home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛЕБ ИВАНОВИЧ БОКИЙ (1879-1937)


(окончание)

…Итак, заветная цель — попытка найти, достигнуть Шамбалы — для Бокия дважды окончилась полным крахом: в 1925 году не состоялась экспедиция в Тибет под руководством Барченко и Блюмкина. Не смог попасть в мифологическую страну Рерих — креатура Глеба Ивановича — в 1928 году: в его Трансгималайскую экспедицию он вложил не только огромные средства (правда, государственные), но и — как он говорил своим соратникам по «Единому трудовому братству» — «всего себя».

Однако ни он, ни его коллеги в спецотделе, и прежде всего Александр Васильевич Барченко, не смогли изменить своей мечте. Поиски Шамбалы, пути к ней продолжались. Бокий сумел организовать две экспедиции мистического ученого «в пределах Советского Союза».


Первая состоялась в 1927 году и была посвящена изучению пещер Крыма. По некоторым косвенным сведениям, документы крымской экспедиции Барченко сохранились. Но если это так, то до сих пор они строжайше засекречены. Есть одно предположение, высказанное уже в наши дни продолжателем дела Бокия и его единомышленников, который пожелал остаться неизвестным: «В пещерах Крыма Александр Васильевич искал проходы к подземным городам древних мудрецов, в том числе к Шамбале. Он утверждал, что в СССР есть две „башни“, то есть два входа в подземные лабиринты, ведущие к хранителям „древних синтетических знаний“ — это два полуострова, Кольский и Крымский».

Вторая экспедиция профессора Барченко, Алтайская, приходится на лето 1929 года. На этот раз ученый со своими коллегами искал секретные тропы, по которым — это утверждал патриарх голбешников Никитин — шли паломники-буддисты в мистическую страну Шамбалу… Кроме того, во время этой экспедиции Александр Васильевич познакомился с несколькими алтайскими колдунами и был поражен их возможностями-, седобородые старики буквально на его глазах воздействовали на природу — успокаивали ветер, вызывали дождь, хотя несколько минут назад в небе сияло солнце, на какое-то время воду в реке заставляли течь вспять: у них была своя методика гипноза: старцы могли толпу своих односельчан погрузить в коллективный сон, возбудить в ней общий гнев или, наоборот, беспричинную радость. Вернувшись в Москву, Барченко рассказал о своих наблюдениях, находках, выводах членам «Единого трудового братства».

Между тем над конспиративной организацией, которая давно была «под колпаком» наркомата внутренних дел (так со времен Менжинского называлось детище «железного Феликса»), сгущались тучи. Тем, «как там у них идут дела», постоянно интересовался «вождь всего прогрессивного человечества» товарищ Сталин.

Гром грянул летом 1937 года после первых показательных сталинских процессов над врагами народа.

Седьмого июля начальник спецотдела Бокий (теперь его учреждение называлось «сводным отделом Четвертого Управления НКВД») был вызван в кабинет нового хозяина Лубянки Николая Ивановича Ежова.

Кабинет на третьем этаже казался особенно огромным из-за крохотного роста наркома: Николай Иванович был на голову ниже Бокия, доставая ему лишь до плеча; расхаживая по ковровым дорожкам, он казался тоже огромным, но не человеком, а пауком, коричневым сердитым пауком, который в дурном расположении духа, потому что в паутину не попадаются вкусные навозные мухи. Когда Глеб Иванович появился в кабинете, Ежов не поздоровался и не предложил сесть.

— Я ограничен во времени, — сказал он, забираясь на стул, и теперь над длинным письменным столом была видна только его голова, на которой невольно приковывали внимание глаза: они были гипнотически темны, безумны, в них то вспыхивал, то пропадал лихорадочный блеск. — У меня к вам только одно дело.

— Я вас слушаю, товарищ нарком!

— Мне нужно получить от вас «Черную тетрадь». Бокий молчал.

— Нам давно известно о ее существовании. — Ежов ждал реакции своего подчиненного, но не дождался. — Нам известно, какие сведения содержатся…

— «Нам» — это кому? — перебил Глеб Иванович.

— Здесь я задаю вопросы! — высоким голосом заорал Ежов и стукнул маленьким кулачком по столу. — Повторяю: мне нужна «Черная тетрадь», в которой у вас собрана… Причем с давнишних пор… Собрана информация о ряде членов Политбюро и правительства, которые запятнали…— Николай Иванович резко, с явным раздражением оборвал себя. — Вы, товарищ Бокий, наверняка понимаете, о чем я говорю.

— Понимаю.

— Повторяю последний раз: мне нужна эта тетрадь. Немедленно! Сейчас же! И, чтобы вам было окончательно все понятно, знайте: это приказ товарища Сталина!

— А что мне Сталин? — Нет, как хотите, все-таки неисправимым идеалистом был Глеб Иванович Бокий… Идеалистом и взрослым ребенком. — Меня Ленин на это место поставил!

Нарком Ежов задохнулся от изумления и, не найдя никаких слов, нажал невидимую кнопку на боковой панели письменного стола.

В кабинете появилось трое громил в синих галифе, сапогах, белых рубашках, которые пересекали (последняя новинка!) широкие американские подтяжки. Рукава рубашек были засучены по локоть.

Одному из громил Николай Иванович Ежов указал взглядом на Бокия.

Неторопливо, вразвалочку подойдя к Глебу Ивановичу, заплечных дел мастер, усмехнувшись, коротко размахнулся и нанес сокрушительный удар в челюсть своей жертвы.

Бокий, отлетев на несколько метров назад, упал, стукнулся об пол затылком и, теряя сознание, перевернулся на бок, инстинктивно выплюнув на ковровую дорожку сгусток крови с выбитыми зубами.

Двое громил, подхватив бесчувственное тело под мышки, поволокли его к двери.

Сидя за своим столом, Николай Иванович Ежов часто, воспаленно дышал, бисеринки пота покрывали его лицо: он испытал почти сладострастное наслаждение от только что увиденного.

Через несколько часов в рабочем кабинете Бокия и на его квартире были произведены обыски. Неизвестно, нашли или нет люди Ежова «Черную тетрадь», так необходимую товарищу Сталину для новых показательных процессов, которые он замышлял. Никаких свидетельств и архивных документов на этот счет нет. И все-таки трудно представить, чтобы «Черная тетрадь» Бокия, в которую собирался компромат на первых лиц партии и правительства с 1921 года, исчезла бесследно…

Седьмого июля 1937 года Глеб Иванович из НКВД не вернулся. И хотя в тот день из его «учреждения» больше никуда никого не вызывали, арестов не было, — всем было ясно: не сегодня, так завтра.

Надо было спасать научный архив, разработки и заготовки, прежде всего документацию нейрохирургической лаборатории Барченко. Ее формальный заведующий Евгений Евгеньевич Гоппиус срочно вывез оттуда несколько ящиков, в которых эта документация хранилась, к себе на квартиру. Но увы, было уже поздно.

В ближайшие дни последовали аресты и ведущих сотрудников бывшего спецотдела, и руководящих членов «Единого трудового братства»: Барченко, Москвина, Гоппиуса, Эйхманса и других. И в помещениях отдела, и в лаборатории нейрохирургии, и на квартирах арестованных были произведены тщательные обыски — машинами увозилось в неизвестном направлении оборудование, документация, черновые записи — все; среди исчезнувшего был и архив Александра Васильевича Барченко, обнаруженный на квартире Гоппиуса.

И тут же началось следствие по делу «Единого трудового братства», в котором оказались «недобитки реакционной буржуазной науки» и, само собой разумеется, опаснейшие «враги народа».

Какими методами велось следствие, можно представить по протоколам допросов Бокия. Это тяжкое, невыносимое чтение… Лишь один фрагмент, чтобы современные читатели… Что? Оглянувшись во мрак социалистического бытия своей родины, сказали себе: «Господи! Да минует нас чаша сия!..»

На допросе первого июля 1927 года Глеб Иванович «показал»:

Конкретного плана совершения теракта у нас не было. Возможность совершения последнего, по крайней мере лично мной, связывалась с теми исследованиями в области производства взрывов на расстоянии при разложении атома, которые вел наводивший нас на мысль о теракте Барченко. Наводя нас на мысль о терроре, Барченко говорил, что его исследования в случае успеха дадут нам в руки могучую силу, которая якобы позволит ему взорвать Кремль, и приводил в пример аналогичные работы Капицы. Полагая, что успех исследований Барченко действительно может дать нам в руки могучее средство, в том числе взорвать Кремль, мы оборудовали для Барченко лабораторию, где он с сотрудником нашего отдела Гоппиусом производил свои опыты.

После такого «признания» — атомной бомбой, произведенной в оккультной лаборатории, того и гляди Кремль сокрушат к чертовой матери вместе с коммунистическими вождями! — сами понимаете, дамы и господа, а также товарищи, церемониться с подобными «врагами народа» не приходится. Да и «хозяин» торопил: у него много неотложных дел чрезвычайной государственной важности, а тут под ногами какие-то мистики путаются.

Суд над всеми изобличенными членами «Единого трудового братства» и их сообщниками был скорый и беспощадный: всем по разным пунктам 58-й статьи Уголовного кодекса Российской Федерации — высшая мера! Расстрел… И приговор привести в исполнение немедленно.

— Немедленно! — затопал маленькими ножками Николай Иванович Ежов и трусцой засеменил в расстрельный подвал Лубянки, чтобы лицезреть «умертвление» собственными глазами.

«А этого Бокия — я сам!..»

И что же? Все напрасно? Все бесследно?.. Нет, прогресс не остановить. Какие, в сущности, пошлые слова!

К немедленному исполнению Строго секретно Конфиденциально

1. Кадры среднего звена реорганизованного сводного отдела Четвертого управления НКВД — бывший спецотдел — сохранить полностью.

2. Сохранить всю научную документацию, все разработки и спецлитературу по оккультной тематике.

3. Сохранить все оборудование, то есть техническую базу.

4. Создать на основе этих трех пунктов научно-исследовательский центр или институт, который будет в дальнейшем заниматься изысканиями только в этой области.

5. Образовать специальную комиссию ведущих работников НКВД, связанных в своей деятельности с наукой, из ученых, специалистов высшего класса, сведущих в этой специфической области, взяв с каждого строжайшую расписку о неразглашении государственной тайны, поручить этой комиссии разработку всех параметров будущего института и смету первоначального финансирования.

6. Представляется целесообразным будущий научный центр вывести за пределы Москвы, и, поскольку мы уже создали 13 научных центров разного профиля, но ориентированных на разработки в области военных изысканий, в закрытых документах именовать новый центр «Объектом-14».

7. Все предварительные работы завершить в трехмесячный срок.

Личную ответственность за исполнение вышеизложенного возлагаю на тов. Ежова.

И.Сталин 24.VII.1937г,

Однако, как ни старался Ежов, сохранить кадры среднего звена бывшего спецотдела при ОГПУ полностью не удалось.

«Вечерняя Москва», 29.VII.1937 г.

В рубрике «Происшествия», набрано петитом:

Вчера рано утром в своей квартире — Газетный переулок, 18, кв. 43 — был найден труп гражданина Брембека Бориса Петровича. Соседка по лестничной площадке Скворцова В.Н. «унюхала», как она выразилась, тяжелый запах из-под двери кв. 43. Сообразив, что она уже несколько дней не видела соседа, гражданка Скворцова позвала дворника, а тот участкового милиционера. Дверь взломали. Труп гражданина Брембека был обнаружен в ванной комнате с удавкой на шее в виде кожаного ремешка. Вскоре приехала оперативно-следственная бригада, и медэксперт определил, что хозяин квартиры был задушен четверо или пять суток назад.

В общем, увы, тривиальное событие: очередное убийство. Если бы не два обстоятельства: во-первых, убийца или убийцы не оставили абсолютно никаких следов, а во-вторых, судя по первому осмотру трехкомнатной квартиры (в ней господин Брембек жил один, холостяком, что при наличии жилищной проблемы в Москве уже странно само по себе), ничего не украдено, то есть убийство проведено не с целью ограбления. А взять было что: оперативные работники, прибывшие на место происшествия, говорят, что такой домашней коллекции произведений западной живописи они давно не видели, и собрать ее можно было, посвятив ей всю жизнь и тратя на приобретение картин огромные деньги. Если у гражданина Брембека не обнаружатся наследники, один из музеев Москвы, может быть, Пушкинский, пополнится несколькими десятками произведений выдающихся мастеров западной живописи.

Возбуждено уголовное дело. Что покажет следствие? Кто убийцы? По каким мотивам совершено преступление? Будем надеяться, что следствие ответит на эти вопросы.

А. Лагунский

К милицейскому протоколу, помеченному 28-м июля 1937 года и подписанному двумя понятыми и участковым милиционером, был приколот лист, вырванный из школьной тетради в клеточку, с недописанным карандашом текстом и «резолюцией» в левом верхнем углу: «Письмо пострадавшего обнаружено на стопе. Наверно, не успел дописать, когда преступники проникли в квартиру».

Вот этот скорбный текст:

Завещание

Коллекцию картин, которую я собирал всю сознательную жизнь, я завещаю своей дочери Анне Борисовне Брембек, проживающей в Польше»…

Да, по нервному, ломающемуся почерку видно, что «Завещание» писалось в невероятной спешке, и можно предположить, что именно в то время, когда хозяин квартиры №43 по Газетному переулку услышал скрежет ключа в замочной скважине и не успел дописать, — ночные пришельцы вломились в его жилище.

Но мне, автору этого повествования, более реальным представляется другое: завещание — это первый импульс действия, предпринятый Борисом Петровичем, как только он осознал — сейчас его убьют.

Но тут же он понял: никогда его «Завешание» не дойдет до официальных властей страны, а если — вот сейчас…— он укажет адрес своей дочери в Польше — город, улицу, номера дома и квартиры, — до Анны Брембек дотянутся кровавые руки Лубянки.

И еще один вывод можно сделать из недописанного «Завещания» агента НКВД «Меченого»: всепоглощающим занятием Бориса Петровича Брембека было коллекционирование полотен величайших мастеров западной живописи. Отсюда и стремление заработать как можно больше денег — при любых режимах. А лечение парализованной матери или ненасытное увлечение женщинами — всего лишь мифы, за которыми скрывалась главная страсть этой одинокой жизни.


Яков Григорьевич Блюмкин (1900-1929) | Искушение учителя. Версия жизни и смерти Николая Рериха | ИСААК ТИМОТИ ТРЕБИЧ-ЛИНКОЛЬН (1872-1943)