home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



20

ПСИХОЛОГ БЫЛ ЖУЛИК

После того как суд удовлетворил ходатайство, я звонила отцу каждый день и спрашивала, не съехали ли еще Валентина со Станиславом, но всегда получала один и тот же ответ:

— Да. Не. Може. Не знаю.

Часть вещей они перевезли, а часть оставили. Один день или ночь их не было, но потом они опять возвращались. Отец не знал, куда они уезжали, у кого жили и когда вернутся обратно. Их перемещения оставались загадкой. Сталкиваясь с отцом на лестнице или в кухне, Валентина больше не заговаривала с ним — просто его не замечала. Станислав же отворачивался и что-то не в такт насвистывал.

Эта молчаливая война оказалась тяжелее войны словесной. Отец начал сдаваться:

— Може, я усе ж таки попрошу ее остаться. Не такий она вже й поганый чоловек, Надя. В нее тоже есть свои достоинства. Просто в нее неправильни представления.

— Папа, не говори глупостей. Разве ты не понимаешь, что твоя жизнь в опасности? Если даже она тебя не убьет, с тобой случится сердечный приступ или удар.

— Гм-м. Може й так. Но усе ж таки лучче вмереть на руках у любимого человека, чим у одиночестве.

— Папа, я тебя умоляю. Неужели ты думаешь, что она когда-нибудь тебя любила? Вспомни, как она себя вела, что говорила, как толкала тебя и кричала.

— Ты, конешно, права. Но между прочим, ето типичный недостаток руського характера: прибегать к насилию не у последню, а у перву очередь.

— Папа, мы все с ног сбились, чтобы добиться судебного решения, а теперь ты вдруг передумал. Что скажет Вера?

— А, Вера. Если Валентина меня не вбье, то Вера точно доконае.

— Никто не собирается тебя доканывать, папа. Ты доживешь до глубокой старости и закончишь свою книгу.

— Гм-м. Да. — Он оживился. — Знаешь, во время Второй мировой произошло ще одно очень интересне событие — изобретение полутрактора. На самом деле ето було французьке изобретение, яке отличалось изяществом и оригинальностю.

— Папа, послушай меня внимательно. Если ты останешься с Валентиной, я умою руки. В следующий раз не зови на помощь ни меня, ни Веру.

Я так разозлилась, что даже не позвонила ему на следующий день, но он сам позвонил мне вечером.

— Слухай, Надежда! — кричал он в трубку, захлебываясь от волнения. — Станиславови отметки. Английський — «хорошо»! Музыка — «хорошо»! Математика — «удовлетворительно»! Естествознание — «удовлетворительно»! Технология — «удовлетворительно»! История — «неуд»! Франпузький — «неуд»! «Отлично» токо по религиоведению!

Я слышала приглушенные возражения Станислава и голос отца, который его дразнил:

— «Удовлетворительно»! Ха-ха! «Удовлетворительно»!

После этого раздался ужасный визг Валентины, а затем грохот, и в трубке наступила тишина. Я попыталась перезвонить, но было занято. И так несколько раз. У меня началась паника. Потом, минут через двадцать, пошел длинный гудок, но никто не отвечал. Я надела пальто и схватила ключи от машины. Его нужно спасать. Я в последний раз набрала номер, и отец снял трубку:

— Алло, Надежда? Да, добре, шо мы узнали правду. Психолог, шо написав заключение про интеллектуальне розвитие, був жулик. Станислав — ниякий не гений и даже не талант. В него просто средни способности.

— Эх, папа…

— Каки могут буть отговорки? По английському — ето да, даже у естествознании владение языком може буть решающим хвактором. Но математика — ето ж чисто интеллектуальный тест. «Удовлетворительно»! Ха!

— Папа, с тобой все в порядке? Что это был за грохот?

— А, трошки стукнувся. Понимаешь, она не може посмотреть правде у глаза. Ее сын — не гений, а она не хо-че у ето поверить.

— Станислав и Валентина еще у тебя?

Только бы он заткнулся, пока она не нанесла серьезного увечья.

— Не, ушли. У магазин.

— Папа, суд удовлетворил ходатайство больше двух недель назад. Почему они до сих пор у тебя живут? Они должны съехать сейчас же.

Мне было ясно, что у Валентины есть еще одна база, возможно даже, целый дом, где она и Станислав обосновались вместе со своим маленьким портативным ксероксом. Почему же она по-прежнему крутится возле отца?

— Бувае, шо тут, а бувае, шо не тут. Сегодня уходе, а назавтра вертаеться. Знаешь, Валентина — не поганый чоловек, но она не може смириться, шо хлопец — не гений.

— Так она съехала или не съехала? Где она живет? Долгая пауза.

— Папа?

Потом он тихо, почти с сожалением пробормотал:

— «Удовлетворительно»!

Вера ездила отдыхать в Тоскану, и поэтому я звякнула ей — сообщить о том, что произошло за последние две недели. Описала сцену в зале суда, пересказала речь Лоры Картер и упомянула о том, как вмешался отец, погрозив перстом.

— Браво! — воскликнула Вера.

Я описала, как страстно, хоть и косноязычно Валентина призналась в любви и как мы потом отметили победу сливянкой.

— Мы оба слегка опьянели, и он начал рассказывать, как работал на «Красном плуге».

— Ах да, «Красный плуг». — От голоса Старшей Сеструхи мне стало не по себе — он предвещал что-то недоброе. — Ты, конечно, знаешь, что в конце концов их сдали. Один из тех, кому они отремонтировали мотоцикл, донес в НКВД. Директора и большую часть сотрудников сослали в Сибирь.

— Не может быть!

— К счастью, это было уже после увольнения отца. А кто-то из соседей настучал на Анну с Виктором, и их расстреляли в Бабьем Яру. Ты, конечно, знаешь, что они были евреями.

— Нет, не знала.

— Всех нас в конце концов предают.

Я думала, что жизнь моих родителей — история со счастливым концом, рассказ о победе над невзгодами, о любви, преодолевающей любые преграды, но теперь понимала, что в их жизни были только мимолетные мгновения счастья, которые нужно ловить и смаковать, пока не пролетели.

— Никак не могу понять, Вера, почему люди так быстро друг друга предавали? Можно было бы предположить, что, находясь под таким гнетом, они проявят большую солидарность.

— Нет-нет, это наивная точка зрения, Надежда. Понимаешь, у человеческой души есть темная изнанка. Если кто-нибудь дорвется до власти, подчиненные пытаются снискать его расположение. Посмотри на отца: он всегда пытается угодить Валентине, даже если она издевается над ним. Посмотри, как твои лейбористы пресмыкаются… — (Она произносила «прысмыкаются».) — …и лебезят перед капиталистами, которых поклялись свергнуть. Это, конечно, касается не только политики… — («Политыки».) — …во всем животном мире происходит то же самое.

(Ах, Старшая Сеструха, какой же у тебя нюх на все порочное, грязное, продажное, компрометирующее! И откуда у тебя такие пессимистичные взгляды на жизнь?)

— Лейбористы — не мои, Вера.

— Ну и не мои же. И не мамины, как ты прекрасно знаешь.

Да уж, моя мама с сердцем как галушка, стремившаяся «напхать нас, пока не полопаемся», была убежденной сторонницей миссис Тэтчер.

— Давай не будем о политике, Вера. А то обязательно поссоримся.

— Да, о некоторых неприятных вещах лучше не говорить.

Вместо этого мы начали готовиться к заседанию иммиграционного суда, которое незаметно приближалось — до него оставалось каких-то пару недель. Мы с Верой непроизвольно поменялись ролями. Теперь я стала миссис Эксперт-по-разводам или, по крайней мере, должна была заботиться обо всем, что связано с разводом. Вера же выступала в роли миссис Понаехали-тут-всякие. И играла ее великолепно.

— Весь секрет, Надя, в тщательной подготовке.


Вера посетила зал судебных заседаний, изучила его обстановку и подружилась с судебным приставом. Она связалась с судебным ведомством и, не признаваясь, что действует от лица миссис Маевской, договорилась о переводчике.

Я поехала в Лондон на суд, потому что не хотела пропустить это захватывающее событие. Мы с Верой встретились в кафе напротив здания в Ислингтоне, где должно было состояться заседание. Хоть мы и разговаривали по телефону, на самом деле это была первая наша встреча после маминых похорон. Мы окинули друг друга взглядом. Я уделила внимание своему внешнему виду — надела «оксфамовский» жакет по погоде, белую блузку и темные брюки. Вера была в стильном мятом жакете и льняной юбке земляного цвета. Мы осторожно подались вперед и, коснувшись друг дружки щеками, поцеловали воздух.

— Рада тебя видеть, Надя.

— Я тоже, Вера.

Мы обе вели себя сторожко.

Придя заранее, мы заняли свои места в глубине зала суда — мрачного, обшитого дубовыми панелями помещения. Косые солнечные лучи проникали сквозь окна, расположенные выше человеческого роста. За несколько минут до начала слушания вошли Валентина и Станислав. Валентина превзошла себя — никакого костюма из темно-синего полиэстера на розовой подкладке. Она была в белом платье и жакете в неровную черную и белую клетку с низким вырезом спереди, открывавшим ложбинку, причем удачный покрой жакета скрадывал полноту. Ее белокурую шевелюру увенчивала маленькая белая шляпка с аппликацией из черных шелковых цветов. Губная помада и лак для ногтей — кроваво-красного цвета. Станислав был в форме и галстуке своей шикарной школы, на голове — аккуратная стрижка.

Едва войдя в зал, Валентина заметила нас и негромко вскрикнула. Сопровождавший ее молодой блондин, которого мы приняли за ее адвоката, проследил за ее взглядом, и, заняв свои места, они тихо посовещались. На парне был такой красивый костюм и такой яркий галстук, что мы сразу поняли: он не из Питерборо.

Принарядились все, за исключением трех членов суда, которые вошли несколько минут спустя — в немодных мешковатых брюках и нестильных мятых пиджаках. Они представились, а Валентинин адвокат тотчас же вскочил и попросил переводчика для своей клиентки. Члены суда посовещались, проконсультировались со стенографисткой, и затем через боковую дверь вошла полная женщина с завивкой, которая села напротив Валентины и Станислава и представилась им. Я услышала, как те разочарованно вздохнули. Тогда молодой барристер снова встал, показал на меня и Веру, сидевших в глубине зала, и заявил протест относительно нашего присутствия. Протест отклонили.

Наконец, он поднялся опять и произнес длинную убедительную речь о том, что Валентина с отцом женились по любви, влюбились друг в друга с первого взгляда на приеме в Украинском клубе Питерборо, отец умолял ее выйти за него, засыпал ее письмами и стихами — молодой человек помахал в воздухе целой грудой ксерокопий — и они были счастливы, пока не начали вмешиваться две дочери — он показал на нас с Верой.

Он говорил уже, наверное, минут десять, как вдруг возникло замешательство: в зал вбежал судебный пристав с несколькими листами бумаги, которые положил перед председателем. Тот бегло их просмотрел и затем передал двум другим членам суда.

— И он явился бы лично, дабы подтвердить свою любовь к моей клиентке, если бы ему не помешали сегодня сюда приехать легочная инфекция вкупе с преклонным возрастом и общей дряхлостью. — Молодого человека охватило воодушевление. Председатель вежливо дождался, пока он закончит, и потом протянул ему документы, принесенные судебным приставом.

— Ваша речь показалась бы мне убедительной, мистер Эриксон, — сказал председатель, — если бы мы только что не получили факс из Питерборо от поверенного мужа миссис Маевской, где приводятся подробности заявления о разводе, поданного им от лица вашей клиентки.

Валентина вскочила и повернулась в нашу с Верой сторону:

— Етоусе проделки отой пакостной видьмы-сестры! — заорала она, рассекая воздух алыми ногтями. — Пожалуста, послухайте, мистер сэр, — она молитвенно сложила руки и обратилась к председателю. — Я кохаю мужа.

Переводчица, недовольная тем, что ее отстранили от участия в драме, бесцеремонно вмешалась в разговор:

— Она говорит, что сестры — злобные ведьмы. Хочет сказать, что любит своего мужа.

Мы с Верой молчали, напустив на себя важный вид.

— Мистер Эриксон? — спросил председатель. Молодой человек побагровел до самых корней своих светлых волос:

— Я хотел бы попросить о десятиминутном перерыве, чтобы посовещаться со своей клиенткой.

— Ваша просьба удовлетворена.

Пока они выходили из зала суда, я расслышала, как он прошипел на ухо Валентине что-то типа:

— …Вы меня выставили полным идиотом… Десять минут спустя мистер Эриксон вернулся один.

— Моя клиентка отзывает свою апелляцию, — сказал он.

— Видела, как он нам подмигнул? — спросила Вера.

— Кто?

— Председатель. Он подмигнул.

— А я и не заметила. Что, правда подмигнул?

— Он такой сексуальный.

— Сексуальный?

— Натуральный англичанин, весь такой мятый. Обожаю английских мужиков.

— Кроме Дика.

— Когда мы познакомились, Дик был англичанином и вдобавок мятым. Тогда он мне нравился. Пока не встретился с Персефоной.

Мы сидели поджав ноги на широком диване в Вериной квартире в Путай. Перед нами на низеньком столике стояли два бокала и бутылка охлажденного белого вина, уже почти пустая. В глубине комнаты негромко играл Дейв Брубек12. После нашего сплочения в зале суда мне казалось вполне естественным, что я очутилась здесь. Это была крутая квартира с белыми стенами, неяркими пушистыми коврами и очень небольшим количеством очень дорогой мебели. Я никогда здесь раньше не бывала.

— Нравится мне твоя квартира, Вера. Намного лучше той, где вы жили с Диком.

— Ты что, ни разу здесь не была? Ну разумеется. Может, еще как-нибудь приедешь.

— Да, надеюсь. Или, может, ты приедешь к нам на выходные в Кембридж.

— Может быть.

Когда Вера жила с Диком, я заходила к ним пару раз: там была куча полированной деревянной мебели, а на стенах — обои с замысловатым узором, которые показались мне претенциозными и унылыми.

— Как ты думаешь, Вера, что это означает — она отозвала свою апелляцию? Она полностью сдалась? Или ты считаешь, что она попросит назначить другую дату?

— Наверное, просто сольется с криминальной средой, где ей и место. Ведь если даже ее найдут, то сразу же депортируют.

Вера закурила и сбросила туфли.

— Или это может означать, что она вернется и начнет обрабатывать папу. Уговаривать его забрать заявление. Уверена: если она подойдет к делу с умом, он согласится.

— С этого кретина станется. — Вера смотрела на длинную трубочку пепла, рдевшую на конце сигареты. — Но мне кажется, она заляжет на дно. Спрячется в каком-нибудь укромном местечке. Будет обманным путем требовать пособия и промышлять проституцией. — Пепел бесшумно упал в стеклянную пепельницу. Вера вздохнула. — И в скором времени найдет новую жертву.

— Но папа же может развестись с нею в ее отсутствие.

— Будем надеяться. Вопрос в том, сколько ему придется заплатить, чтобы от нее избавиться.

Пока мы говорили, я блуждала взглядом по комнате. На каминной доске стояла ваза с бледно-розовыми пионами, а рядом — несколько фотографий, в основном — Веры, Дика и детей: одни цветные, другие черно-белые. Но один снимок был сепией и заключен в серебряную рамку. Я уставилась на него в изумлении. Не может быть. Да нет же, это фотография мамы в шляпке. Наверное, Вера взяла ее из ящика в гостиной. Но когда? И почему ничего сказала? От злости у меня к щекам прилила кровь.

— Вера, мамина фотография…

— Ах, да. Правда, красивая? Такая прелестная шляпка.

— Но она же не твоя.

— Не моя? Шляпка?

— Фотография, Вера. Она не твоя.

Я вскочила, опрокинув бокал с вином. На столике образовалась лужица «совиньона-блан», стекавшая на ковер.

— Что случилось, Надя? Господи, это всего лишь фотография.

— Мне пора. А не то опоздаю на последнюю электричку.

— Но разве ты не можешь переночевать у меня? Я постелила в маленькой комнате.

— Извини, не могу.

Какое это имеет значение? Всего лишь фотография. Но именно эта фотография! Стоит ли она того, чтобы терять вновь обретенную сестру? Эти мысли проносились у меня в голове, пока я ехала домой на последней электричке, наблюдая, как мое отражение в окне скользило поверх темнеющих лесов и полей. Лицо в окне казалось бледным в сумеречном свете и имело те же очертания, что и лицо на сепии. Оно даже улыбалось такой же улыбкой.

На следующий день я позвонила Вере: — Извини, что вчера сбежала. Совсем забыла, что у меня утром встреча.


19 «КРАСНЫЙ ПЛУГ» | Краткая история тракторов по-украински | 21 ЛЕДИ ИСЧЕЗАЕТ 13