home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 16

Колесничий

Регер ехал по городу на черной боевой колеснице, среди солдат и знамен, под небом, пылающим голубизной. Толпа кричала, женщины бросали из окон пожухшие венки и шелковые ленты цвета крови. Грохот марширующих ног, колес, барабанов и трещоток звучал раскатами наползающей грозы, голосом грядущего боя и смерти.

Он стоял, закованный в чешуйчатые латы, но его мысли оставались в храме богов на берегу реки.

Засуха выпила Окрис. На ступенях храма гнили лилии и умирало извивающееся речное существо. Легкая дымка легла на реку — дымка благовоний, воскуряемых в храме. Из нее возникали боги с телами людей и головами драконов, поблескивая в отсветах сумрачного пламени.

«Не бойтесь, великие, — сказал он. — Я ни о чем не прошу вас, ибо хорошо знаю, что вы ничего мне не дадите».

Но нет, у них имелось кое-что для него.

Из тени выступила его мать, Тьиво. Она была одета и причесана, как королева Дорфара, по изысканной моде Корамвиса. Но ее кожа была накрашена белым, словно лица его врагов.

«Человек с Равнин убьет тебя, Амрек», — произнесла она.

Она называла ему имена и отчаянно бранила его. Она боялась. Как и все этим утром, они раскачивались на краю мироздания, и падения было не избежать. Но когда он захотел уйти, она остановила его. Конечно, она — не Тьиво, а Вал-Мала, женщина, чья душа была так молода, что почти слепа и полубезумна. Ее сутью был чувственный, злорадный, эгоистичный ребенок. А сейчас она стала диким ребенком, коварным даже в своем детском смертельном испуге, прячущим в рукаве отравленный нож.

«Выслушай от меня правду», — сказала она и поведала ему, что зачала его от одного из любовников, деливших с ней постель. Он не сын короля, не Повелитель Гроз, не потомок Редона — как Ральднор, который убьет его. У него нет родословной. Он самозванец, боги Дорфара отреклись от него и скоро его низвергнут.

Когда она замолчала, он ничего не сказал ей. Не выспрашивал подробностей и не отрицал ее слова. Ни в его жизни, ни в текущем мгновении не было ничего, что подтолкнуло бы его к этому.

И очень скоро, влекомый колесницей судьбы, войны и смерти, он покинул город, застывший на грани мироздания, умчавшись в страну, где нет войн, нет городов и рек, титулов, богов и имен.


Как обычно, его разбудила предрассветная возня на скотном рынке за два часа до того, как небо утратило висскую черноту. Его повседневность была давно устоявшейся, но допускала варианты. Сегодня он позавтракает здесь, у ворот рынка, среди стойл и жаровен с углем, с погонщиками скота и стражей. Но будь сегодня день утренних занятий, он прошел бы три улицы до Академии оружия. Из своего заработка за месяц он выделял деньги на утренние или вечерние упражнения с лучшими в Мойе мастерами клинка, обучавшимися в Дорфаре. В ответ те, видя, что работают с профессионалом, иногда приглашали его поучить других и обещали платить ему за это.

Условия в здешних гимнастических залах почти не отличались от условий стадиона. Кроме того, в Академии можно было воспользоваться купальней, услугами брадобрея и массажиста, а если угодно, узнать судьбу у предсказателя, сделать ставку или развлечься с девицами.

Мойхи оставалась верна себе во всех проявлениях, так что в Академии спокойно можно было встретить нежных сынков городских богачей, с трудом отбивающихся от гарнизонных солдат или заключающих пари с крепкими портовыми грузчиками. Вскоре все здесь узнали историю Регера и стали звать его не иначе как Лидиец — даже цвет Гильдии колесничих, говоривших со своими лошадьми, как с любовницами.

Но в час, когда небо выцветало до Равнинной бледности, Регер всегда был на Мраморной улице.

Однако ночь свадьбы Чакора Йеннеф и Регер провели между Мраморной улицей и Академией, в небольшой винной лавке «Пыльный цветок». Они просидели напротив друг друга до третьего часа утра. К досаде хозяина, они не только выпили немного, но и говорили так, что ничего нельзя было услышать.

Их беседа была неестественно откровенной, однако то и дело спотыкалась. Между ними стояла какая-то неприязнь, нежелание быть вместе — и в то же время боязнь расстаться. Они ни разу не коснулись друг друга. Их отбрасывало в разные стороны, точно воров, задумывающих кражу или встретившихся, чтобы напомнить друг другу о ней. После этой встречи Регер не думал, что еще когда-нибудь увидит своего ланнского отца.

Для сна оставалось меньше часа. Но Регер все же заснул — и увидел сон, скорее всего, навеянный словами Йеннефа…

— Родословная довольно проста, я помню ее наизусть. Была такая женщина, жрица и пророчица, по имени Сафка — дочь Амрека от наложницы, сбежавшей в Ланнелир, когда война Равнин подступила к Дорфару. Эту Сафку не принимали во внимание, но у нее была змеиная метка на запястье… В пору потрясений, выпавших на ее время, Сафка стала чем-то вроде святой. Когда наступил мир, она вышла замуж в младшую ветвь королевского дома Ланна. За всю жизнь она родила лишь одного сына, и то довольно поздно — Ялена, принца с такой же, как у нее, отметиной на руке, который носил одежду с обрезанным левым рукавом, желая выставлять напоказ клеймо Анак… В сорок шесть он прижил незаконного ребенка от одной служанки на деревенском постоялом дворе. Это случилось во время охоты. Он часто говорил, что той весной добыл за холмами семь волчьих шкур и Йеннефа…

Ланнец рассказывал о себе без всякой горечи. Если там и была злость, то давно перешла в насмешку.

— Девушка с холмов прошла всю дорогу до столицы и в День приемов вручила принцу Ялену вопящего младенца, завернутого в передник. Он снизошел до нее. Он пожаловал ей таверну в городе, а меня забрал к себе. У него имелись законные наследники, кроме того, в Ланне считается, что чем ближе кровная связь, тем ценнее потомок. Для этого старик женился на своей сводной сестре. Отродье же прислуги не имело никакой ценности. И тем не менее он был честен со мной. Мне дали имя, какое часто дают в подобных случаях — «дар богов». Вот что значит имя Йеннеф. Добыча, за которой Ялен вряд ли гонялся.

Он рос в постоянном раздражении, уже не помня, когда оно началось. В тринадцать лет он сбежал из дому на заравийском корабле. Это стало началом его скитаний.

— В тот год он добыл семь шкур и Йеннефа. У меня даже нет отметины богини. Но я — тоже звено в цепи. Ты запомнил ее? От Амрека к Сафке, от Сафки к Ялену, от Ялена к Йеннефу, а от Йеннефа — к Регеру эм Ли-Дис, — и Йеннеф добавил: — Заведи сына. Пусть передается дальше. Такова обязанность жизни.

В приглушенном освещении «Цветка» его лицо разгладилось и сияло, движения стали уверенными, чистый голос звенел усмешкой молодой злости, и Йеннеф казался совсем молодым человеком.

— И имей в виду: есть догадка, что Амрек рожден не от семени Повелителя Гроз Редона. Якобы королева-сука Вал-Мала завела его от королевского советника, чтобы сохранить свое положение — говорят, что Редон не мог пропахать ее, ибо она так его застращала, что его семя стало водой. Может, это правда, а может, и нет. Эта злобная и безмозглая шлюха могла просчитаться или даже солгать назло — она ненавидела своего единственного сына…

О да, она ненавидела Амрека. Регер чувствовал удар ее ненависти, словно отравленную сталь под ребрами.

И Амрек поверил ей. Или же он не знал ничьей любви. Иногда такое случалось на арене — там попадались люди, так же стремившиеся к встрече со смертью.

Но Амрек ушел в прошлое. Слыша звуки рынка под окном — громкий привет от настоящего, — Регер вдруг почувствовал сильнейший напор времени, уносящего прочь все на свете. Аз’тира обещала, что он встретит своего отца в Мойхи. И вот они встретились, но какой в этом смысл? Регер был крестьянским мальчиком из Иски, потом стал Клинком Элисаара. Но эти жизни прошли, как и жизнь Амрека.

В это утро ему не надо было идти на тренировку в Академию. Пока солнце поднималось над восточными окраинами города, он не спеша прошелся до Мраморной улицы. Лавки с резьбой по камню на ее нижнем конце уже были открыты. Он видел дым, слышал удары долота, врубающегося в мрамор, и звон отлетающих осколков. Менее чем за два года Мойя стала хорошо знакома ему. Этот небольшой город мог бы уместиться внутри Саардсинмеи, как яйцо на блюде. Желтый янтарь рядом с рубинами запада.

Грохот прекратился. В саду запела птица. Он подумал о Чакоре и Элисси, проснувшихся на любовном ложе, и на миг вспомнил белые волосы женщины на своих губах, руках и груди.

Повернув голову, Регер окинул взглядом улицу. Меж домов прокралось солнце, освещая бронзовые скульптуры на площади перед главным залом Гильдии художников. Избранные работы тех, кто этой зимой был принят в гильдию и получил браслет на руку. Только пятеро — из многих десятков отвергнутых. Поначалу он, словно мальчишка, вместе с четырьмя остальными каждый день ходил любоваться, как солнце лежит на бронзе, словно отсвет славы.

Статуя, по древнему стандарту, размером с волка, возвышалась на постаменте высотой в пять локтей — колесница и упряжка, мчащаяся на полном скаку. Его предостерегали от этой темы. Вэйнек уверял, что невозможно найти столь дерзкую и бесстрашную модель. Но у Регера имелась его память.

Скульптурная группа была далека от совершенства. Даже отливка, когда остыла, не вполне оправдала надежды Регера. Однако этого оказалось достаточно для принятия в гильдию. И вполне достаточно, чтобы через три дня после того, как ее установили на площади, получить десять предложений о покупке, а спустя месяц — еще шестнадцать. «Пойми, — сказал ему тогда Вэйнек, — люди платят только победителям».

«Колесничего» обсуждали все, кто хоть немного интересовался искусством. Он весь был сплошной порыв, сплошное стремление. Неподвижный, он все-таки двигался. Взмывшие хиддраксы казались единым целым, как нахлынувшая волна. Колесница словно парила, лишенная веса. Колесничий с волосами, стянутыми на затылке — лишь одна непокорная прядь выбилась сбоку — склонился над бешено несущейся упряжкой. Поводья, как звездные нити, тянулись из его сжатых ладоней прямо к сердцам скакунов, колеса гнал ветер. Опираясь на постамент, композиция наполовину взмыла в воздух. Знатоки уверяли, что только бывший колесничий мог создать такую статую. Вэйнек не говорил: «Они хотят купить ее и дали тебе браслет из-за того, кем ты был прежде». Гильдия — не благотворительное заведение, и Вэйнек уже упоминал об этом.

А началось все с того, что Регер, уже три недели позируя для статуи Ральднора, однажды под вечер вдруг взял совок теплого воска и слепил из него фигурку.

Мур оставил шлифовку и пошел во двор проверить печь. Выдался дождливый вечер, горели лампы. Вэйнек вышел из своей комнаты и молча смотрел. Регер смял воск в комок и снова начал раскатывать его.

— Ты уже делал это раньше, — произнес Вэйнек.

— В детстве. В Иске хватало грязи, а сушило их солнце, — он не стал добавлять, что потом приходил его дядя и разбивал фигурки в куски. Вэйнек вернулся к себе.

Когда Мур перестал нуждаться в Регере, тот без труда нашел подобную работу в ближайших мастерских. Большинство из них были менее престижны и известны, чем мастерская Вэйнека, но Регер уже привык стоять почти обнаженным, пока зрители поедали его глазами. Только один раз он не выдержал. Однажды его пригласили в студию, где он обнаружил не учеников или художников, а небольшую группу здоровых полукровок без инструментов в руках. Несмотря на это, он все-таки разделся и спокойно стоял, пока одна из женщин не подошла и не провела рукой вдоль его ребер, к бедру. После этого он так же спокойно сошел с помоста, оделся и покинул студию.

Мур, видя, что Регер интересуется работой, поручал ему грубую полировку и заботу о литейной утвари. Отдыхая, скульптор учил Регера своему искусству, показывая то и это, и с радостью отметил, что молодой человек способен и быстро схватывает. Он заметил: стоит ему один раз показать что-то, Регер уже способен это повторить. Мур рассказал о занятиях Регера Вэйнеку. И как-то Регер, выйдя на возвышение, как на сцену, сказал без предисловий:

— Я не хочу платы. Возьмешь ли ты меня в подмастерья, мастер Вэйнек?

— Ты слишком стар для этого, — ответил Вэйнек. — Видел моих мальчиков? Им по десять-двенадцать лет.

Он помедлил, склонив голову. Вэйнек был своеобразным человеком — его язык мог хлестать не хуже кнута и ошеломить, как ведро ледяной воды, но при этом он спасал мух, угодивших в теплый воск. Он экономил лучины и масло для ламп, но зимой давал любому, кто попросит, обрезки сланца для топки.

— Ты начинаешь обучать их так рано, чтобы они успели нарастить мышцы, — сказал Регер, видя, что мастер ждет. — У меня они есть.

— Согласен, — усмехнулся Вэйнек. — По крайней мере, у тебя есть спина и плечи для работы.

— И даже при том, что я могу заплатить тебе, я останусь твоим должником.

Скривившись, Вэйнек показал на одну из рабочих скамей, не занятую учениками.

— Иди и сделай что-нибудь.

У него вышла довольно грубая поделка — борец, упавший на одно колено. Проволочный каркас держался не слишком хорошо, и когда Вэйнек ударил по фигурке, у той отвалилась рука.

— Ужасно, — сказал Вэйнек. — Но мы научим тебя делать лучше. Я уже говорил, что раньше ты умел это.

— В детстве.

— Ты просто забыл, — отозвался Вэйнек. — Мы, люди Равнин, верим, что человек проживает множество жизней, — он произнес это с насмешкой, словно вера была ветошью, которую он брезгливо держал двумя пальцами. — Я хочу сказать, что ты делал это в своей предыдущей жизни, мой прекрасный Лидиец из Иски. Итак, это всего лишь вопрос воспоминания. Но Мур поможет тебе вспомнить. Не сомневаюсь, что он каждый раз воплощается художником. Наверное, его душа воспринимает лишь такую форму.

Он не признавал их веру. Даже целуя свою любовницу, он не думал о ее вере. Пусть навыки скульптора придут к нему как медленное вспоминание, сказал Вэйнек, и разобьют стены памяти. И однажды во дворе, снимая «шкуру» с изъеденного ветрами мрамора, окруженный осколками, чувствуя во рту вкус мраморной пыли, забившейся даже в поры кожи и под ногти, он вспомнил — но совсем иное. Вспомнил, как, раздвигая груды обломков, пробился к дому Катемвала на улице Драгоценных Камней и нашел лишь водяную птицу со скрученной шеей, тело служанки и любимое кресло работорговца, чудом уцелевшее, но пустое, плавающее в луже, оставленной волной. И в этот миг, в Мойхи — точнее, вне времени и места — ему показалось, что прикосновение к мрамору не станет спасением, а вернет его в прошлое, гораздо более древнее, чем его тело, сердце и разум…

Но мгновение ушло. И он позволил ему уйти.


Йеннеф пересек двор «Ножки с браслетом» и подошел к столу под лозами. Уже настал полдень, но дорфарианец сидел здесь, как должен был сидеть прошлой ночью. Он вскинул глаза и усмехнулся уголками рта.

— Что задержало тебя, Йеннеф?

— Мой личный повод, — Йеннеф сел.

— В самом деле? Я пришел первым. Вылез из постели женщины с улицы Любви. Очень страстной, очень нежной и с очень светлыми волосами. Но несмотря на это, я вырвался из ее объятий и поспешил на нашу встречу, опоздав на каких-то полчаса. А ты обманул меня. Я не терял надежду до полуночи. Бесполезная трата времени.

— Я тоже собирался ждать до полуночи, — произнес Йеннеф, одновременно подзывая разносчика вина. — А потом меня похитили.

Дорфарианец изучал его, сощурив глаза цвета стали, резко выделяющиеся на бронзовом лице. Помимо небольшого роста, это было единственное доказательство Равнинной примеси в его крови. Когда люди Чакора брали сероглазого главаря степных разбойников, он напомнил Йеннефу Галутиэ эм Дорфара.

— Похитили? И кто же?

— Так ли важно? Свадебная процессия. Женихом был тот самый солдат-корл, который спас меня из когтей тирра. Я рассказывал тебе об этом.

— Ну а дальше?

— Ничего. Я пришел на свадьбу и не мог уйти оттуда, пока не встало солнце. Тогда я прикинул, когда ты придешь еще раз, и отправился спать. Полдень был вторым вариантом встречи, и вот я здесь.

— Ну ты и врун, Йеннеф, — Галутиэ отпил розового сладкого вина из Вардата. — Зачем ты притворяешься? От тебя прямо-таки пахнет молодым человеком. Никогда не думал, что у тебя такие вкусы, но что с того?

— Ты следил за мной.

— Я послал кое-кого следить за тобой.

— Значит, вот как ты веришь мне после стольких месяцев бок о бок.

— Все должно быть в разумных пределах.

— Позолоченные груди Анак! — выругался Йеннеф. — Это был мой сын.

Галутиэ посмотрел на него долгим нехорошим взглядом калинкса.

— Мой, мой. Правда, незаконный. Он друг жениха-корла, потому-то меня и поймали.

— Что, он хотел знать, зачем ты обесчестил его мать, где лежит его наследство или еще что-то в этом роде?

Йеннеф пожал плечами и отхлебнул вина. Сложив руки за головой, Галутиэ обратился к небу:

— Это я дурак или он? Или он думает, что я дурак? Или Сну богини слишком тесно у него в голове?

Йеннеф не ответил и на это. Галутиэ использовал его или, по крайней мере, пытался использовать.

— На пристани говорят о землетрясении в Вольном Закорисе, — попытался он сменить тему. — Эту новость принесли корабли из Тоса. Но, возможно, в разговорах преувеличивают его последствия.

— Я знаю об этом землетрясении, Йеннеф. Для жителей столицы Дорфара это не более чем ничтожная дрожь. Меня интересует другое — попытаешься ли ты защитить его, своего сына от любовницы?

Йеннеф снова подозвал разносчика, чтобы тот долил ему вина.

— Мои сыновья в Дорфаре. А с этим меня ничто не связывает, — уронил он.

— Ну да, поэтому ты ничего не знаешь о нем. Ты хотя бы выяснил, как его зовут?

— Да, я знаю его имя.

— И я знаю, Йеннеф. Регер Лидиец, раб, один из лучших бойцов Элисаара. Клинок Саардсинмеи. Один из немногих выживших.

— Ты должен понимать, что я не слишком-то занимался этими мнимыми случаями колдовства, — Йеннеф со стуком поставил чашу на стол. — Меня нанимали в качестве политической ищейки.

— В Дорфаре политика и магия эманакир всегда были тесно переплетены.

Йеннеф, который побывал в эманакирском Хамосе, прошел за стену льда и вышел оттуда, не приобретя особой мудрости, но изрядно остудив голову, заподозрил, что Галутиэ тоже таскался туда и вернулся со старыми суевериями в новой обертке.

— Выходки погоды, землетрясения, вулкан и волна в Саардсинмее — все это неизбежные опасности, — сказал Йеннеф успокаивающим тоном. — Я считаю их связь вымыслом, рожденным из всеобщего беспокойства. Людям свойственно видеть знамения в таких вещах.

— И ты гонишь от себя мысль, что Сила детей Анакир предъявляет права на власть. История показывает, что ты не прав.

Возражать Галутиэ с его фанатизмом было бесполезно. Именно близость этого человека удерживала Йеннефа от ухода с должности агента Дорфара. С какими бы честными намерениями ни пытался он выйти из игры, он рисковал обнаружить нож Галутиэ у своего горла. Уже больше двух лет они шли в одной упряжке, как преступники, скованные одной цепью. Ничто не объединяло сильнее. На юге Равнин это сочли бы странным, но здесь, в Мойхи… мало ли у кого какие деловые или родственные отношения? Свои тайны они тщательно скрывали даже друг от друга. А в такой твердыне, как Хамос, разве можно надеяться узнать что-то, не умея подслушивать вездесущую внутреннюю речь?

Галутиэ поднялся из-за стола с умильным и манерным видом. Не старше Регера, но не такого героического сложения и роста, он был ярым приверженцем богини, и из-за его пояса всегда торчал прутик с листьями из красной бумаги — подношение, принятое в храме Анакир. Галутиэ совершал такое приношение раз в девять дней, и не в благоговейном восторге, как считалось правильным в простой и естественной Мойхи, но с истовой преданностью. На диком просторе Галутиэ даже ловил крыс и змей и приносил жертвы кровью и огнем. Чисто дорфарианское поклонение.

— Идем со мной, мой дорогой Йеннеф. Я хочу показать тебе чудо.

Йеннеф понял, что возражения не должны доходить до крайностей. Он встал и последовал за Галутиэ.

— А пока мы идем, — добавил невысокий дорфарианец, — я расскажу тебе историю, которая ударит тебя на три пальца ниже спины.


Йеннеф путешествовал по Зарависсу и Равнинам, пользуясь личиной торгового посредника. Лишенный грабителями у Драконьих врат части своей маскировки, он снова набил фургон в Мойе и направился в Хамос. Во время этой короткой поездки его беспокойный слуга-заравиец исчез, и Йеннеф пока не знал, кем заменить его. Тем временем Галутиэ, прибыв в Мойхи на сезон позже Йеннефа, обзавелся целой сетью платных осведомителей.

Именно один из них, наблюдая за «Ножкой с браслетом», увидел, как Отряд налетчиков похитил Йеннефа. Позже, отираясь у дома Эрн-Йира, наблюдатель выследил, как Йеннеф вышел оттуда с каким-то молодым человеком, и незаметно последовал за ними в «Пыльный цветок».

Что-то в спутнике Йеннефа заставляло соглядатая держаться подальше, поэтому он не разобрал ни слова из их беседы. Пришлось применить к охраннику таверны старый, как мир, прием.

— Я пошел. Кстати, я, кажется, знаю вон того парня. Он мне должен деньги.

— Какого именно?

— Высокого, в углу. Который помоложе. Он обобрал меня в Зараре, да так, что я вряд ли возмещу убыток.

— Не волнуйся, — махнул рукой охранник. — Я его знаю, он никогда не бывал в Зараре. Это Регер, элисаарец.

— Да нет же, говорю, это тот плут из Зарависса.

— Говори что хочешь. Но я-то знаю, что это Регер. Он был гладиатором и колесничим, и как-то выжил в Саардсинмее. Если хочешь, пройдись до Гильдии художников и посмотри на бронзовую статую его работы. Колесница и хиддраксы. Говорят, что он просто находка и через год-два станет лучшим в гильдии. Пойди сам и посмотри, а потом скажешь, мог ли он тебя обобрать.

Все это было надлежащим образом доложено Галутиэ.

Тот, не чуждый интереса к искусству, уже успел взглянуть на выставку бронзы. Он был одним из тех, кто предложил свою цену за эту статую, ибо тоже увидел в ней дыхание гениальности. Соискатели в гильдию не ставят имен под своими работами, и на «Колесничем» стояла подпись «Подмастерье мастерской Вэйнека».

Когда обе половины сведений сошлись воедино, Галутиэ, как он уверял Йеннефа, так и подскочил, словно ударенная котом птица.

Йеннеф смотрел на напарника, сохраняя каменное выражение лица.

— Прошлой ночью он назвал мне свое имя. И сказал, что он из Саардсинмеи.

— И больше ничего? И никакая струнка не дрогнула вдалеке? Могу ли я верить тебе, голубь мой Йеннеф?

Они уже вышли на площадь перед гильдией, и пять бронзовых скульптур выстроились перед ними в ряд, сияя на полуденном солнце.

— Вот она. Какое литье! Я жажду обладать этим прямо сейчас. Скажу своим людям, пусть поднимут цену.

Йеннеф смотрел на статую работы своего сына. Он видел лишь то, что она очень хороша, но затем его кольнуло в сердце нечто иное. Эта вещь создана плотью от плоти его, с которой он встретился и снова расстался. Знание о том, кем он был и кем стал, о его юности и возмужании, его крови, его предках — все перелилось в эту бронзу. Йеннеф протянул руку и погладил шеи хиддраксов, провел ладонью по колесу и плечу возничего. Солнце раскалило металл, казалось, он тихонько гудит, как рой пчел. Он жил жизнью Регера. Жизнью Регера, которую, в свою очередь, создал Йеннеф…

— Эй, вылезай из своего транса, — раздался голос Галутиэ. — Мы идем в мастерскую Вэйнека.

Рука Йеннефа упала назад в неподвижный воздух.

— Ты хочешь сказать, что мой сын связан с безумными шансарскими трюками, которыми ты занимаешься?

— Да, мой драгоценный, — широко усмехнулся Галутиэ. — И ты до сей минуты не задумывался об этом.

— Оставь его в покое, — попросил Йеннеф. Но Галутиэ уже медленно шел по Мраморной улице. Как всегда, волей-неволей Йеннефу пришлось последовать за ним.


Лавка при мастерской была открыта, внутренние помещения охранялись. За прилавком два приказчика украдкой жевали пирожки.

Мастерская, огромная комната, освещалась жаровнями, подвешенными к стропилам и прикрытыми стеклом, на котором был слой налета от дыма и пыли самого разного происхождения. Обнаженная девушка-модель с кожей чуть темнее молока лежала на кушетке перед очагом и разговаривала с неподвижными учениками. Дальняя стена открывалась во двор, где стояла гигантская печь. Тут и там высились каменные блоки в разной степени обработки.

Галутиэ задумчиво воззрился на девушку, но та в полном безразличии не обратила на него внимания.

— Регер здесь? — спросил он.

Один из учеников поднял голову и указал в сторону лестницы. Галутиэ направился туда, Йеннеф — за ним. Вдоль узкого коридора располагалось несколько дверей, и из-за одной доносился мягкий шорох пемзы. Открыв эту дверь, дорфарианец просунул голову внутрь.

— О, — произнес Галутиэ, переступая порог.

Регер поднял глаза и увидел, как в комнату вошел мужчина. Без сомнения, он был Висом, но из-за пояса у него торчали храмовые листья. Он подошел к столу, разглядывая Регера.

— Скажи мне, где ты научился делать такие восхитительные вещицы?

Регер остался на месте, позади небольшого куска белоснежного мрамора, который он полировал. От двери мрамор казался бесформенным продолговатым блоком, на котором вырисовывались очертания груди.

— Я подмастерье этой мастерской, принадлежащей мастеру Вэйнеку.

— На Равнинах? — казалось, посетитель удивлен. — Далековато от дома. Ты из Дорфара, не так ли?

— Во мне есть дорфарианская кровь, — отозвался Регер, краем глаза заметив за дверью еще одного человека.

— Да, каждый рад заявить, что происходит от высшей расы Виса. А что еще?

— Элисаар. Любой, кто знает меня, скажет тебе.

— Саардсинмея.

Регер промолчал.

— Убивать людей — прибыльное дело? — продолжал интересоваться Галутиэ. — Теперь ты еще и нашел своего отца. Что за радостные дни у тебя! А что, не хочешь ли ты отправиться в путешествие?

— Зачем?

— Действительно, зачем? Да потому, что тебе придется. Я настоятельно попрошу тебя. Так я и заслужил свою славу — тем, что безошибочно чую, где добыча.

Прямо над ними с безоблачного неба прогрохотал гром. В комнате дрогнули стены, и тут же дождь застучал в окно тысячей бусин с порванного ожерелья.

Оба отвлеклись, и в этот миг Йеннеф пересек комнату и схватил один из остро отточенных инструментов. Он подошел к Галутиэ со спины, обхватил его и приставил резец к горлу.


— К сожалению, все обстоит так, как он сказал, — обратился Йеннеф к Регеру. — Но если поторопишься и нигде не задержишься, то успеешь уйти от своры его крыс, ищущих твое тело.

— А как насчет моего тела, эй? — Галутиэ расслабился в руках Йеннефа.

— Никак, — ласково произнес Йеннеф и чуть сильнее прижал тонкое лезвие к сухожилиям шеи. — Если только ты не спровоцируешь меня прямо сейчас, возможно, я сжалюсь и отпущу тебя, но позже.

— Но он и не думает убегать, как ты ему велел.

— Немедленно, Регер, — повторил Йеннеф. — Уходи. На корабле или другим способом, но уезжай из Мойхи.

— Можно, я объясню? — снова влез Галутиэ и обратился к Регеру: — Видишь ли, все дело в белых степняках, они же Лишенные Тени — чистых эманакир . Союзные земли думают, что они снова готовятся к войне с нами. И твоя особенная белая госпожа, будучи одной из них, играет в этом не последнюю роль.

Что-то в лице Регера изменилось.

— Не слушай эти безумные измышления, — перебил Йеннеф. — В Шансарском Элисааре ходит история, что белая эманакир была убита в Саардсинмее и восстала из мертвых. Ее любовником был Клинок из Висов, и она спасла ему жизнь, спрятав в своей гробнице над городом. Эти расчетливые нечестивцы думают, что если ты Клинок Саардсинмеи и выжил, значит, был любовником эманакир. Они собрали шайку и охотятся на тебя в Дорфаре или в шансарских и вардийских владениях, чтобы допросить. Шансарцы называют такой допрос Тремя Испытаниями, сам догадайся, что это значит. Уходи. Я убью этого кровопийцу и позабочусь обо всем.

— А твой отец любит тебя, — заметил Галутиэ. — Он знает, как накажут его наши хозяева, если он сделает что-то подобное.

Регер обошел стол.

— Я заберу у него резец, — обратился он к Галутиэ. Легким, почти невидимым движением он выхватил острый предмет из ладони отца и освободил дорфарианца из его рук.

Йеннеф застыл, потрясенный, и выругался. Галутиэ, отскочив в сторону, усмехнулся в лицо обоим.

— Я не забуду твою милость, Регер эм Ли-Дис. Как и твою, Йеннеф. Не шипи, котик, — с этими словами он выскользнул за дверь, и его шаги загрохотали по лестнице.

— Ты достоин всего того, что он хочет сделать с тобой. Проклятый глупец! — выдохнул ланнец.

— Может быть, Йеннеф. Но это не россказни — я в самом деле прятался в гробнице. Спроси Чакора, если хочешь. Он тоже был там.

— И ты не видел, как женщина вернулась к жизни?

— Она умела воскрешать мертвых. Вряд ли это правда — но я хочу услышать, что говорят на этот счет в Шансарском Элисааре.

— Еще услышишь. Под пыткой и в огне. Сейчас желтые — шансарцы, вардийцы и ваткрианцы — не меньше, чем Висы, боятся того, на что способны люди Равнин. Мы пытались как-то повлиять на мнение торговцев-южан, ибо даже Повелитель Гроз, в чьих венах течет несравненная кровь богини, готов обмочить подштанники, едва слышит слово «эманакир». Маги Равнин сражаются не оружием и не людьми, а грозами, землетрясениями, волнами и извержениями вулканов. На своих колесницах они могут подняться к звездам и убивать пламенем из глаз или пальцев. А тебя угораздило сыграть в нитку и иголку с одной из них. Да поможет тебе Анак, но надо было дать мне убить его!

— Он не должен отдавать свою жизнь ни мне, ни тебе, — рассеянно произнес Регер.

— Равнинные речи. Расплата за прошлые жизни? Долги в будущих?

— Йеннеф, иногда на арене я узнавал людей, которые явились, чтобы я убил их.

— Она научила тебя этому в постели?

— Или это была жажда крови. В любом случае я уже достаточно убил. Тебе лучше куда-нибудь деться, пока не вернулся твой дорфарианец.

— Да, он таких вещей не забывает.

— Сожалею. Не думай, что я не благодарен тебе, Йеннеф. Но тебе не стоило рисковать собой.

— Ты — мой сын, — ответил Йеннеф. Его голос потеплел, и он снова медленно повторил: — Мой сын. Мой первый сын, насколько мне известно.


Глава 15 Замысел Анакир | Белая змея | Глава 17 Тьма и свет