home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Я вам пишу, или Муж номер два

В Калуге Люся прожила четыре года. Последний – практически в разводе с Володькой. Его, кстати, никто иначе и не называл, только уничижительной формой имени. Возможно, они бы и не расстались никогда, если бы Володька не пил. У многих ведь бывает: пожар влюбленности плавно переходит в годы спокойного тления, мирного сосуществования, совместного воспитания детей и разумного накопительства.

Володька был хорошим парнем. И все. Хороший парень – и точка. Ни особых талантов, ни увлечений, ни чудинки, ни смешинки – ну просто ничего. Хозяин он был посредственный, то есть не тянул добычу в дом, не рвался благоустраивать квартиру или заводить дачу.

Я, по молодости максималистка и любительница хлестких определений, называла его бескрылым вегетарианцем. Почему-то вкладывала значение: серый, приземленный, травоядный.

Но когда Володька выпивал, он впадал в патетически воодушевленное настроение, чувствовал себя героем, все могущим и все умеющим, широкой натурой и отчаянным смельчаком. По сути же, он превращался в хвастуна и болтуна, возбужденного своими несуществующими подвигами и бредовыми планами. Подвиг в прошлом у него был только один – потеря и находка шапки, а заодно и жены. Каждый раз, хмелея, он вспоминал эту историю. Ее наизусть знали старые собутыльники, а новые активно просвещались. Трезвый, он обещал жене больше не рассказывать о ее нечаянном воровстве, но, как только выпивал, снова заводил единственную пластинку.

Люся злилась, пыталась отвадить его от водки. Ничего у нее не выходило. Да и просто ли вытащить человека из блаженного мира грез на пыльные улицы будничных обязанностей? Как последнее средство, Люся выгнала Володьку на житье к свекрови, чтобы одумался. На момент нового витка в жизни Люси он одумывался уже полгода.

Однажды вечером после работы Люся вытащила из почтового ящика вместе с газетой четыре письма. «Ух ты!» – удивилась она и подумала об ошибке. Кроме родителей, которые в то время работали на стройках дружественного Египта, ей никто не писал. Правда, еще Бабаня присылала четыре раза в год открытки – на Восьмое марта, майские, октябрьские, Новый год – с пожеланиями здоровья, счастья и чистого неба.

Но все письма были предназначены ей: Люся успела, поднимаясь в квартиру, рассмотреть свое имя на конвертах. Обратные адреса ей ровным счетом ничего не говорили. Заинтригованная, она быстро покормила Димку ужином и отправила к Хрюше и Степаше за вечерним мультиком.

– А сегодня только тетя Валя, – пожаловался сын из комнаты.

– Давай, давай смотри! – крикнула ему Люся и распечатала первое письмо.

Здравствуйте, дорогая Люда (хотя вы, наверное, не Люда, имя свое изменили, что естественно). Я решил написать вам, потому что очень хорошо понимаю ваши чувства и настроения.

Люся, уже двадцать с лишним лет по паспорту Людмила, в свою очередь ничего не понимала. Она перевернула листок и прочла подпись: «Николай Клычков, город Североморск». Где находится Североморск, Люся представляла себе смутно, никакого Клычкова она не знала.

Чтобы вам стало ясно, что это не просто слова, – читала она дальше, – несколько слов о себе. Пять лет назад после неудачного прыжка через небольшую лужу у меня была травма – трещина голени. Гипс наложили плохо, ногу сдавили, началась гангрена, и в итоге ампутация – до середины икры. Пока лежал, заболел пневмонией, потом аллергическая реакция на антибиотики. Словом, вернулся с того света. Вот вам наша медицина. Но я не о ней.

«О ней» Люся немного знала – работала в регистратуре детской поликлиники. «Ничего себе залечили», – посочувствовала она.

Сколько было пережито бед и разочарований, – писал инвалид Коля, – не перескажешь Но главное – я не отчаивался, хотя мысли, которые посещают вас, ко мне тоже приходили.

«Откуда ему знать мои мысли?» – удивилась Люся. Она дочитала до конца – пожелания найти себе увлечение, например чеканка по металлу, и предложения выслать литературу и рекомендации, если ее, Люсю, это занятие заинтересует, – и так ничего и не поняла. Выстукивание по железкам было так же далеко от Люсиных интересов, как и вырезание поплавков, которое предлагалось в качестве альтернативного средства.

Она открыла второе письмо, подписанное неразборчиво.

Людка! Брось хандрить и держи хвост пистолетом! Вспомни еврея из старого анекдота: приходит он к раввину, жалуется, что, мол, сил нет жить, теснота, тот советует – заведи козу; завел – совсем стало невмоготу; снова приходит к раввину, а он ему – убери козу; убрал – и сразу полегчало. Так что, голуба, заведи козу или, еще лучше, выйди замуж за еврея. Тогда никакой хандры не будет – это точно. Привет!

Замужем Люся уже была. Правда, не за евреем, а за слесарем. А сейчас она пребывала в состоянии легкой и тайной влюбленности в завполиклиникой Евгения Федоровича.

В третьем письме от неведомой Тани Рудиной из Чебоксар речь как раз шла о любви.

Призвание женщины, – писала она, – в высоком чувстве обожания любимого. Вы растворяетесь, вся до остатка, в нем, в единственном. Вас уже нет. Вы – это он, а он – это вы.

Люся в Евгении Федоровиче никак не растворялась, он даже не знал, что может быть этакой щелочью для Люсиных клеток. Просто он был веселый, шумный, пить умел не дурея, не то что Володька.

Чтобы испытать высшее наслаждение, – учила Таня из Чебоксар, – нужно полностью отдаться своему чувству. Пусть оно несет вас, как морские волны, куда-то в синюю даль. Закрыв глаза, смело отдайтесь воле стихии.

– А потом о камешки – шмяк, – пробормотала Люся.

Я желаю вам счастья, – заканчивала влюбленная Таня. – Желаю стать Вселенной с единственным Солнцем – вашим избранником!

– И тебе того же, – сказала Люся и принялась за последнее письмо.

Оно запутало ее более всего. Кандидат физико-математических наук В.М. Кобень из Москвы на трех страницах тесного машинописного текста сначала излагал роль самоубийств в истории человечества, затем описывал несколько способов, наиболее безболезненных, с его точки зрения, как проститься с этим самым человечеством. Он давал список лекарств, «которые можно принять на ночь», и их дозы, нарисовал чертеж, как вязать веревку, чтобы наверняка повеситься. В конце кандидат признавался, что все эти исследования проводил во время приступов суицидальности, подобных Люсиному, но они, как правило, проходили во время научного поиска.

Это письмо нагнало на Люсю страху, и она легла спать с Димкой. «Где же эти идиоты взяли мой адрес?» – терзалась она.

На следующий день Люся взяла письма на работу, чтобы показать подружке Валентине и посоветоваться. Но так и не вытащила конверты из сумки – неловко было признаться, что ей ни с того ни с сего пишут какие-то умалишенные.

Вечером ее ждали еще семь писем. Сжав руку хныкающего Димки, она с опаской вошла в квартиру и проверила имущество. Если знают адрес, то и влезть могут! Люся чувствовала себя мышью, которую накрыли стеклянной банкой.

Два письма были от мужиков, желавших завести с ней амурные отношения. Один настойчиво подчеркивал серьезность намерений, другой – предупреждал об их невозможности. И оба просили прислать фото, измерить рост, бюст, талию.

– Фигу вам! – заявила Люся и показала кукиш холодильнику.

Следующее письмо прислал ветеран из Омска. Языком выступления на пионерской линейке он рассказывал о своем участии в войне и в восстановлении народного хозяйства. Ветеран стыдил Люсю непонятно за что и призывал читать писателя Николая Островского, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

У Люси навернулись слезы. Не оттого, что свои двадцать два она считала бесцельно прожитыми, а от недоумения и обиды: за что на нее навалились?

Еще одно письмо было от студента философского факультета МГУ. О смысле жизни, как он трактуется великими умами прошлого и понимается в примитивно-бытовом восприятии. Люся смысла жизни никогда не искала. Своею она была недовольна, но не настолько, чтобы с нею покончить. А корреспонденты настойчиво уличали Люсю в желании свести с нею, с жизнью, счеты.

Отбросьте хмурое настроение, – уговаривала добрая душа из Крыма, – радуйтесь каждому прожитому дню, весне и осени, солнцу и снегу. Вы – часть мироздания и не вправе распоряжаться данным вам свыше.

Примерно об этом же, но с упоминанием Бога через слово писали члены какой-то секты и предлагали вступить в их ряды.

Восьмиклассница из Ленинграда что-то, видно, перепутала и на двух листах в клетку убеждала Люсю, что надо жить, чтобы есть, а не есть, чтобы жить. И для этого, мол, мужества требуется больше.

Как всякий здоровый человек, поесть Люся любила, но без мужества, а чтобы вкусно было.

Письма продолжали приходить. Каждый день Люся брела к почтовому ящику, как на заклание, надеясь, что ее помилуют, перестанут писать. Но не тут-то было! В неурожайный день она вынимала конвертов пять, а когда корреспонденты подналегали, то и полтора десятка. И чем больше они уговаривали ее радоваться жизни, тем тоскливее Люсе становилось.

В один из дней она получила большой конверт из коричневой бандерольной бумаги. Участливый психолог-любитель делился теорией собственного изготовления, которая с успехом заменяла все системы аутотренинга и помогала воспитать волю вдали от врачей-психиатров.

«Давно ты, видать, у них не был», – подумала Люся и принялась читать.

В школьной тетради помещался первый лечебный курс, рассчитанный на месяц. Упражнения были расписаны по дням и часам, характер их зависел от индивидуальных особенностей практикующего. Вначале требовалось уяснить себе, что более всего противно слышать: скрип двери, свист мокрого пальца по стеклу, писк радиоприемника. Особо рекомендовалось царапать вилкой по дну сковородки – три раза в день по полчаса. Кроме того, советовалось по двадцать минут перед зеркалом обзывать себя последними словами, гусиным перышком вызывать рвоту и усилием воли ее подавлять, внимательно читать все надписи в общественных туалетах.

От проклятых писем Люся худела и дурнела лицом. Она стала грустной, невнимательной и рассеянной на работе. На улице озиралась, на прохожих смотрела с подозрением: не этот ли ей пишет. Поймала себя как-то на мысли, что сочиняет самой себе письмо от Евгения Федоровича.

Подруга Валентина решила, что Люся затосковала без мужика. Она-то и подговорила супруга явиться с мировой.

Володька, почти трезвый, забрал сына из детского сада. Димка по дороге спросил:

– Папа, сегодня ты письма читать будешь?

– Какие письма, сынок?

– Из ящика. Мама каждый день получает. Во сколько!

Когда Люся пришла домой, сизый от гнева Володька читал второе письмо. В каждой партии было несколько посланий от «женихов», как Люся называла претендентов на ее руку, точнее, тело. Эти письма, да еще от самых бесстыдников, очевидно, Володьке и попались. Глядя на Люсю, бывший муж не находил от возмущения слов и только хрипел:

– Шлюха! Ну, шлюха деловая!

– Да успокойся ты. – Люся устало махнула рукой.

– Значит, ты теперь это? Деловая? Этим занимаешься? Не ожидал.

Володька схватил стопку писем:

– Клиентов выписываешь? Свербит? – Он бросил взгляд на один из конвертов и ахнул: – И бабы! Извращенка!

– И деды! – огрызнулась Люся. – Знал бы ты...

– Знаю, знаю, – угрожающе поднялся Володька. – Я тебя, гадину, убью!

– Убьешь?! – закричала Люся. – Давай убивай, а то они меня все уговаривают руки на себя наложить, а я, видишь, живу! – Она распахнула кухонный шкаф, где лежали послания, и стала их пачками швырять в Володьку: – Сволочи! Подлецы! Петельки мне рисуют! Любви отдаться зовут! Смысл жизни! Чтоб вы подохли со своим смыслом! Подавитесь своими советами!

Истерика у Люси прошла быстро. Накричавшись и наплакавшись, она все рассказала Володьке.

– Так разобраться надо, – сказал он обескураженно.

– Как разобраться-то?

– Перечитать все, сопоставить.

– Нет, – Люся испуганно затрясла головой, – не могу я их больше читать, лучше вилкой по сковородке.

– Чего? – испугался Володька.

– Да так, писал тут один, как характер закалять.

Оттого что выплакалась, а главное – поделилась своим несчастьем, Люся повеселела. Она с удовольствием посмотрела с сыном «Спокойной ночи, малыши», а потом одна – «Кинопанораму».

Володька читал письма на кухне. Временами хохотал, иногда ругался. Один раз прибежал в комнату и сказал, что, если попадется письмо «жениха» из ближайшего района, он поедет к нему с ребятами ломать ноги и другие конечности. Было уже за полночь, когда он позвал Люсю.

– Все. Я понял.

– Что понял?

– Смотри, вот здесь: «как вы писали в своем письме в газету...» – и тут: «я тоже думала написать в газету, и ваше письмо моими словами...» и так далее. Ты что, писала в газету?

– Я? В жизни даже заявки на радио не писала.

– А могла бы. Когда меня в прошлом году на переподготовку призывали. Песню передать.

– Ладно тебе, вспомнил. Кто же это мне удружил?

– Надо выяснить, какая газета, найти письмо, сличить почерки.

– Ну, ты прямо Штирлиц, – похвалила его Люся.

Впервые за много дней кошмар стал немного рассеиваться. Да и переживать его вдвоем было легче. Володька тут же учуял перемену в настроении Люси. И решил закрепить успех.

– К матери через весь город не потащусь, заночую у тебя, – объявил он.

Газеты просматривали в городской библиотеке. Вычислили: раз пишут со всех далей и весей – значит, центральная, дата – за неделю от первого письма. Дело шло медленно. Они часто задерживались на какой-нибудь статье, изучали, их культурный уровень резко повысился. Люся на работе пересказывала: «В „Известиях“ писали... в „Комсомолке“ была заметка...»

Письмо нашел Володька. Оно было подписано «Людмила К., город Калуга» и ведало о жестокости и эгоизме окружающих, их неспособности понять чужие проблемы и равнодушии. Глубоко разочарованная Людмила К. не видела иного выхода, как покончить с этой мучительной жизнью.

Непонятным оставалось, почему эта отчаявшаяся особа взяла Люсин адрес, о котором было сказано, что он находится в редакции.

– Не дрейфь, разберемся, – успокоил Володька жену.

Он переживал второй звездный час, даже про ворованную шапку на время перестал талдычить.

Люся же думала о том, как плохо быть самостоятельной, то есть одинокой. Мужская голова – не последнее дело в быту. Когда женщина распускает нюни и впадает в панику, мужчина трезво (даже если он вечно хмельной) оценивает ситуацию.

Володька почти переехал в бывшее семейство и умело прятал бутылку с водкой в сливном бачке над унитазом.

Евгений Федорович броситься с Люсей в океан любви не спешил, зато, по наблюдениям медперсонала поликлиники, был не прочь поплескаться в мелком ручейке с новенькой лаборанткой.


В один из дней Володька взял отгул и, прихватив сумку с письмами, отправился на электричке в Москву.

Здание газеты он нашел быстро, но, войдя в него, оробел: пройти нужно было мимо милиционера, которому все показывали пропуска. «Деловые! – возмутился Володька мысленно. – Как почитаешь, что пишут, – свои ребята, за нас болеют. А сами заслон от народа поставили».

Володька вышел на улицу и направился в гастроном напротив. Там он быстро нашел компанию и принял стакан портвейна. Из пустого желудка вино ринулось прямехонько в голову и растворило нерешительность.

Снова войдя в здание, он подошел к дежурному и распахнул сумку.

– Что же это делается? – спросил Володька.

– Что? – лениво откликнулся постовой.

– Пишут неизвестно кому. То есть известно – моей жене. Видишь сколько?

– В какую редакцию? – так же лениво спросил милиционер.

Володька назвал.

– В отдел писем?

– Ага, – обрадованно кивнул Володька, сообразив, что что-то наклевывается.

Постовой задержал пропуск девушки в громадных – блюдцами – очках:

– Тут товарищ в вашу редакцию. Не проведете?

– К кому? – насторожилась очкастенькая.

– В письма, – пояснил Володька.

– Пойдемте, – согласилась девушка.

В лифте ехали молча. «Деловые, ну деловые». – Любимое словечко одиноко билось в Володькином мозгу.

– Вам направо, вторая комната, завотделом Сергей Кривососик, – блеснули очки.

– Спасибо, – поблагодарил Володька. Он постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел. – Мне Кривососика, – сказал он сидевшему в кабинете парню.

– Носика, – ответил тот.

– Чего? – растерялся Володька.

– Кривоносик моя фамилия.

– Извини, спутал, – сказал Володька и принялся выкладывать письма на стол.

Сергей Кривоносик наблюдал за его действиями без интереса, как повар за кипящим бульоном.

– Все! – сказал Володька. – Забирайте. И требую публично извиниться перед моей женой. На первой странице.

– За что? – поинтересовался завотделом.

– Так ей безвинно пишут всякие ненормальные...

На середине Володькиного монолога Сергей вдруг простонал:

– Ляля!

– Кто? – переспросил Володька.

– У нас работает в регистрации. Такая... – Кривоносик нарисовал в воздухе большую гитару. – Но дура-а! Редкая дура! Пошли.

В коридоре Сергея схватила за руку пенсионного возраста тетенька, одетая под старшеклассницу.

– Кривососик, миленький, – заверещала она, – рубят! Три абзаца в конце. Выручай!

– Прости, – Сергей обратился к Володьке, – я сейчас, а ты иди, вон та дверь. Ляля. Там поймешь.

Володька вошел, куда указали, и замер, обомлевший. От стола к окну, противоположному двери, шествовало создание необыкновенного сложения. Все то, что от талии до колен, напоминало колокол, узкий у верхушки и широченный внизу. При ходьбе колокол раскачивался из стороны в сторону в такт ударам Володькиного сердца.

Когда создание повернулось лицом и двинулось обратно к столу, в Володькиной голове билось привычное: «Делова-а-я!» В переводе на литературный язык это обозначало: внушаемый идеал женской фигуры в виде тонкой столовой вилки – от вырождения человеческой породы; настоящая красота – вот она. У Ляли каждую часть тела можно было назвать одним словом – форма. Ноги, руки, торс – все было отлито по специальному заказу в божественных формочках. Лицо, правда, немного сонное, но главная деталь на нем – пухленькие губки – этаким розовым бутончиком призывно выдавалась вперед.

Ляля села за стол, положила на него часть форм и взяла трубку телефона, которая ее дожидалась.

– Ты понимаешь, что потерял меня? – спросила она в микрофон.

На том конце что-то резко и торопливо доказывали. Ляля закрыла глаза и снова повторила:

– Но ты понимаешь, что потерял меня?

Володьку она не замечала, хотя он стоял в пяти шагах от нее и восхищенно пялил глаза. Пока не пришел Кривоносик, Ляля еще раз десять задала свой вопрос.

Володька недоумевал: что за идиот говорит с Лялей, кто ж отказывается от такого богатства форм?

Кривоносик бесцеремонно оторвал трубку от мраморного ушка и швырнул на рычаг.

– Что ты творишь?! – закричал он с ходу.

– А? – распахнула глаза Ляля.

– Ты постороннему человеку направила поток писем. У тебя голова есть?

Девушка обиженно поджала губы, превратив бутончик в розочку средних размеров. Она встала и опять отправилась с чашкой к подоконнику, где стоял электрический чайник. Ритмичное движение колокола снова маятником втянуло Володькино дыхание. Сергей обменялся с ним понимающим взглядом. Ляля вернулась на место и впервые обратила внимание на Володьку:

– Вам поток?

– Да нет, – ответил он хрипло.

– Его жене, – сказал Сергей.

– Бывшей, – вдруг вставил Володька.

– Какой регистрационный номер? – спросила Ляля.

– Ну откуда?.. – простонал Кривоносик. – Откуда ему знать, какой номер ты поставила?

– Тогда как же я найду?

– Как хочешь, но чтобы через десять минут была у меня с объяснениями. Вот несколько писем, ищи.

Сергей потянул Володьку из комнаты. У себя в кабинете он принялся о чем-то Володьку уговаривать. О чем именно, Володька понять не мог. Завотделом говорил о трудностях их работы – тысячи писем получают, захлебываются; а зарплата такая же, как была у него в студенчестве, когда подрабатывал дворником на двух участках. Володька согласно кивал и пытался уразуметь, к чему Серега клонит. Но торопливая мысль журналиста ускользала.

Ляля пришла примерно через полчаса.

– Я все выяснила, – сказала она с видом победительницы, которую грубо пытались стащить с пьедестала. – Мы готовили подборку «О людях хороших», и шло вот это письмо.

Ляля положила перед ними послание Люсиной подруги по поликлинике. Валентина писала о том, какой замечательный человек Люся.

– Но потом, ты помнишь, – Ляля колыхнула плечом в сторону Сергея, – вместо этого пошли самоубийцы, пьяницы и наркоманы. Вот письмо.

Это было известное послание, опубликованное под псевдонимом Людмилы К. На самом деле его автором была некая Женя Бойко из Москвы.

– Вот и все. – Ляля пожала плечами, взволновав формы от шеи до талии.

– Как – все?! – рявкнул Кривоносик. – Почему письма были направлены в Калугу, а не в Москву к этой Жене?

– Потому что адреса перепутались, – гордо процедила розочка.

«Ну, ты видишь?» – спросил Сергей Володьку взглядом. «Вижу, – ответил тот. – Такой женщине можно все простить. Обижаться на нее станет только законченный импотент».

Лялю отпустили с миром, а Сергей наконец выразился ясно:

– Я тебя как человека прошу: не поднимай шум, забери письма. Съезди к этой Жене, авось еще жива, отдай все ей, объясни, что ошибка вышла и прочее. Очень прошу!

– Не, я не поеду, – заупрямился Володька. Но потом вдруг добавил: – Разве что вместе с Лялей, она и объяснит?

– Старик, я тебя понимаю. Но! – Кривоносик принялся загибать пальцы. – Во-первых, появление Ляли может только усугубить любые женские комплексы. Во-вторых, объяснить что-либо толком, тем более, как здесь нужно, сердечно, с подходом, она не способна. Главное же: если мы примем эти письма, нам дадут по шапке и премию снимут.

– Насчет премии понимаю, – вздохнул Володька. – Сами страдаем, как конец месяца, так ищут зацепку, чтобы лишить.

– Слушай, а может, твоя жена съездит к этой Жене Бойко? Женщины, то да се, не отчаивайся, вон сколько людей твоя судьба волнует...

– Я не знаю, – протянул Володька.

– Спасибо, друг! – радостно воскликнул Кривоносик, словно дело уже было решенным.

Журналист проводил Володьку до дверей на улицу, даже постоял на большом крыльце, ручкой помахал и пальцем в сторону троллейбусной остановки потыкал.

«Выпроводил, деловой», – думал Володька. Но доверительность, с которой общался с ним столичный журналист, и воспоминание о том, какие девушки регистрируют письма трудящихся, грело в нем предвкушение нового рассказа в компании собутыльников.

Люся не могла себе позволить отправиться в Москву только затем, чтобы передать письма. Кроме большой хозяйственной сумки с посланиями, она прихватила еще пару авосек, которые по дороге в Свиблово, где жила Женя Бойко, загрузила апельсинами и бананами для Димки.

Дверь открыл мужчина лет тридцати – тридцати пяти. Красивый, стройный. Одет он был в роскошный синий спортивный шерстяной костюм с надписью крупными белыми буквами на груди «СССР».

– Вам кого? – спросил он.

Люся ответила, и мужчина странно внимательно и участливо посмотрел на груженные тропическими плодами сумки.

– Проходите, – пригласил он.

– Умерла? – ахнула Люся.

– Да вы не расстраивайтесь, проходите. – Спортсмен повел Люсю в комнату и по дороге представился: – Я отец Жени, Павел Сергеевич.

«Сколько же девочке было лет? – подумала Люся. – Молоденькая, наверное, совсем. А отец, видно, не очень страдал, ишь какой гладкий. Рожают малолетками, а потом дети без надзора брошенные».

– Как это было? – спросила Люся.

– Видите ли, – почему-то оправдывался Павел Сергеевич, – к нам пришли гости. Оставлять ее с народом стало совершенно невозможно. Она такое устраивала! Словом, мы заперли ее в ванной. Шума воды не услышали, она утонула.

Павел Сергеевич виновато смотрел на поджавшую губу и качающую головой (горе-то какое!) Люсю и продолжал:

– Поверьте, мы делали для нее все возможное, кормили, ухаживали и прочее. Но справиться с ней! Приступы хандры сменялись у нее диким весельем. Наш знакомый ветеринар даже делал ей уколы.

– Да почему же ветеринар? – поразилась Люся.

– Вы успокойтесь, – утешал спортсмен. – Хотите чаю? Я как раз заварил.

Он с явным облегчением шмыгнул на кухню.

В неуютной комнате только спортивные награды красовались в застекленном шкафу в педантичном порядке, остальные вещи, многим из которых место было в корзине с грязным бельем, валялись бог знает как. Мебель покрывали узоры на пыли: ее так давно не вытирали, что следы от пальцев, стаканов, тоже запорошенные, только меньшим слоем, образовывали странный рисунок.

Донесся грохот посуды, сваливаемой в раковину. Потом в проеме показался Павел Сергеевич.

– Устроимся на кухне, хорошо? – пригласил он. – Хозяйство наше в беспорядке, не пугайтесь. Мы с сыном никак не можем наладить дежурство.

– А жена ваша? – вырвалось у Люси.

– Она погибла. Три года назад, в горах. Она была альпинисткой.

– Извините, я не знала.

Люся подумала о страшных ударах судьбы, которые обрушиваются на головы некоторых сограждан. Потерять жену, потом дочь, самому воспитывать сына, беспомощного крошку, наверное, – вот уж горький удел.

Но Павел Сергеевич вовсе не выглядел несчастным. Слегка смущенным – да, но никак не побитым жизнью. Он разливал чай в треснутые чашки.

– У меня есть приятель, капитан дальнего плавания, – говорил он. – Я уже договорился с ним, привезет вам из Индии симпатичную мартышку.

– Кого? – оторопела Люся.

«Да он сумасшедший, – решила она. – Дочь тоже, видно, была не в себе, это у них явно наследственное. Надо же было лечить!»

– Вы девочку психиатру показывали? – спросила она.

– Кому? – теперь изумился Павел Сергеевич. – Психиатру?

– Конечно! Вы ведь взрослый человек. Сами нездоровы, значит, врачей этих знаете.

Если бы Павел Сергеевич выглядел менее молодцевато, если бы его глазки не поблескивали при взгляде на Люсину фигуру, если бы в нем чувствовалась хоть капля отчаяния, она бы, конечно, не стала бросать ему обвинения в лицо.

– К специалистам надо было вести, – зло говорила Люся, – спасать, а вы в ванной запирали, чтобы не мешала веселиться. Как же так можно было обращаться с девочкой? Извергство какое!

– Вы полагаете? – испуганно бормотал Павел Сергеевич.

– Конечно! Образованный, наверное, человек, а сам – к ветеринару! До чего довели: она письмо в газету написала, ей сотни людей ответили, а свои родные...

Люся не могла говорить, слезы жалости и раскаяния – раньше надо было сюда явиться – искренне и дружно хлынули у нее из глаз. Она плакала, а Павел Сергеевич смотрел на нее с удивлением и страхом, как смотрят на человека, минуту назад начавшего сходить с ума.

– Написала? Она? В газету? – с опаской пробормотал он.

– Да. – Люся зло вытерла щеки и принялась выкладывать из сумки письма. – Со всей страны ей писали. Вот из Магадана, шахтер, зарабатывает – дай бог каждому, вот из Кисловодска, бабка, к себе жить приглашает.

Павел Сергеевич боязливо взял один из конвертов:

– Здесь не наш адрес.

– Это мой адрес. В редакции перепутали. Сначала хотели про передовиков опубликовать, а потом решили про самоубийц. Вместо нее писали мне.

– Вместо кого, вместо мартышки? – ошарашенно спросил Павел Сергеевич.

– Как вам не стыдно! – задохнулась от возмущения Люся. – Так отзываться, когда девочка погибла. А вы, наверное, и рады? Теперь о Жене и не вспоминаете?

– Да, да, – встрепенулся спортсмен, – кстати, о Жене. Женя! – позвал он. – Иди сюда немедленно!

В кухню вошел шестиклассного вида мальчишка. Быстро появился, явно подслушивал за дверью.

– Ты писал письмо в газету? – строго спросил его Павел Сергеевич.

– Братик погибшей? – участливо поинтересовалась Люся.

– В определенном смысле. Во всяком случае, в умственном развитии от нее недалеко ушел. Ты писал, я спрашиваю?

– Ну, я... – Мальчик закатил глаза к потолку. – Когда Матильда сдохла, я представил...

– Что ты представил?! – прикрикнул Павел Сергеевич.

– Если бы она была человеком... как тосковала. Вот и написал.

– Кто это – Матильда? – Люся ничего не понимала.

– Сейчас все объясню, минуточку, – сказал Павел Сергеевич и обратился к сыну: – Ты поступил безобразно, обманул и запутал стольких людей! Ты наказан до конца недели! – Закончив воспитывать сына, он повернулся к Люсе: – Понимаете, Женя занимается в кружке юннатов при Доме пионеров. Их руководительница уезжала в командировку и отдала Жене на время обезьянку, Матильду. Я вас за нее принял.

– За мартышку? – ахнула Люся.

– Ну что вы! – смутился Павел Сергеевич. – За руководительницу, конечно. Я так неловко выразился. Это из-за волнения. Апельсины, бананы – я решил, что вы и есть хозяйка обезьянки, а она утонула. А вы о психиатре...

Люся принялась сначала тихонько хихикать, а потом безудержно хохотать:

– Ой, не могу! Это, значит, они все мартышке писали! Замуж звали, волю воспитывать. Смысл жизни и бесцельно прожитые годы. Умора!

Павел Сергеевич и Женя смотрели на Люсю внимательно и вежливо, пытались даже подхихикивать. Они еще толком не поняли, что произошло. Люся, с души которой свалился тяжкий груз, давясь от смеха, растолковала им. Она сортировала письма и давала их почитать: «взрослые» – отцу, а посмешнее – юннату-сыну.

Через минуту кухня сотрясалась от общего хохота. Они зачитывали друг другу отрывки, вспоминали обезьянку, которая не дожила до этого светлого дня. Решили передать все послания руководительнице кружка зоологов, изображали ее лицо в тот момент, когда она вместо мартышки получит мешок писем.

– Вы говорите: «К психиатру!» – веселился Павел Сергеевич. – Ну, думаю, сумасшедшая девица, плачет. Что с ней делать? «Скорую» вызывать?

– А я, я? – Люся уже икала от смеха. – Капитан мне мартышку привезет!

– Ой, не могу! – Женя держался за живот и дрыгал ногами. – Двое разговаривают, и каждый думает, что другой сумасшедший!

Надо было уходить, но Люсе вдруг стало жаль одиноких бедолаг в запущенной квартире. А им не хотелось ее отпускать. Веселая, женственно-уютная Люся внесла в их дом забытую атмосферу тепла и комфорта. Павел Сергеевич предлагал отметить знакомство за бутылкой сухого вина, а Женя уговаривал посмотреть его коллекцию бабочек.

– Знаете, что мы сделаем? – предложила Люся. – Приведем-ка сейчас вашу берлогу в порядок. Женя, где у вас веник, ведра, тряпки?

К вечеру квартира сияла. Субботник прошел азартно и весело. Приготовленный Люсей ужин отец и сын уплетали за обе щеки, не могли ее нахвалить.

– Вы еще к нам придете? – взмолился Женя.

Люся стояла в прихожей, ждала, пока оденется вызвавшийся ее проводить Павел Сергеевич. Она заметно растерялась. Семейство Бойко смотрело на нее с надеждой и ожиданием.

– Квартирку убрать? Или новые письмишки принести? – пыталась отшутиться она.

С нее взяли обещание еще раз обязательно приехать.

Тимуровское участие Люси в делах семейства Бойко плавно перешло в ее замужество с Павлом Сергеевичем. Мастер спорта умело провел разминку (ухаживание во время Люсиных санитарных визитов) и финиш (стать женой и мамой ее просили дружно отец и сын).

Люся с Димкой переехали в Москву.


Шапка, или Муж номер один | Выйти замуж | Приворотное зелье, или Муж номер три