home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Грибочки от беременности, или Муж номер пять

Лет сорок назад стеснительная школьница Люся Кузьмина в моменты волнения накручивала на указательные пальцы подол платья. Помню, как, уже в старших классах, она отвечала на физике «подъемную силу крыла самолета», путалась, нервничала и не замечала того, что наматываемое на палец платье забирается на непозволительную высоту. Крыло самолета никак не могло оторваться от земли, а наши шеи резиново вытягивались в ожидании конфуза.

Рассказывая о разводе Люси со Строевым, я испытываю такое же смущение и, не будь этот жест удручающе нелеп для почти пятидесятилетней женщины, невольно теребила бы подол собственной юбки.

В начале 90-х годов перемены, о необходимости которых мы так долго спорили на своих кухнях, перешли в стадию вульгарного НЭПа. И моя семья, то есть я и две мои дочери-студентки, оказались на пороге если не нищеты, то очень больших лишений.

Зарплаты доцента университета не хватало, чтобы покрыть наши весьма непритязательные запросы.

Вместо того чтобы завершить, наконец, докторскую диссертацию – мечту и дело всей моей жизни, – приходилось подрабатывать репетиторством. Я натаскивала к вступительным экзаменам по истории симпатичных московских школьников. В их юношеских головах грохотал звон взрослых желаний, и сведения о второй опричнине или трех кризисах Временного правительства удерживались с трудом.

У Люси же, напротив, все складывалось очень удачно. Их строительный трест не то кооперировался, не то приватизировался, и зарплату Люся получала ровно в двенадцать раз больше моей. Хотя поле ее деятельности – рассчитывать, сколько кубометров бетона требуется на километр данной дороги, – не менялось последние лет десять. О зарплате ее начальников, незаметно превратившихся из госслужащих в крупных собственников, даже подумать было страшно.

Вечная нужда, дороговизна, нехватка времени для творческой работы, бесконечное повторение абитуриентам задов отечественной истории загнали меня в тупик депрессии и хандры. Как и тысячи моих соратниц по полу, возрасту и бюджетной зарплате, я переползала изо дня в день, не видя и лучика надежды в будущем.

Люся не могла равнодушно смотреть на мои несчастья и решила помочь весьма странным на первый взгляд образом. Она прислала мне в помощь для работы над диссертацией пенсионера Строева.

Именно прислала. В один из дней Люся позвонила мне и заявила, что Николай Иванович уже в пути из Сокольников в Тушино – едет ко мне, чтобы взять задание. Я высказала, по старой дружбе весьма откровенно, свое возмущение ее глупостью и наивностью. Но безропотного Строева, когда он явился, усадила пить чай – не сразу же его гнать обратно на другой конец Москвы.

Мы разговорились, и тут я впервые обнаружила, что Николай Иванович – это кладезь самых разнообразных знаний, причем кладезь бездонный. Проболтали мы часа три, как-то незаметно вышли на область моих исследований – жизнь старообрядцев на Руси, – и Строев мягко подвел к тому, что он сможет просмотреть в Ленинке губернские газеты прошлого века, до которых у меня никак не доходили руки.

Недели через две Николай Иванович приехал с первыми результатами – он обнаружил интересные факты о погромах старообрядческих поселений. Строев уверил меня, что дышать пылью архивов ему доставляет удовольствие. Пришлось дать ему несколько книг для знакомства с историей вопроса. Еще несколько работ он проштудировал в библиотеке, прочел мои статьи и наброски диссертации – и стал не просто моим помощником, а соавтором. Потом, кстати, мы вместе написали популярную книгу о раскольниках, до сих пор так и не опубликованную.

Словом, наше общение стало достаточно тесным. Вначале только в научном плане. Нам, в самом деле, поначалу казалось, что связывает нас, влечет друг к другу только дружба, общее увлечение, научная работа. Мы долго обманывали себя, потому что было страшно и стыдно обмануть Люсю. Но вечно так продолжаться не могло...


Объяснялся Строев с Люсей сам, мне было стыдно и на краешек ее носика взглянуть. По словам Николая Ивановича, подлость любимой подруги возмутила Люсю более, чем неверность мужа. Очевидно, подвохи со стороны мужиков были ей привычнее женского коварства. Хотя обычно у женщин все бывает как раз наоборот.

Мы не разговаривали почти три года. Только когда в Люсиной жизни забрезжил новый претендент на ее сердце и руку, она меня простила. Приехала ко мне – и ни слова упрека, ни одного горького и справедливого обвинения. Такова Люся. Переругав меня мысленно несколько лет назад, она совершенно остыла от злости. Более того, ей даже было стыдно за те слова в мой адрес, которых никто не услышал.

Мы снова стали дружить, я вернулась на место Люсиной наперсницы и главного доверенного лица. С моим мужем, то есть со своим бывшим, словом, с Николаем Ивановичем Строевым у Люси в дальнейшем сложились довольно странные отношения. Они объединились в заботе против меня – как старшие брат и сестра рядом с любимой и непутевой младшей сестренкой.


Люсин приемный сын Женя Бойко после долгих примерок и приглядок женился. Он выбрал себе в спутницы бледненькое существо, смущающееся и краснеющее по всякому поводу, – аспирантку Оленьку. Вместе с невесткой Люся получила невесткину мать – Оленьку, постаревшую на двадцать лет, побитую жизнью или собственными страхами, с вечным выражением обиды на лице.

Хотя Оленька-старшая, Ольга Радиевна, не собиралась (да и не приглашали) жить с молодыми постоянно, летом ее присутствие на даче было как бы и оправдано. Дело в том, что жена Жени была беременна и мучалась чудовищным токсикозом. Она ничего, кроме сухариков с чаем, не могла проглотить, а любой кухонный или парфюмерный запах вызывал у нее приступ рвоты. Бедный ребенок, Оленька целыми днями сидела в будочке с дачными сантехническими удобствами. Благородный прозрачно-белый цвет ее лица превратился в зеленовато-желтушный. Во взгляде ее молчаливой мамы так-таки и читалось: «В мою дочь поселили ядовитое семя».

На даче жили и старенькие Люсины родители, дружно оглохшие, немного капризные и со старческими причудами. Они большей частью проводили время у включенного на полную громкость телевизора и дремали. Если звук убавляли, мгновенно просыпались и требовали почтительного к себе отношения, обижались и хныкали.

Ольга Радиевна привезла с собой кошку Маргариту. Как известно, есть кошки и кошки. Те, что шныряют по ночам на чердаке, – нам до них и дела нет. Но есть ласковые и капризные спутницы женского одиночества, которым отдается весь трепетный огонь неизрасходованной нежности и любви. Марго как раз и была подобным объектом обожания со стороны Ольги Радиевны.

Так совпало, что кошка ступила в определенную биологическую фазу, и ей страстно требовалось оплодотвориться. Свою потребность Марго выражала диким криком, который не могли заткнуть никакие таблетки гормонального свойства, подкладываемые ей в еду.

Возможно, с кошачьей точки зрения, и звучала в этом визге радостная песнь любви, раз к дому сбегались все окрестные коты. Но с точки зрения человеческой и собачьей, вой был труднопереносим. Потомок Дульцинеи, пес неопределенной породы Филя, в ответ на завывания Марго и появление кошачьей своры отвечал свирепым лаем.

– Телевизор орет, кошка воет, собака лает, – вспоминала Люся, – Оленьку тошнит, мама ее плачет украдкой по углам. Кто это долго перенесет? Димка, конечно, на дачу ни ногой. Женя под всяческими предлогами тоже увиливает, в течение недели не показывается. Да ему и диссертацию заканчивать надо.

Только ответственная Люся каждый день на электричке после работы с сумкой на колесиках тащилась на дачу. Везла фрукты невестке, продукты родителям, у которых четкое, по часам кормление ассоциировалось с заботой и вниманием к ним молодежи.

Обычно Люся приезжала засветло и вступала на вторую трудовую вахту: готовила еду, убирала, стирала, полола грядки. Но в один из дней она задержалась, так как ездила к своей знакомой, которая за умеренную плату распространяла чудодейственные молочные грибочки, не то японские, не то китайские. Эти грибки – маленькие сырного вида сгустки – нужно было опустить в свежее молоко, которое через несколько часов закисало, и получался напиток, среди прочих свойств якобы обладавший способностью снимать токсикоз у беременных.

Люся шла по лесной дороге в сумерках. Она волокла сумку-тележку и печально прикидывала, сколько домашней работы сегодня уже не успеет сделать. Заветную баночку, где в кефире плавали грибочки, Люся несла в руках.

Неожиданно из темного леса, продираясь через кусты, позади Люси выскочил мужчина.

– Эй, подождите! – крикнул он.

Ну какая женщина ночью в лесу откликнется на такой призыв? Девять из десяти тут же пустятся наутек. А десятая если и застынет, то не для того, чтобы узнать, что нужно человеку, а просто окаменеет от страха.

Люся не окаменела. Она бросилась бежать. Какое-то время она даже пыталась волочь за собой тележку, но, оглянувшись и увидев, что мужчина ее преследует, бросила запас еды и рванула налегке.

Так быстро Люся не бегала лет двадцать. Мчащаяся во весь дух (не десяток метров к отъезжающему автобусу), достаточно плотная, немолодая женщина – зрелище редкое, ночное, при свете дня такого не увидишь. Люся отчетливо чувствовала свой скелет, потому что все, что наросло вокруг него, колыхалось, дергалось вразнобой и норовило оторваться от костей. Большая Люсина грудь вращалась пропеллером и, казалось, помогала движению вперед.

Преследователь тоже, видно, был не юноша. Он бежал тяжело, быстро запыхался и из того, что он там кричал, Люся ничего не понимала.

Так они домчались до края поселка, где уже горели лампы на столбах. Хотя Люсю подстегивал ужас и хотя мужчина явно был не из команды ее мужа номер два, все-таки он ее настигал.

– По...по... я...я...я... ни...ни... – пыхтел он уже за Люсиной спиной.

Мужчина почти схватил ее за руку, когда Люся обернулась и запустила в него драгоценными грибочками. Баночку он поймал, но расплескавшееся содержимое сорвало полиэтиленовую крышку и вылилось на него. На секунду Люся успела заметить, как заморские грибочки усеяли бороду преследователя и его костюм, а кефирная жижа растеклась манишкой.

– Дура! – закричал он. – Ты что творишь? Убить тебя мало!

Эти угрозы Люся расслышала вполне отчетливо. И припустила еще быстрее, уже не на втором дыхании, а на издыхании.

Ей не хватало воздуха, кровь стучала в висках со скоростью отбойного молотка. Возможно, поэтому мысли путались и мельтешили. Она вдруг вспомнила завывания Марго и лай верного Фили. Если бы сейчас, когда до дома осталось совсем немного, звучал этот концерт, мужик наверняка бы струхнул и отстал. Но деревенскую тишину нарушал только громкий звук телевизора, настолько громкий, что, зови Люся на помощь, никто из соседей не услышит. Она врезалась в свою калитку как раз в тот момент, когда мужчина настиг ее и грубо схватил за плечо. Сил на сопротивление у Люси не осталось, и что-то вдруг с перепугу приключилось у нее в голове. Люся развернулась к насильнику и... сначала завыла, как Марго, а потом залаяла по-собачьи...

– Ы-ы-ы, гав, гав, гав, – дергала она головой.

Мужчина обомлел. Он опустил руки, с неподдельным ужасом, теперь без всякой злости смотрел на Люсю несколько секунд, шумно переводя дыхание.

– Я, право... – промямлил он. – Вы успокойтесь. Я только... только хотел спросить дорогу к станции.

Люся сама была обескуражена своей выходкой. Она боялась разжать рот. Вдруг опять вырвется лай? Поэтому только громко дышала носом. Мужчина привычно (для Люси) закосил, глядя на эту выдающуюся часть ее лица, сейчас пребывающую в интенсивной работе.

Мысль о потерянных грибках и о том, что их, сиротливо разбросанных по лицу и костюму товарища, наверное, можно собрать, вернула Люсю к действительности.

– Зачем вы за мной бежали? – спросила она.

– А какого черта вы удирали? Я два часа, как ушел от друзей, заблудился. Тут слышу, ваша тележка грохочет. Не ночевать же мне в лесу?

– Неловко получилось, – призналась Люся.

– Да уж. Вы посмотрите, на кого я теперь похож. Весь в какой-то кислой дряни.

– Это грибочки от беременности, – пояснила Люся, глядя на белые шарики.

– От чего-о?

– То есть не от беременности, – поправилась Люся, – а от токсикоза, чтобы не мутило постоянно.

– Вы хотите сказать, что вы... – Мужчина участливо кивнул.

– Да нет, почему же я, – нервно хохотнула Люся, – моя невестка. Я ей грибочки эти несла. Можно я их с вас соберу?

– Сделайте милость. Не могу же я в этой простокваше в Москву отправляться.

Им приходилось говорить очень громко, чтобы перекричать телевизор. А когда вошли в палисадник, с опозданием начался кошаче-собачий концерт. Марго, распластавшись в неприличной позе на крыльце, призывно выла, Филя лаял на вожделенно поблескивающих глазами котов за оградой.

Люся развела руками и что-то прокричала своему спутнику, но он услышал только «...не можем». Он показал пальцем на кошку, а потом вопросительно потыкал в сторону забора. Люся согласно закивала и даже попыталась жестами объяснить свое странное поведение там, у калитки, ссылаясь на участников звериного хора.

Мужчина рассмеялся, схватил Марго за шиворот и с силой послал ее за ограду к женихам. Вой мгновенно прекратился. И телевизор вдруг замолчал, фильм, очевидно, кончился.

Тишина. Лесная дачная благодать. Решительный поступок Михаила Борисовича, а именно так звали «насильника», произвел на Люсю огромное впечатление. Он, пять минут назад чудовище, показался ей теперь эталоном мужской смелости и отваги. Спаси ее Михаил Борисович от бандитов, вытащи из-под колес автомобиля или из проруби, Люся бы так не растрогалась. Неисповедимы пути к женскому сердцу. А к Люсиному хоть и было уже протоптано много дорог, Михаил Борисович пробрался совершенно новой тропой.

Но тогда он, конечно, не знал, что покорил усталое Люсино сердце. Она даже благодарности не успела высказать, потому что на крыльцо выскочила Ольга Радиевна и тонко всхлипнула:

– Марго, малышка?

Михаил Борисович и Люся пожали плечами и переглянулись. Выражение грусти и тревоги на лице Ольги Радиевны сменилось на выражение еще большей грусти и тревоги. Как испорченный справочный автомат на вокзале, который, сколько ни перебрасывает пластинки с названиями станций, все показывает расписание поездов до Махачкалы, так ее лицо знало только одну перемену – от кислого к еще более кислому. Она всю жизнь о чем-нибудь страдала и переживала, а когда проблема разрешалась, она все равно страдала – вдруг разрешилась не так, как следовало?

Следом за мамой на крыльцо вышла Оленька и, увидев облитого кефиром Михаила Борисовича, втянув исходящий от него запах, зажала рот и побежала к туалету.

– Видите, как ей плохо?! – воскликнула Люся. – Пойдемте, я с вас грибочки соберу.

– Люся? Ты пришла? – раздался из дома голос Люсиного отца, Семена Ивановича. – Уже и «Время» кончилось, а мы еще не ужинали! – обиженно крикнул он.

– Бегу! – отозвалась Люся. Она обернулась к Ольге Радиевне: – Пожалуйста, соберите с мужчины грибочки, а я ужин приготовлю.

– Грибочки от беременности, – хмыкнул Михаил Борисович.

Брови Ольги Радиевны испуганно поползли вверх.

– Я потом все объясню, – успокоила ее Люся. – А вы пока ложечкой в баночку, соскоблите с него.

Когда Люся уже сливала воду с макарон, в кухню тихо прошмыгнула Ольга Радиевна. Люся забрала у нее баночку с заветным средством, промыла его и залила молоком. Только тогда она обратила внимание на странное дыхание свояченицы. Ольга Радиевна пыталась подавить волнение. Брови у нее так и остались у самой линии волос на лбу, а глаза приняли форму яиц, поставленных на попа.

– Ничего с Марго не случится, – ласково сказала Люся.

Но Ольгу Радиевну волновало другое.

– Вы давно его знаете? Этого мужчину? – пролепетала она.

– Нет. – Люся быстро и ловко вскрывала банки с тушенкой и заправляла ею макароны. – Он полчаса назад гнался за мной в лесу.

Глаза-яйца качнулись, словно намереваясь выкатиться и грохнуться об стол.

– Да вы не волнуйтесь, – сказала Люся, – он не насильник.

– Как можно быть уверенным? – хлюпнула Ольга Радиевна. – Ведь у нас Оленька. Инфекция. Это ужасно!

– Вы имеете в виду грибочки?

– Нет, сифилис.

Люся на мгновение застыла, потом решительно передала кастрюлю Ольге Радиевне:

– Пожалуйста, покормите стариков.

И стремительно отправилась к умывальнику, где Михаил Борисович заканчивал приводить себя в порядок.

Он уже смыл с себя кисломолочную смесь и расчесывал перед зеркалом густую черную с проседью шевелюру и бороду.

– Вы больны? – строго спросила Люся.

– Абсолютно здоров.

– А сифилис?

Михаил Борисович расхохотался. О, как он смеялся! За такой густой раскатистый истинно мужской хохот можно было простить многое. Но не срамную болезнь. Люся насупилась.

– Я вашей родственнице сказал, что по профессии врач, венеролог. И сифилис лечу, а не распространяю.

– Ну, – замялась Люся, – а с ваших больных не могло перейти на... на...

– Грибочки? – снова рассмеялся Михаил Борисович. – Исключено. Пути передачи вензаболеваний, боюсь, уже не грозят вашей родственнице.

– Она очень хорошая женщина, – вступилась за Ольгу Радиевну Люся. – Просто немного испуганная жизнью.

– Да бог с ней. Скажите мне, милая Людмила Семеновна, мы с вами сейчас отправимся искать вашу тележку или вы сначала напоите меня чаем?


Михаил Борисович устроил беременную Оленьку на консультацию к своему приятелю. Врач выписал ей такую мерзкую жидкость, что Оленька от страха (принимать эту гадость три раза в день!) избавилась от токсикоза.

Кошка Маргарита, грязная и голодная, шатаясь от усталости и любовных утех, через сутки вернулась домой.

Михаил Борисович больше не появлялся, не звонил Люсе. А она тосковала. Не могла забыть его рокочущий смех, его насмешливокомплиментарные глаза. В Михаиле Борисовиче была бездна мужского обаяния. Он разговаривал с женщинами слегка покровительственно, но его небрежность волновала собеседниц более, чем иные пылкие речи. Подобный мужской тип хоть и редок, но уже описан в литературе неоднократно. Только не надо его путать с теми вульгарными нахалами, которые ставят женщин в эволюционный ряд между черепахой и обезьяной.

Люся решила позвонить сама, придумала оправдание: врачей и учителей принято благодарить. А Михаил Борисович разве не сделал для их семьи святое дело – беременной помог избавиться от тошноты, а кошке помог забеременеть? Люся купила в кооперативном киоске красивую бутылку, о содержимом которой странно честно для времен повальных фальсификаций было написано на стекле киоска: «Якобы коньяк, вроде французский, говорят – “Наполеон”».

Михаил Борисович Люсиному звонку обрадовался, ловко взял инициативу в свои руки, словно это он, а не Люся дрожащей рукой три минуты назад крутил диск. Настойчиво приглашал Люсю к себе в гости, и она долго не сопротивлялась.

В день свидания Люся взяла отгул и провела все утро в салоне красоты. Там ей сделали педикюр, маникюр, массаж общий и лица отдельно, маску из мякоти кокоса, постригли, завили и причесали. Люся оставила у мастериц половину зарплаты. На мой взгляд, совершенно напрасно. Потому что у Кузьминой-влюбленной глаза светятся необыкновенно, вся она преображается, молодеет – чего никакими искусственными ухищрениями не добиться. Но ведь визит в парикмахерскую – это своего рода допинг. Если вам восемнадцать лет, то вы можете пускаться в любовный марафон без всякой подстраховки, а в тридцать шесть без допинга уже боязно.

Михаил Борисович в долгий марафон не собирался. Он встретил Люсю радостно и ласково, накрыл холостяцкий, но деликатесный стол. Угощал ее шампанским, а сам попивал «якобы “Наполеон”» и похваливал даже.

Он поведал Люсе историю своей семейной жизни: три года назад Михаил Борисович развелся, его жена с детьми сейчас живет в Израиле, а он, русский, туда ехать отказался. Люся скромно упомянула, что тоже была замужем и у нее двое деток, мальчики.

Затем Михаил Борисович долго и интересно рассказывал о сути своей работы в Министерстве здравоохранения. Оказывается, он разработал систему отлова и лечения венерических больных в тюрьмах. Именно туда попадает много носителей болезней любви, никто ими не занимается, хвори эти культивируются и распространяются дальше.

– Вы понимаете, милый (он уже называл Люсю «милый»), ведь контингент колоний и на воле к врачу не приходит. Единственная возможность оборвать цепочку – профилактическое обследование в местах заключений.

Люся постепенно избавилась от оторопи, когда о позорных болезнях говорят как о гриппе, и ее даже развеселил профессиональный жаргон Михаила Борисовича, который называл сифилитиков сифонами.

Окончательно покорив Люсю своей государственной значимостью, венеролог перешел к танцам. Под ностальгические англоязычные песни шестидесятых годов они кружились по комнате, прижимаясь друг к другу все теснее.

И тут наш доктор допустил ошибку. Продолжай он медленно и плавно развивать события в танце, Люся бы не устояла. Но Михаил Борисович решил пойти вербальным путем. Он взял Люсины руки, прижал их к своей груди и разразился страстной речью. Суть ее заключалась в том, что он, Михаил Борисович, страшно, неимоверно занятой человек. Сестра живет в трех кварталах, а он с ней полгода не виделся. И нет у него, ну нисколечко нет времени на ухаживания, цветы, театры и прочее. Пусть Люся – умница – представит себе, что все это было. Да и не гимназисты же они юные, а люди вполне зрелые и опытные. Словом, пусть «милый» остается, нынче у него. А времени у него – нет, ну ни на что, даже жениться.

Оскорбить женщину словом гораздо легче, чем поступком. Она может простить очень многое, но брошенное вскользь замечание будет помнить годами.

Люся виду не подала, что обиделась на примитивное к ней отношение. Она потупила голову и тихо спросила:

– Где у тебя ванная?

Михаил Борисович возликовал и засеменил в нужном направлении. С него даже слетела барская небрежность и апломб, он засуетился в предвкушении.

Защелка в ванной была сломана. Люся включила воду, зажала в двери краешек полотенца и... вышла из квартиры.

Михаил Борисович радостно потирал руки. Он быстренько убрал с журнального столика остатки еды, походил по комнате, задвинул шторы. Его дама не появлялась. Немного поколебавшись, он раздвинул диван и постелил простынки. Люси все не было, вода шумела. Михаил Борисович подумал, что у Люси, наверное, дома отключили горячую воду и она решила вымыться основательно.

Он подошел к двери в ванную и прокричал:

– Люсенька, хотите кофе?!

В журчании воды ему послышалось «нет».

– Конечно, потом, потом, – пробормотал он.

Прошло еще полчаса. Михаил Борисович изнемог от ожидания. Он сидел на краешке дивана и раздраженно цедил:

– Стирку она там затеяла, что ли?

Внезапно он вскочил, вытащил из шкафа полотенце и бросился к ванной. Со словами «Люсенька, вот чистенькое!» он распахнул дверь.

Все эти подробности он рассказал Люсе потом, когда, потратившись все же на ухаживания, добился ее согласия на совместное проживание.

Прошло три года. Михаил Борисович стал одним из главных специалистов Минздрава по кожно-венерическим заболеваниям. Порядка в тюрьмах он, правда, так и не навел – заключенные принадлежали другому ведомству, которое тратить деньги на его проекты не согласилось.

Михаил Борисович был большим человеком: подпольно лечил богатых и знаменитых личностей, связи имел колоссальные. Только из старорежимного упорства – доработать до пенсии – Люся не уходила из своего бетонного управления.

Оленька родила еще одну Оленьку. Люся внучку обожала и даже несколько бравировала тем, что перешла в статус бабушки. Ирина Алексеевна и Семен Иванович умерли. Смерть их была необычна: однажды утром обоих нашли в постели мертвыми. Врач предполагал, что один из них умер от сердечного удара первым, другой это обнаружил, и его сердце тоже не выдержало. Но кто за кем последовал – неизвестно. Да и не важно. Они так давно срослись, превратились в единый и неделимый союз, что, конечно, никогда бы не смогли жить друг без дружки.

Квартира в Сокольниках, где жила Женина семья, Димка и, периодически, многочисленные их друзья, напоминала шумное студенческое общежитие, которое время от времени сотрясалось от инспекционных проверок бабушки Люси.

Ничто не предвещало беды в спокойной и благополучной Люсиной жизни. Но злой рок настиг мою подругу и в этом браке.

Михаил Борисович каждый год, а то и дважды ездил в город Тель-Авив проведывать своих детей.

В одну из этих поездок что-то, видно, и срослось, склеилось в его бывшей семье. И работа ему подыскалась хоть и не столь престижная, но вполне денежная.

Михаил Борисович не травмировал Люсю сразу по приезде своим решением, а продолжал жить как ни в чем не бывало. Люся прикупала сувениры и подарки для его следующего визита согласно списку из тридцати восьми пунктов, который прислала предыдущая жена венеролога. Михаил Борисович в это время тайно рассчитывался с работы, конвертировал накопления в твердую валюту, приватизировал и продавал квартиру, подал заявление в ЗАГС о разводе. Словом, обходился с Люсей крайне «деликатно».

И потом, когда надо было уже съезжать с квартиры, Михаил Борисович провел объяснение с таким блеском и мастерством, что остается только сожалеть, почему он не пошел в политики. В духе героев трагедий эпохи классицизма венеролог печально изрекал: «Я тебя люблю, но долг... Мне без тебя будет плохо, но дети в сложном возрасте... Я жертвую собой, так как обязан...» Замечу, что детям Михаила Борисовича уже перевалило за двадцать и они были женаты. Он даже заморочил Люсе голову каким-то фантастическим планом: что он-де женится на своей бывшей, обустроится, поставит детей на ноги, потом разведется, приедет к Люсе или за Люсей – как она решит. Только пусть она, мол, его ждет и верит, а каждый год он будет обязательно наведываться.

Люся не была ни наивной, ни глупой, и чувство ее к венерическому специалисту уже не было мавритански страстным, но она с фатальным страхом относилась к череде своих семейных фиаско. Ей казалось, что какой-то злой, насмешливый рок преследует ее, играет ее жизнью. Ей хотелось обмануть этот рок, сделать вид, что ничего не случилось, закрыться от насмешливого Провидения, как это делают дети, закрывая ладошками глаза на страшное.

И она приняла игру в поддавки: ее семья переживает временные трудности, и только. Хотя, конечно, в отсутствие мужа рыдала у меня на плече.

У Михаила Борисовича случились какие-то накладки с визой, билетом, что-то он плохо рассчитал, и от съезда с выгодно проданной квартиры до отлета оставалась неделя. Он бы мог пожить у родных или друзей, но вместо этого, поддерживая выдвинутую легенду, переехал вместе с Люсей в молодежное сокольническое общежитие.

Люсины дети ее игру в «как бы чего не случилось» не одобряли, но, чтобы не расстраивать маму, вели себя подчеркнуто корректно. Вообще же они, Димка и Женя, были очень дружны. Совершенно разные внешне (что понятно) – Димка коренастый, круглолицый, Женя высокий, струнный, – они походили друг на друга одинаково плутовским выражением лиц. Мальчики обожали всевозможные шуточки, розыгрыши, буффонады. Об их развлечениях и проделках стоит написать отдельную книгу. Сейчас же хочу рассказать, как они отомстили маминому мужу номер пять.

Бывшего своего непосредственного начальника, зама медицинского министра, Михаилу Борисовичу удалось окрутить, то есть уговорить на прощальный ужин, только в последний перед отбытием день. С перебежчиками общаться небезопасно для карьеры, но замминистра, наверное, подвигла на этот визит трогательная семейная ситуация отъезжающего.

Вальяжный, осваивающий демократичные манеры начальник и его отлакированная жена приехали вечером «на часок», как они заявили. Дима и Женя провели подготовительную работу, и этот «часок» продлился до полуночи.

Стол почти напоминал витрину дореволюционного (1917 года) рыбного магазина или был чуть лучше послереволюционных (1991 года) «Даров моря» – замминистра питал слабость к омарам, севрюгам, копченым угрям и прочим морским (и большей частью заморским) деликатесам. Чиновные гости оценили добытый ассортимент, но Михаил Борисович скромно отмахивался, тяжело вздыхал, словно за границей его ждала исключительно скудная пища. Периодически бархатные глаза бывшего главного венеролога подергивались грустью, в них стояла некая печальная обреченность.

А Люся нервничала: не потому, что растрогалась страданиями отъезжающего, а потому, что ее настораживало выражение Димкиной физиономии. Точно такое – наивно хитрецкое – было у него лицо, когда Димка играл в студенческом театре гоголевского Городничего.

Сыну, кстати, судьба отвалила те таланты, о которых Люся мечтала в юности. Димка был отличным актером. Его Городничий в «Ревизоре» вопреки желаниям классика переиграл всех остальных персонажей – от спектакля у нас осталось впечатление, что Димкин герой ловко прикидывается и по каким-то только ему известным соображениям дурачит окружающих.

Люся проверила на кухне неподанные блюда на предмет пластиковых мушек и червяков, которые «мальчики» могли подбросить в еду. Когда гости отправились знакомиться с Жениной коллекцией бабочек, она осмотрела стулья. Накануне бабушке Оле подложили в кресло пищалку, которая издавала вульгарные звуки исхода кишечных газов. Бедная женщина едва не померла со стыда. А не померев, стала вдруг бормотать:

– Почему же запаха нет?

Люсины поиски ни к чему не привели. Но что-то назревало, явно назревало. Во время монолога слегка захмелевшего Михаила Борисовича, который объяснялся Люсе в любви и жаловался на горькую долю, бросавшую его на чужбину, лицо Димки совершенно умаслилось – хоть мед с него собирай, а Женя морщился и кашлял, что с ним всегда происходило, когда требовалось подавить смех.

Люся ерзала и плохо слушала своего-чужого мужа. Во время паузы – Михаил Борисович полез в карман за платком, чтобы утереть слезу, – она не очень деликатно вышла из комнаты и вызвала сыновей.

– Что вы задумали? – спросила Люся их строго.

– Мы? Задумали? – Изумление на Димкином лице могло обмануть кого угодно, но не мать.

– Клянусь, ничего, – прокашлялся Женя.

– Я же по вашим рожицам вижу. Что ты ухмыляешься, Димка?

– Трогательно. Папочка едет к своим деткам. Может, какой папочка и нас приголубит?

– Или все папочки вместе, – вставил Женя.

– Если вы подсыпали им слабительное, я вас самих три раза в день буду поить касторкой.

– Фи, мама, – скривился Дима, – подобный юмор – пройденный этап, болезни детства.

– А теперь какой у вас этап?

Мальчики обиженно надули губы:

– Не надо думать о нас плохо. Мы Михаила Борисовича уважаем, ценим. Восхищаемся, можно сказать.

– Он нам все постельное белье оставил, – всхлипнул Женя.

– Я вас предупредила! – Люся погрозила пальцем. – Пеняйте потом на себя.

Мальчики переглянулись и весьма натурально изобразили оскорбленную невинность.

Они вернулись в комнату, где тема родительского долга получила новое развитие в речах замминистра.

– Часто, очень часто, – говорил он, – приходится сталкиваться не только с тем, что отцы плохо выполняют свой отцовский долг, но и вовсе не признают своих детей. Конечно, всякое может произойти в жизни. И дети рождаются нежеланными. Но! Если уж случилось – будь добр, раздели ношу, помоги воспитывать члена общества. А так мы, милостивые государи, подрываем всяческие основы бытия: родители бросают во младенчестве детей, а те их в старости. Рушится связь поколений, все, к черту, рушится, что с Россией сделали...

Жена сообразила, что его уводит не в ту сторону, ткнула локтем в бок и вернула разговор на прежнюю колею:

– Мы недавно создали специальную генетическую лабораторию, которая как раз занимается установлением отцовства. По клеткам крови и ДНК. Совершенно новый и абсолютно объективный метод. Ошибки практически исключены.

– Что вы говорите? – восхитился Женя. – А в чем суть методики?

– Почему ты заинтересовался? – насторожилась Люся.

– С научной, исключительно научной точки зрения, мама. У Строевых вечный незапланированный приплод. Должны же и кобели нести ответственность.

– Участки ДНК уникальны, – рассеянно пробормотала ученая дама, – могут совпадать только у родственников. А кто эти Строевы?

– Наши родные, – ответил Дима, – по материнской линии.

Люся метала на них грозные взгляды.

– Попробуйте щучки фаршированной, – сказала она таким тоном, словно отправляла детей в угол, – остывает!

В дверь позвонили.

– Я открою, – поднялся Женя.

– Нет, я открою сама, – возразила Люся тем же строгим голосом.

Братья вполне могли, как уже бывало, развесить по городу объявления, и сейчас повалит народ делать попугаям прививки или понесут по десять рублей для участия в народной лотерее.

На пороге стояли два симпатичных паренька, двойняшки.

– Здравствуйте, здесь живет Михаил Борисович? – спросили они хором и с прибалтийским акцентом.

– Здесь. А вы кто?

– Мы по личному делу. Нам нужно поговорить с ним.

– О чем поговорить? – не отступала Люся.

Подростки мялись, переглядывались.

– Мы хотели бы ему лично сказать.

– Нет, сначала скажите мне. Михаил Борисович занят.

– Может быть, мы в другой раз придем? – спросил один из близнецов.

– В другой раз не получится, – сказала Люся, – завтра он уезжает.

– Далеко?

– Далеко и надолго, на всю жизнь. Так зачем он вам?

– Мы его дети.

– Кто-о? – хлопнула глазами Люся. – Из Израиля?

– Нет, из Таллина.

– Да, – пробормотала опешившая Люся, – в Израиле мальчик и девочка.

Она была так поражена, да еще эти разговоры о детстве-отцовстве, что повела близнецов прямо в гостиную, не догадавшись вызвать бывшего мужа в другую комнату.

– Миша, к тебе. Из Таллина.

– Молодые люди, вы ко мне? – благодушно улыбнулся эмигрант. – Чем могу служить?

– Нам бы лучше наедине, – сказал один из юношей.

– Да какие секреты? – Михаил Борисович развел руками. – Здесь все свои, медики. Ну что там у вас?

Он подумал, что мальчишки пришли на подпольное лечение по чьей-нибудь рекомендации. Вот сейчас он и докажет, что подобным промыслом не занимается.

– Дело в том, – замялся один из пареньков, – в том...

– Ну, смелее!

– Что вы наш отец, – вставил другой.

– Я-а?

После этого вопля на несколько секунд установилась гнетущая тишина. Оленька застыла с прижатыми к подбородку руками. Ее жест комично повторила двухлетняя дочка, любившая обезьянничать и сидевшая в этот момент у Жени на коленях. Сам он закусил как от сильной боли губу. Изо рта замминистра вывалился кусок лосося. Слышно было, как потрескивает лакированный макияж его жены.

– Постойте, постойте. – Михаил Борисович встряхнулся и протрезвел. – Что вы такое несете? Вы меня с кем-то спутали.

– Мы с вами давно хотели встретиться, – потупив глаза, сказал один близнец.

– Но мама была против, – добавил другой.

– А теперь она умирает, – тихо сказал первый.

– Какая еще мама? – раздраженно вскрикнул Михаил Борисович.

– Может, посадим? – спросил Дима.

– Что? А? – не понял Михаил Борисович.

– Я говорю, может, посадим сироток, – пояснил Дима, – что они кольями торчат?

Близнецов усадили на диван. Они зажали ладони между колен и опустили головы.

– Нет, нет, давайте разберемся, – попытался усмехнуться Михаил Борисович. – У меня никогда не было чужих детей, только свои.

– В Тель-Авиве, – заметил Женя.

– Вы помните свою поездку в Юрмалу в семьдесят шестом году? – спросили близнецы.

– Я прежде в Прибалтике каждый год отдыхал.

– Ну не до такой же степени, – негромко сказал Женя.

– Что он, собака Строева? – так же тихо отметил Димка.

– Вы тогда познакомились с нашей мамой. Она потом все ждала, ждала вас.

Близнецы говорили по очереди, один начинал фразу или даже предложение, а другой заканчивал.

– Надеялась.

– Она гордая, не сообщила вам, что мы родились.

– Воспитывала одна.

– У нас только фотографии были.

– Вы на них похожи, мы вас сразу узнали.

– И еще мама один раз нам вас...

– ...издали...

– ...показала.

– Плакала...

– ...но к вам броситься не пустила.

Оленька всхлипнула. Женя участливо повернулся к жене и принялся вытирать ей слезы на щеках.

На стол легли снимки. Михаил Борисович помоложе и в плавках. Михаил Борисович обнимает симпатичную блондинку. Михаил Борисович держит ее на руках на фоне волнующегося моря.

– Ведь это ты, – констатировала Люся.

– Я, – согласился Михаил Борисович.

– А это кто? – Она указала пальцем на блондинку.

– Знакомая, то есть я не помню, не помню, как ее зовут.

– Маму зовут Ирма, – подсказали близнецы.

– А вас, ребятки? – спросил Женя.

– Миша и Гриша.

– Поесть, наверное, хотите? – предложил Дима.

– Постойте, как это – поесть? – занервничал Михаил Борисович. – В смысле, поесть – пусть, но дети – нет, не может быть.

– Да что там, – грубовато махнул рукой Женя, – случилось, так надо нести ответственность. Правда, господин замминистра?

Но вопрос не вывел того из оцепенения. Медицинский начальник и его жена сидели китайскими болванчиками и механически-кукольно переводили глаза то в сторону одного участника разговора, то другого.

Перед Мишей и Гришей поставили чистые тарелки, и они принялись с завидным аппетитом поглощать дары морей и рек. Люся не успевала подкладывать.

Михаил Борисович нервно ходил вдоль стола, трещал суставами пальцев, что-то бормотал, вспоминал, высчитывал и только время от времени вскрикивал:

– Нет, это не тогда! Не может быть! Черт возьми, ничего не помню!

Сейчас он уже походил не столько на вальяжного дипломата перед заграничной поездкой, сколько на контрабандиста, у которого таможенники обнаружили бриллианты в подкладке пиджака.

Наконец близнецы насытились. На столе остался сиротеть только тихоокеанский селедочный хвост. Михаил Борисович собрался с духом.

– Я не подлец, – сказал он хрипло, – никогда не поступал бесчестно по отношению к женщинам.

– Да, это верно, – заметил Дима.

Венеролог на выпад внимания не обратил.

– Все это совершенно неожиданно, – продолжал он, – но я готов, готов понести... Хотя, признаться, не чувствую никакого голоса крови.

– Ну, кровь можно в лабораторию сдать, – сказал Женя и вопросительно посмотрел на жену замминистра.

Она что-то промычала и принялась толкать мужа локтем в бок.

– Нет, нет, не уходите, – взмолился Михаил Борисович. – Мы сейчас во всем разберемся.

– Без ДНК тут не разобраться, – покачал головой Дима. – А в самом деле, Михаил Борисович, задержитесь на два денька, сдайте анализ!

– У нас большая очередь, – процедила сквозь зубы замминистерша.

– Н у, по знакомству, по блату так сказать? – скривился просительно Димка.

– Спасибо, нам ДНК не нужно, – сказал невежественный не то Гриша, не то Миша.

А потом кто-то из них продолжил:

– Мы приехали потому, что с мамой очень плохо. У нее почка блуждает. Она хочет проститься с вами, Михаил Борисович. Перед смертью.

Эмигрант опустился на стул осторожно и плавно, как в замедленном кино. Оленька снова заплакала.

– Да вы не переживайте, ребята, – подбодрил близнецов Дима. – Все будет в порядке. Здесь такие медицинские светила – сила. Михаил Борисович, когда нужно, может из-под земли любое лекарство достать, а то и почку, которая блуждать не будет. А вы-то сами как? У вас все в порядке?

Миша и Гриша замялись, но потом решились, поведали о своих проблемах в той же странной манере одного голоса на двоих:

– Мы не хотели вас беспокоить.

– Но из-за маминой болезни нам пришлось...

– ...все продать, даже дом.

– Сейчас живем у друзей.

– Деньги на билет сюда заняли.

– Нам одиннадцатый класс заканчивать.

– А из школы выгнали...

– ...так как нет прописки.

– И национальность нам мама русскую записала.

– Только вы не думайте...

– ...мы ничего не просим.

– Если мама выздоровеет...

– ...ее можно в Дом инвалидов поместить.

– А мы в рыбаки пойдем...

– ...или на Север завербуемся.

– Только вы, пожалуйста...

– ...поезжайте к маме!

– Это ее самое главное желание.

– Она вас до сих пор любит.

Оленька шумно, со звуком «и-и-и» втянула воздух и зашлась в рыданиях.

Михаил Борисович обхватил голову руками:

– Все рушится. Столько времени, усилий. Нет, это просто, просто театр абсурда.

– Театр, – прошептала Люся.

Она вспомнила. Вспомнила, где видела этих пареньков. Вернее, одного, то ли Гришу, то ли Мишу. Оттого, что лицо удвоилось, она сразу и не узнала. В Димкином театре! Студенты. Артисты.

Люся схватила диванную подушку и уткнула в нее лицо. Плечи ее дрожали.

– Ни в какие рамки... Стасик, мы уходим, – вскочила замминистерша. – Спасибо, было очень... очень вкусно.

После ухода сановной пары, которую в грустной почтительности проводил Димка, Люся, насмеявшись, подняла лицо.

– Ну все, хватит, – сказала она. – Михаил Борисович, иди спать, тебе завтра в дорогу.

– Так как же, вот... дети, – прошамкал он.

– Иди, иди, я с ними разберусь, с сиротками.

Но ей пришлось самой проводить по-стариковски ссутулившегося эмигранта, уложить его и дать снотворное.

Она вернулась в комнату к молодежи и... не стала их бранить, только спросила Оленьку:

– Ты тоже была с ними заодно?

– Да где ей, – усмехнулся Димка, – раскололась бы на первой реплике. Но рыдания вписались очень натурально. Олька, не дуйся, это была твоя лучшая роль, реализм в заданных обстоятельствах, Станиславский в гробу перевернулся.

– Мама, ты не обижаешься? – спросил Женя. – По-моему, здорово вышло. А какой фотомонтаж!

– Анализ следовало бы все-таки сдать, – размечтался Димка.

Люся погрозила ему кулаком и повернулась к близнецам:

– Вам действительно негде ночевать?

– Мы в общежитии.

– Спасибо.

– Извините.

– Вы очень вкусно готовите.

Утром Димка и Женя ускользнули из дому рано, и свой гнев просвещенный Михаил Борисович попытался выместить на Люсе. Но она его быстро осадила.

– Будет тебе, – сказала она, укладывая чемодан. – Рыльце-то в пушку. Подумаешь, дети пошутили. Кальсоны класть или там жарко?

Михаил Борисович пытался по телефону объясниться с бывшим руководством, раскрыть глаза на коварство пасынков, но замминистра его слушать не стал, бросил трубку.


Бабья натура, или Муж номер четыре | Выйти замуж | Эпилог