высокой женщиной, ростом не меньше шести футов и двух дюймовnote 184, и имела прекрасный голос — глубокое контральто, который иногда упражняла, занимаясь в кухне своими кастрюльками и сковородками. Было так странно слышать все эти торжественные арии и речитативы из маленькой кухоньки, что Кейти приложила все усилия к тому, чтобы удовлетворить свое любопытство на этот счет. С помощью словаря и благодаря настойчивым расспросам удалось выяснить, что в юности Мария получила некоторую вокальную подготовку, но в конце концов было решено, что она слишком высокая и тяжеловесная для сцены, и бедная «великанша», как окрестила ее Эми, была вынуждена отказаться от карьеры певицы и постепенно из подающей надежды вокалистки превратилась в обычную служанку. Кейти подозревала, что неповоротливость ума, так же как и тела, стала, должно быть, препятствием для Марии, так как хоть та и была добродушной великаншей, сообразительностью не отличалась.

— Мне кажется совершенно замечательным то, как люди здесь могут поселиться на новом месте через пять минут после того, как дадут объявление, что ищут квартиру, — воскликнула Кейти в конце первого дня ведения их нового домашнего хозяйства. — Хорошо бы, то же самое было у нас в Америке. Как здесь уже уютно!

Было и в самом деле уютно. Их новые владения состояли из угловой гостиной с мебелью, обитой ярко-желтой парчой, и с окнами, обращенными на юг и запад; очаровательной маленькой столовой; трех спален с кроватями под канифасовыми пологами; квадратной передней, по вечерам освещаемой высокой изящной медной лампой, сдвоенные фитили которой были пропитаны оливковым маслом; и уже упомянутой крошечной кухни, позади которой находилась спаленка, уютная, но слишком уж маленькая, чтобы подходить служанке-великанше. В комнатах были обеспечены всевозможные удобства: кресла, диваны, множество комодов и туалетных столиков и угловой камин, в котором в холодные дни жгли необычную растопку, состоявшую из сосновых шишек, брикетов прессованных опилок, похожих на нарезанный ломтиками черный хлеб, и нескольких деревянных палочек, уложенных для экономии особым образом, так как топливо во Флоренции на вес золота. Спальня Кейти была самой маленькой, но нравилась ей больше всех по той причине, что ее единственное большое окно выходило на железный балкончик, возле которого рос куст вьющихся роз со стеблем в руку толщиной. Как раз в это время он был покрыт множеством мелких белых цветочков, аромат которых был невыразимо восхитителен, так что каждый вдох, сделанный поблизости от них, становился наслаждением. Солнце лилось со всех сторон в маленький домик, стоявший на сужающемся клине земли в том месте, где сходились три улицы, и из разных окон можно было бросить взгляд на отдаленные горные вершины — Сан-Миниато в одном направлении, Белло-Сегуардо в другом, а в третьем — на длинный, поросший оливами склон Фьесолы, увенчанный серыми башнями собораnote 185.

Удивительно, как легко и быстро наладилось все в их маленьком хозяйстве. Каждое утро, в шесть часов, англичанин-булочник оставлял у их двери две маленькие буханки душистого черного хлеба и десяток булочек. Следом являлся молочник и приносил свежесбитое масло, маленькие кусочки которого имели форму листиков, большую бутылку молока и две маленькие бутылки густых сливок, каждая была закупорена туго скрученным виноградным листом. Затем приходил contadinonote 186 с бутылкой красного вина кьянти, залитого сверху для сохранности тонким слоем оливкового масла. Во Флоренции все вынуждены пить вино, хотят они этого или не хотят, поскольку употреблять без какой-либо примеси местную воду, насыщенную известью, небезопасно для здоровья.

Обед приносили из trattorianote 187 в жестяном ящике, в котором стоял и горшочек с горячими углями, чтобы блюда не остыли по дороге; этот ящик слуга нес на голове. За установленную плату они ежедневно получали суп, два мясных, два овощных и одно сладкое блюдо, при этом всего было так много, что всегда что-нибудь оставалось на другой день к завтраку. Салат, фрукты и свежие яйца Мария покупала для них на рынке. От кондитера они получали pane santonote 188 нечто вроде легкого пирога, для которого вместо муки использовали аррорутnote 189, а иногда, в виде особого угощения, квадратный кусок pan forte de Sienanote 190, изготовленного из меда, миндаля и шоколада — смеси столь же вредной, сколь и вкусной, которая могла бы получить медаль где угодно за гарантированное обеспечение ночными кошмарами.

Эми скоро научилась узнавать магазины, из которых поступали эти лакомства. Были у нее и свои любимцы среди разносчиков, торгующих апельсинами и мелким, очень сладким инжиром, который сушат на солнце без добавления сахара и которым издавна славится Флоренция. Они в свою очередь тоже стали узнавать ее и поджидали, когда в окне появится ее маленькая головка в чепчике рядом с пышной белой шевелюрой Мейбл. Завидев ее, они принимались расхваливать свой товар с самыми мелодичными интонациями, столь просительными, что Эми тут же бежала к Кейти, выступавшей в роли экономки, и умоляла ее «пожалуйста, купить» что-нибудь: «Потому что это мой старый знакомый и он так хочет, чтобы я у него что-нибудь взяла».

— Но, птенчик, на сегодня у нас много инжира.

— Ничего, купите еще, пожалуйста. Я съем все; съем, правда.

И Эми держала слово. Аппетит у выздоравливающей был невероятный.

Был и другой товар, приносивший такое же большое удовольствие им всем. Красота и дешевизна цветов во Флоренции — источник постоянного удивления для иностранца. Каждое утро, вскоре после завтрака, одолев два длинных пролета поскрипывающей лестницы, ведущей к квартире миссис Эш, в дверь стучал старик и, как только она открывалась, всовывал в переднюю потертый локоть и большую низенькую корзину, полную цветов. И каких цветов! Множество алых и кремовых тюльпанов, белые и золотистые нарциссы, подобранные по цвету и связанные вместе розы всех оттенков, гвоздики, глицинии — тяжелые головки на длинных побегах, дикие гиацинты, фиалки, темно-малиновый и оранжевый шелковник, giglios, или дикие ирисы, — эмблема Флоренции, — такого глубокого фиолетового цвета, что кажутся почти черными, анемоны, клейтонии, бледные цветы жимолости, связанные в большие неровные букеты, побеги плюща, ветки цветущих плодовых деревьев — все прекрасное и душистое, что только можно вообразить. Этот соблазнительный товар старик выкладывал на стол. Миссис Эш и Кейти выбирали что хотели, а затем начинался процесс заключения сделки, без которого в Италии не происходит ни одна покупка. Старик называл невероятно высокую цену, в пять раз больше той суммы, какую надеялся получить. Кейти предлагала очень маленькую, значительно меньше того, что она собиралась заплатить. Старик подскакивал от ужаса, заламывал руки, уверял дам, что он умрет от голода и вся его семья вместе с ним, если он возьмет меньше, чем названная им сумма, а затем снижал цену на полфранка. Так продолжалось пять минут, десять, иногда четверть часа; цена, требуемая стариком, постепенно снижалась, цена, предлагаемая ему Кейти, постепенно повышалась, на цент или два каждый раз. Затем в эту борьбу вмешивалась великанша. Она выскакивала из кухни, бранила торговца; хватала его цветы, заявляла, что они плохо пахнут, снова бросала, изливая негодование в многословных упреках и брани, и казалась такой огромной в этом возбужденном состоянии, что Кейти удивлялась, как это старик еще осмеливается ей отвечать. Наконец неожиданно наступало затишье. Старик пожимал плечами и, заметив, что он, его жена и его престарелая бабушка останутся без хлеба в этот день, раз уж такова воля синьоры, брал предложенные деньги и уходил, оставив после себя такое множество цветов, что Кейти начинала бояться, не заплатили ли они ему и в самом деле слишком мало, и чувствовала некоторые угрызения совести, пока не замечала, что торговец спускается по лестнице, буквально приплясывая от радости, а Мария мрачна и раздражена расточительностью своих хозяек.

— Эти американцы — нация транжиров, — бормотала она про себя, обмахивая растопку в своей забавной маленькой кухонной плите веером из пальмовых листьев, чтобы огонь поскорее разгорелся. — Они выплескивают деньги, как воду. Ну что ж, тем лучше для нас, итальянцев! — И она пожимала плечами.

— Но, Мария, мы заплатили всего лишь шестнадцать центов, а взгляните на эти цветы! Здесь по меньшей мере полкорзины!

— Шестнадцать центов за такой мусор! Лучше бы синьорина позволила мне торговаться вместо нее. Cia!Cia!note 191 Ни одна итальянка не заплатила бы больше одиннадцати су за такую бесполезную robanote 192. Видно, соотечественники синьорины объедаются дома золотом, если они с такой легкостью его выбрасывают!

В целом же благодаря уюту и тишине их маленького домика, бесчисленным достопримечательностям и восхитительным местам, которые нужно было увидеть, и богатой библиотеке Вьессо, где они могли брать книги по своему желанию, чтобы стало понятнее все то, что они видят, — благодаря всему этому месяц во Флоренции прошел чрезвычайно быстро и стал одним из тех этапов их путешествия, о котором впоследствии они вспоминали с большим удовольствием. Эми становилась все крепче, и то, что теперь, после долгих утомительных страхов и опасений, можно было больше не тревожиться за нее, было невыразимо успокоительно и живительно и для души, и для тела.

Самой последней и самой приятной из всех предпринятых ими экскурсий была экскурсия в старинный амфитеатр во Фьесоле, и вот там-то, когда они сидели наслаждаясь теплом тихого вечера и связывая в букетики фиалки, которые собрали под стенами, заложенными раньше, чем сам Римnote 193, сверху раздался веселый зов и их взорам неожиданно предстал сюрприз в виде лейтенанта Уэрдингтона.

— Я не писал вам, что подал прошение об отпуске, — объяснил он, — поскольку казалось маловероятным, что меня отпустят так скоро после предыдущего отпуска. Но мне повезло: Каррадерз, который должен был следующим получить отпуск, растянул связки ноги и оказался прикован к постели, так что коммодорnote 194 разрешил нам поменяться. Я выжал все, что мог, из болезни Эми, но, честное слово, я почувствовал себя обманщиком, когда только что, разыскивая вас, случайно встретил в Кассино ее вместе с миссис Свифт. Как она поправилась! Никак не подумал бы, что это тот же самый ребенок.

— Да, кажется, она опять совершенно здорова и так же бодра, как и до лихорадки, хотя наша дорогая старушка Свифт по-прежнему бдительно следит за ней. Она не позволила нам взять сюда Эми сегодня из опасения, что мы можем не вернуться до того, как выпадет роса. Ах, Нед, просто замечательно, что ты смог приехать. С тобой поездка в Венецию представляется совсем по-другому; правда, Кейти?

— Я не хочу, чтобы она представлялась совсем по-другому, — засмеялась Кейти, — ведь эта поездка всегда была моей мечтой.

— Надеюсь, что мое присутствие по крайней мере не сделает ее менее приятной, — сказал мистер Уэрдингтон, когда его сестра остановилась, чтобы сорвать фиалку.

— Нет, что вы! Я рада! — сказала Кейти. — К тому же мы все будем там впервые, не так ли? Кажется, вы говорили, что никогда еще не были в Венеции. — Она говорила просто и искренне, но чувствовала странную робость.

— Я просто не мог выносить это дольше, — признался сестре Нед, когда они остались наедине. — Я только и думал, что о ней, так что не мог сосредоточиться на своей работе. А потом мне вдруг пришло в голову, что, возможно, это для меня последний шанс, ведь скоро вы подадитесь на север, в Швейцарию и дальше, куда я не смогу последовать за вами. Так что я выложил все начистоту коммодору, и славный старина, который питает слабость к влюбленным, повел себя молодцом и тут же устроил так, чтобы я смог уехать.

Миссис Эш не присоединилась к этим похвалам в адрес коммодора, ее внимание привлекла другая высказанная братом мысль.

— Значит, ты больше не сможешь приехать ко мне? После этого отпуска я тебя уже не увижу! — воскликнула она. — Боже мой! Прежде я не отдавала себе в этом отчета. Что же я буду делать без тебя?

— У тебя будет мисс Карр. Она одна стоит многих, —заметил Нед, но сестра отрицательно покачала головой.

— Кейти — сокровище, — сказала она, чуть помолчав, — но почему-то женщине хочется опереться на мужчину. Без тебя, Нед, я совсем впаду в уныние.

Месяц их самостоятельного хозяйствования завершился в тот вечер плотным ужином с чаепитием в честь приезда лейтенанта Уэрдингтона, ужина, который потребовал мобилизации всех ресурсов маленького хозяйства. Марию срочно отправили купить pan forte da Siena u vino d'Astinote 195, и свежие яйца для омлета, и куриные грудки, тушенные в сливках, из ресторана, и артишоки для салата, и цветы, чтобы все украсить. И гость ел, и хвалил, и восхищался, а Эми и Мейбл сидели у него на колене и все ему объясняли, и всем было очень хорошо вместе. Их веселость была так заразительна, что передалась и бедной великанше, которая перед тем весь день была очень задумчива из-за предстоящей ей потери такого хорошего места и которая теперь вдруг возвысила свой голос в величественной арии из «Орфея», и вся кухня гудела от настойчиво и страстно задаваемого вопроса: «Che faro senza Eurydice?»note 196 Великолепные звуки, полные огня и скорби, доносились из-за соусников ничуть не хуже, чем если бы это была рампа, и Кейти, тихонько встав из-за стола, приоткрыла дверь в кухню, чтобы слушатели не пропустили ни одной ноты.

На следующий день они приехали в Венецию. Это действительно была «волнующая минута», когда Кейти впервые села в гондолу и смотрела из-под черного балдахина на стены дворцов, мимо которых они медленно скользили по Большому каналу. Одни были кремово-белые с черным, другие оранжево-коричневые, третьи восхитительного матово-красноватого цвета, не то розового, не то алого; но все, и постройки, и отделка, было непохожим на дворцы во всех других городах. Перед ней высоко на носу гондолы стоял гондольер; его темный силуэт отчетливо вырисовывался на фоне неба — он раскачивался и склонялся над своим длинным веслом, иногда поднимая голову, чтобы издать громкий мелодичный возглас в виде предупреждения другим приближающимся гондолам. Все это было точно сон. Нед Уэрдингтон сидел рядом с ней, больше глядя на перемены в ее выразительном лице, чем на дворцы. Он, как и Кейти, впервые был в Венеции; но и Кейти была чем-то новым в его жизни, причем даже более интересным, чем Венеция.

Следующие десять дней они были наверху блаженства. Их приезд удачно совпал с началом большого народного праздника, из-за которого почти целую неделю Венеция была в состоянии непрекращающихся великолепных торжеств и веселья. Все эти дни они провели на воде; на сушу выходили лишь иногда, чтобы посмотреть на какое-нибудь знаменитое здание или вид или чтобы съесть мороженое на площади перед прекрасным фасадом собора св. Маркаnote 197. Обедать или спать казалось совершенно бесполезной тратой времени! Вечера тоже проводили на воде, так как каждый день сразу после захода солнца от Дворца дожейnote 198 в путь по Большому каналу отправлялась великолепная пышная процессия, в которой наши друзья всегда принимали участие. Центром ее была барка, увешанная узорными коврами, где среди апельсиновых деревьев сидели музыканты. Барку окружала целая свита яликов и гондол с яркими тентами, украшенных цветными фонариками и флажками; каждой управлял гондольер в живописной форменной одежде. Все это вместе покачивалось, поворачивалось и плыло вперед в каком-то ритмичном волнообразном скольжении, словно в такт музыке, а на пути процессии с фасадов дворцов и отелей лились ослепительные ливни света и вставали радуги цветных огоньков. Каждое движение сказочной флотилии повторялось в сияющей воде, отражавшей каждый факел, каждый алый фонарик, каждый лучистый зеленый или розовый огонек. И на все это смотрела с неба, словно удивляясь, яркая полная луна. Это было волшебно прекрасно. Кейти чувствовала себя так, словно все ее прежние трезвые представления о жизни и об окружающем растаяли. На миг все в мире перевернулось вверх дном. Не осталось ничего трудного, или надежного, или плохого; это была сказка, и она была в этой сказке, как и хотела прежде, в детстве. Она была той самой принцессой, окруженной удовольствиями, в которую она, Кловер и Элси играли в «Раю», только здесь все было еще чудеснее, и — Боже мой! — кто же был этот принц, который тоже оказался в этой сказке и приобретал все большее значение с каждым днем?

Все сказки имеют свой конец. И в сказке Кейти была неожиданно перевернута последняя страница, когда на исходе этих счастливых двух недель миссис Эш вошла в ее комнату с выражением человека, которому предстоит сообщить другому неприятные известия.

— Кейти, — начала она, — вы будете ужасно разочарованы и сочтете меня совершенно бессовестной, если мы вернемся домой сейчас, а не осенью, как собирались?

Кейти была слишком ошеломлена, чтобы отвечать.

— Я стала такой трусихой, — продолжила миссис Эш. — Меня так измучило и ослабило пережитое мною в Риме, что я чувствую себя не в силах даже подумать о том, чтобы отправиться одной в Германию и Швейцарию, где не будет Неда, который позаботился бы обо мне. Вы сущий ангел, дорогая, и я знаю, что вы сделали бы все возможное, чтобы облегчить мне тяготы путешествия, но я такая дурочка, что просто не осмеливаюсь. Думаю, что, должно быть, у меня сдали нервы, — добавила она со слезами в голосе, — но сама мысль о том, чтобы еще пять месяцев переезжать с места на место, вызывает у меня отчаянную, просто невыносимую тоску по дому. Наверное, потом я пожалею об этом, да и сейчас я говорю себе, что это глупо, но все бесполезно — мне больше не знать покоя, пока Эми не будет снова в Америке, в безопасности и под наблюдением вашего отца.

Я выяснила, — продолжила она после еще одной небольшой паузы, — что мы можем доехать вместе с Недом до Генуи и сесть там на пароход, который доставит нас в Нью-Йорк без всяких промежуточных остановок. Мне ужасно неприятно разочаровывать вас, Кейти, но я почти решила поступить так. Вы будете очень сильно возражать? Сможете вы когда-нибудь простить меня? — Теперь она явно плакала.

Кейти пришлось проглотить стоявший в горле комок, прежде чем она смогла ответить, — таким горьким было разочарование, — и, несмотря на все ее усилия, в голосе было почти рыдание, когда она сказала:

— Ну что вы, дорогая Полли, тут нечего и прощать. Вы совершенно правы, что едете домой, если считаете это разумным. — Затем, снова проглотив комок, она добавила: — Вы подарили мне чудеснейшие шесть месяцев, и я была бы ужасно жадной девушкой, если бы жаловалась на то, что путешествие оказалось немного короче, чем мы предполагали.

— Вы такая милая и добрая, что не сердитесь! — воскликнула подруга, обнимая ее. — И от этого я чувствую себя вдвойне виноватой… Я не стала бы делать этого, если бы только могла, но я просто не могу. Я должна вернуться домой. Может быть, когда-нибудь, когда Эми будет взрослой или благополучно выйдет замуж за кого-нибудь, кто будет как следует заботиться о ней…

Эта отдаленная перспектива представлялась слабым утешением. Чем больше Кейти думала о случившемся, тем больше огорчалась. Она теряла не только возможность — вероятно, единственную в ее жизни — увидеть Швейцарию и Германию, но и многое другое, менее значительное. Теперь они должны были плыть домой на незнакомом корабле с незнакомым капитаном, а не на «Спартаке», как планировали прежде, и сойти на берег им предстояло в Нью-Йорке, где никто не будет ждать их, и лишиться удовольствия войти в Бостонский залив и увидеть на пристани Розу, которая обещала их встретить. Более того, им предстояло жаркое лето в Бернете вместо прохладных альпийских долин, и дом Полли сдан чужим до октября. Ей и Эми придется поселиться где-то в другом месте, возможно даже не в самом Бернете. Боже мой, как жаль! Как ужасно жаль!

Затем, когда прошло первое потрясение и замешательство, появились другие мысли, и, осознав, что через три, самое большее четыре, недели ей предстоит увидеть папу, Кловер и остальных дорогих ее сердцу домашних, она почувствовала себя такой счастливой, что едва могла ждать, когда же настанет это время. В конце концов, в Европе не было ничего столь же замечательного.

"Нет, я не грущу, — говорила она себе, — я рада. Бедная Полли! Неудивительно, что она так боится после всего того, через что ей пришлось пройти. Надеюсь, я не выказала ей раздражения. И это очень приятно, что лейтенант Уэрдинггон проводит нас до самой Генуи".

Следующие три дня прошли в заботах. Не было больше поездок в гондолах, кроме как по делам. Все покупки, которые они откладывали на будущее, следовало сделать сейчас, а также упаковать чемоданы. Каждый вспомнил о последних поручениях и заказах домашних. Были постоянные уходы, приходы, суета, беспорядок, и среди всего этого то и дело выскакивала бурно радующаяся Эми и требовала от всех ответа: разве они не рады, что возвращаются в Америку?

Кейти так еще и не купила подарок для себя на деньги старой миссис Реддинг. Она все выжидала, думая, что увидит что-нибудь еще более соблазнительное в следующем месте, куда они приедут. Но теперь, сознавая, что «следующих мест» уже не будет, она решила не ждать и с сотней франков в кармане отправилась на главную торговую площадь Венеции, чтобы выбрать что-нибудь из великого множества продающихся там вещей. В одном из магазинов, продающих безделушки, ее внимание еще накануне привлек браслет из старинных римских монет, и она направилась прямо туда, задержавшись по пути лишь для того, чтобы купить кувшин из бледно-голубого переливчатого стекла для Сиси Слэк и проследить за тем, как его аккуратно упакуют в морские водоросли и мягкую бумагу.

Цена браслета оказалась несколько выше, чем она ожидала, и пришлось довольно долго торговаться, чтобы запросы продавца снизились до той суммы, которую она могла потратить. Она только что добилась успеха и отсчитывала деньги, когда появились миссис Эш и ее брат, заметившие Кейти с другой стороны площади, где они покупали фотографии в одном из магазинов. Кейти показала им свою покупку и объяснила, что это подарок.

— Конечно же, я никогда не смогла бы так хладнокровно пойти и купить браслет для себя, — сказала она со смехом.

— Прелестный магазинчик, — заметила миссис Эш. — Интересно, сколько стоит эта старинная цепочка для пояса, на которой подвешены бутылочки для духов.

Цена оказалась высокой, но миссис Эш была уже довольно хорошо знакома с магазинным итальянским, состоящим главным образом из нескольких слов, повторяемых много раз, и вскоре цена упала под воздействием ее настойчивых troppo и u moltocaronote 199, сопровождаемых пожатиями плеч и удивленными взглядами. В конце концов она купила цепочку менее чем за две трети первоначально запрошенной суммы. Когда она положила сверток в карман, брат сказал:

— Если ты уже сделала все покупки, Полли, не прокатиться ли нам в последний раз по каналу?

— Кейти, наверное, могла бы поехать, но я не могу, — ответила миссис Эш. — К шести мне обещали принести перчатки из магазина, и я должна быть дома, чтобы заплатить за них. Возьми Кейти в Лидоnote 200, Нед. Самый подходящий вечер для прогулки по воде, и закат обещает быть великолепным. Вы ведь не заняты сегодня, Кейти, не правда ли?

Кейти не была занята.

Миссис Эш повернулась, чтобы покинуть их, но вдруг резко остановилась.

— Кейти, взгляните! Ну не прелестная ли картинка? «Картинкой» была Эми, пришедшая на площадь в сопровождении миссис Свифт, чтобы покормить голубей у собора св. Марка, что было одним из ее любимых развлечений. Эти красивые птицы — баловни всей Венеции — так привыкли к ласкам и вниманию незнакомых людей, что стали совершенно ручными. Эми в тот момент, когда ее увидела мать, сидела на мраморном парапете с одним голубем на плече и двумя другими на коленях, усыпанных крошками, а еще несколько птиц кружило над ее головой. Она смотрела вверх и звала их нежным голосом. Солнечные лучи падали на ее головку, заставляя блестеть маленькие пушистые завитки волос. Голуби, один за другим, опускались на мостовую; их жемчужные, серые, розоватые и белые перья, их алые ножки и золотистые колечки глаз создавали впечатление движущегося беспорядочного смешения красок, когда все они прыгали, порхали, ворковали вокруг девочки, не пугаясь даже ее звонкого смеха. Рядом стояла миссис Свифт, бдительная и суровая, но довольная.

Мать наблюдала со слезами счастья на глазах.

— Только подумайте, Кейти, где была она несколько недель назад, и посмотрите на нее теперь! Смогу ли я когда-нибудь в полной мере возблагодарить Господа?

Она порывисто сжала руку Кейти и отошла, то и дело оборачиваясь, чтобы еще и еще раз взглянуть на Эми и голубей, а Нед и Кейти в молчании подошли к пристани и сели в гондолу. Это был великолепнейший венецианский вечер с покачивающимися и убаюкивающими серебряными волнами под розово-опаловым небом, и ощущение того, что это их последняя прогулка по этим волшебным водам, заставляло смотреть на каждый миг как на вдвойне драгоценный.

Я не могу точно сообщить вам, что сказал Нед Уэрдингтон Кейти во время этой прогулки или почему на то, чтобы сказать ей это, ему потребовалось так много времени, что они возвратились домой лишь после того, как село солнце и на небо вышли звезды, чтобы взглянуть на оживленные, сияющие лица этих двоих, отраженные в воде Большого канала. Да и никто не может сообщить, так как никто не слышал, кроме Джакомо, смуглого гондольера в желтой куртке, но так как он не понимал ни слова по-английски, то не мог и повторить, о чем они говорили. Впрочем, венецианские лодочники отлично знают, что это означает, когда джентльмен и леди, оба молодые, находят много такого, что им нужно сказать друг другу приглушенными голосами под навесом гондолы, и так медлят, прежде чем дать распоряжение возвращаться, и Джакомо, испытывая глубокую симпатию к ним, греб так тихо и держался так незаметно, как только мог, — проявление такта, отмеченное вознаграждением в виде большой монеты, которой лейтенант Уэрдингтон на пристани «посеребрил ему руку».

Миссис Эш начала ждать их задолго до того, как они появились, но я думаю, она не была ни удивлена, ни огорчена тем, что они так задержались. Кейти торопливо поцеловала ее и тут же ушла — упаковывать вещи, как она сказала, — Нед был в равной степени сдержан; но оба выглядели такими счастливыми, что «дорогая Полли» была вполне удовлетворена и не задала никаких вопросов.

А пять дней спустя, когда пароход «Флорио» вошел в генуэзский порт, чтобы забрать пассажиров, они простились со своим спутником. Расстаться было нелегко. Миссис Эш и Эми плакали, и Мейбл, как утверждалось, была в глубоком горе. Но были и облегчавшие разлуку надежды. Осенью эскадра возвращалась домой, и офицерам предстояло получить отпуск, чтобы навестить родных, и лейтенант Уэрдингтон, конечно же, должен был приехать в Бернет — в гости к сестре. Пять месяцев пройдут быстро, уверял он, но, несмотря на все эти бодрые заверения, лицо его было довольно печальным, когда он долго и крепко сжимал руку Кейти, а лодка ждала его, чтобы отвезти на берег.

После этого было лишь ожидание того, когда их довезут и они увидят Сэнди-Хук и Неверсинкnote 201, — ожидание, в которое внесли разнообразие увиденные мельком Марсель и Гибралтар да замеченные вдали в океане один или два кита и айсберг. Погода на протяжении всего путешествия была хорошей, а океан спокойным. Эми не уставала сокрушаться по поводу собственной забывчивости: она так и не выпустила Марию-Матильду из заключения в сундуке, пока они не покинули Венецию.

— Этот ребенок, с тех пор как мы отплыли из Америки, почти все время лежал в сундуке, — говорила она. — Бедняжка не видела ничего — только краешком глаза Ниццу, когда ее там ненадолго вынимали. Мне будет очень стыдно, когда другие дети будут ее расспрашивать. Пожалуй, я буду играть в то, что ее оставили в пансионе и она вообще не ездила в Европу. Ты не думаешь, мама, что так будет лучше всего?

— Ты могла бы играть в то, что она сидела в тюрьме за какой-нибудь плохой поступок, — высказала предположение Кейти, но Эми с презрением отвергла эту идею.

— Она никогда не совершает плохих поступков, потому что она вообще никаких поступков не совершает. Она просто глупая, бедная детка! Это не ее вина.

Тридцать шесть часов, которые заняла дорога из Нью-Йорка в Бернет, показались Кейти длиннее, чем то время, которое заняло все остальное путешествие. Но наконец и они прошли, когда «Королева Озера», развернувшись, подошла к знакомой пристани, где стоял в окружении всех своих мальчиков и девочек доктор Карр, точно так же как стоял он в прошлом октябре, с той лишь разницей, что теперь никакое облачко грусти не омрачало ничье лицо и Джонни прыгала от радости, а не от горя. Это была такая длинная минута, пока укладывали сходни, но, едва они оказались на месте, Кейти ринулась вперед, первая из всех пассажиров, и в тот же миг уже была в объятиях отца.

Миссис Эш и Эми провели с ними следующие два или три дня, пока подыскивали себе временное жилье, и все эти дни в доме царила веселая суматоха — разговоры, объятия, восклицания и раздача подарков. Но после их отъезда жизнь вошла в привычную колею и стало ощущаться некоторое однообразие. Все, что могло произойти, произошло. Путешествие в Европу, о котором так долго говорили, осталось позади. Кейти снова была дома, на несколько месяцев раньше, чем они ожидали, — и тем не менее удивительно веселая и довольная! Кловер не могла понять этого; не могла она и найти объяснения одной или двум личным беседам между Кейти и папой, в которых ее не пригласили принять участие, и приходящим иногда письмам «из-за границы», о содержании которых ничего не говорилось.

— Ужасно жаль, что тебе пришлось вернуться так скоро, — сказала она однажды, когда они с Кейти были вдвоем в спальне. — Чудесно, конечно, что ты дома, но мы приготовились обходиться без тебя до октября, а сколько всего интересного ты могла бы сейчас видеть и делать в Европе!

— Да, конечно, — отозвалась Кейти, но было совсем не похоже, что она особенно разочарована.

— Кейти, я не понимаю тебя, — настаивала Кловер, — почему ты почти не расстраиваешься? Ты лишилась чудеснейших пяти месяцев, а тебе, похоже, ничуточки не жаль! Случись со мной такое, я не помнила бы себя от горя. Да тебе и не было необходимости так срочно возвращаться, и это-то хуже всего. Просто каприз Полли. Папа говорит, что Эми вполне могла продолжить путешествие. Почему ты не огорчаешься, Кейти?

— Не знаю! Может быть, потому, что я и так получила много впечатлений — на всю жизнь хватит, я думаю, — хотя я хотела бы поехать в Европу еще раз. Ты представить не можешь, какие прекрасные картины остались у меня в памяти.

— Не думаю, что ты так уж много видела в Европе, — продолжила раздосадованная Кловер. — Ты была там лишь чуть больше шести месяцев — я не считаю само плавание, — и из них столько времени отнял уход за Эми! У тебя не могло остаться приятных воспоминаний об этой части поездки.

— Некоторые остались.

— Хм, хотела бы я знать какие. Сидела ты там в затемненной комнате, до смерти напуганная и до смерти усталая, и видела только миссис Эш и эту старую сиделку… Ах да, там еще был некоторое время этот брат! Я про него забыла…

Неожиданно Кловер умолкла в изумлении. Кейти стояла спиной к ней, приглаживая щеткой волосы, но лицо ее отражалось в зеркале. При последних словах сестры щеки Кейти вспыхнули ярким румянцем. Он становился все гуще и гуще под удивленным взглядом Кловер, пока даже шея сзади не стала пунцовой. Затем, словно не в силах выносить это дольше, Кейти уронила щетку, повернулась и выбежала из комнаты, а Кловер, глядя ей вслед, воскликнула комически испуганным тоном:

— Да что же это значит? Боже мой, неужто это — то самое, что Кейти собирается делать дальше?


Глава 10 Ясное солнце после дождя | Что Кейти делала | Примечания