home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава восемнадцатая

Единственный и самый важный для нас свидетель был пьян. При том его окружала такая аура запахов, что у меня мгновенно сперло дыхание, и я поспешил отойти в сторонку, с сочувствием взглянув на Сифорова, которому по долгу службы приходилось терпеть.

Сам свидетель, по всему, полагал, что выглядит трезвым на полные сто процентов, а густая щетина, покрывавшая, казалось, сплошь все его лицо, — лишний признак умения хорошо, со вкусом одеваться. Впрочем, на всякий пожарный случай он счел правильным с подчеркнутой небрежностью упереться локтем о стену. Правда, устойчивость его от этого не стала совершеннее, и он заметно покачивался.

Сифоров с непроницаемо-невозмутимым выражением лица начал допрос:

— Итак, все по порядку. Для чего вы спустились в подвал?

— Да’к это… — заплетающимся языком выговорил свидетель. — Я уж рассказывал вашим-то… товарищам… начальник. Все-все рассказал, без утайки…

— Меня мало интересует, что вы рассказывали моим товарищам. Меня интересует, что вы расскажете мне.

— А-а-а, понял, начальник. Сравнить, небось, хошь, не вру ли? Счас, будь спок. Все обскажу, как было… Тебе и только тебе… по-новой…

— Я слушаю.

— Вот я и говорю, начальник. Вызвали меня эти… бабки. Я водопроводчик здесь, шурую помаленьку: то-се, прокладки там потекли… Короче, начальник, вызвали, мол, в квартиру на девятый этаж горячая вода не доходит… где-то это… на восьмом, понятно, этаже останавливается. Ну я подумал, прокладки, выходит, того… снова потекли. И это… пошел туда, чтоб их, значит, сменить…

— В какое время дня вы открыли подвал?

— Да’к с час уж прошло…

— Хорошо. Что было дальше?

— Дальше? А-а, ну… я только открыл… а там смотрю, ящики какие-то… Думаю, что, значит, за хренобель такая? Не было никогда тут ящиков… а тут, понятно, ящики… Я это и спустился. Думаю, надо’ть посмотреть-то, что там за хренобель…

— Кто располагает дубликатами ключей от подвала?

— Да’к и не знаю я, начальник. Откуда’ть мне-то?.. Ну у меня, сам собой, у начальника ЖЭКа должен тож, у кого еще-то?

— Лузгин, — окликнул Сифоров знакомого мне лейтенанта. — Дубликаты ключей?

— Проверено, — доложил лаконичный Лузгин. — Пустой номер. Работали отмычкой.

— Ясно, — Сифоров задумался. — Продолжайте, — обратился он к свидетелю. — Я вас внимательно слушаю.

— Ну-у, ящик-то я открыл, а там… мертвяк, вишь ты… Лежит и на меня смотрит… Ох и бежал я оттуда, начальник, так бежал. Чуть шею себе не сломил. Выскакнул, отдышался, понятно, потом думаю, да’к и в других ящиках мертвяки, значит. Как в морге. Ну, думаю, дело-то уголовное. Звонить надо «02» — куда ж еще? Пошел к Мироновым: они на первом этаже. А баба ихняя: «ты — алкаш, допился до зеленых чертей». А я то, понятно, трезвый сегодня, вот только с утра пивка кружечку, да’к пиво счас, как вода — куда там… А она: «проспись сначала!». Плюнул я, пошел к Берковичам. Они хоть и евреи, но уважительно относятся, не как эти. Дозвонился. Те, понятно, группу прислали… а теперь вот ты, начальник, пожаловал…

— Дверь в подвал всегда на замке?

— Завсегда, начальник… Только когда если что… прокладки сменить… а так завсегда…

— И вы, конечно, ничего подозрительного в последние дни не видели?

— Да’к не видел… как на духу, начальник, не было ничего. Вот я и удивился: откуда ящики, какие ящики? А там мертвяк… лежит и смотрит…

— Спасибо, — оборвал пьяные излияния Сифоров. — Вы нам очень помогли.

— Завсегда готов, начальник… Прокладки ежели сменить…

Сифоров поманил меня пальцем.

— Пойдемте, Борис Анатольевич. Возможно, придется вам сегодня принять участие в опознании.

Я сглотнул, не без труда: мешал образовавшийся в горле комок. Я догадывался, что капитан имеет в виду, и это моментально выбило меня из колеи.

Первичная информация оказалась ошибочной. Это мы узнали еще в автомобиле по дороге сюда.

Здесь не было опорного пункта Своры. Просто, наш новый знакомец водопроводчик полез в подвал, а там штабелями стояли ящики, в которые Герострат упаковал тела специалистов, угнанных им из Центра прикладной психотроники, и, может быть, тела тех, кто занимался Геростратом в октябре прошлого года под руководством полковника Хватова. И теперь мне предстояла процедура опознания.

Тяжкая, страшная для меня процедура. Как бы я не относился нынче к Мишке Мартынову: за его предательство, за то, как он поступил со мной, подставив под пули ради успеха в сомнительной игре. Но ведь были когда-то дни, мы дрались плечом к плечу, на грани, на терминаторе между жизнью и смертью, а ничто так не объединяет людей, как вот эти мгновения — рядом под черным ледяным ветром. И если он окажется там в одном из грубо сколоченных ящиков: неподвижный, мертвый — НАВСЕГДА, что я скажу его Наташе, нежной милой его жене? Как посмотрю ей в глаза, хоть ни в чем я и не виноват, как? А ведь МНЕ придется сказать ей. И посмотреть в глаза. Больше некому: не поручишь же это дело Сифорову, которому наши судьбы, наше горе и боль, в общем-то, безразличны. Он — профессионал, а профессионалы, всем известно, делают свою работу так, «как считают нужным».

Я шел за Сифоровым, но не замечал ничего вокруг, потому что в реальности внезапно образовалась брешь, и оттуда, расщепляясь на скручивающихся чернеющих лохмотьях в семицветные лучики, пробился, ослепил меня свет жаркого солнца, и я увидел тот исполком, колонны в псевдоантичном стиле и нас двоих: меня и Мишку, устроившихся в тени на верхней ступеньке: Мишка прислонился спиной, автомат — на коленях, мой тоже под рукой, хотя и в том и другом — пустые рожки: нам не выдали патронов; я пытаюсь раскурить «приму» — жалкая сигаретина рассыпается в руках, но выбросить ее жалко: не всегда теперь можно приемлемое курево купить; а Мишка смеется и в стотысячный, должно быть, уже раз советует «завязать». И нет пока страха, хоть и чужая земля вокруг, хоть и не понимаем мы, зачем приходится нам сидеть, потеть без единого патрона в обойме; ради чего, ради каких таких невнятных «национальных интересов». Страха все-таки нет, потому что рядом земляк (это очень важно, что мы оба из Питера: только в армии понимаешь, что это значит на самом деле), мы вместе, а потому не пропадем, хоть вы тут всем населением на уши встаньте. И так нам легко и спокойно, что не обращаем мы внимания на пылящий по дороге «газик», а когда все-таки обращаем, то оказывается чуть ли не поздно…

«Газик» останавливается, из него высовываются две небритые черные от загара рожи; на мгновение мир застывает: марево, стена пыли над дорогой, низкие домики поселка, сиреневые горы на горизонте — а потом взрывается длинными очередями. Нам кажется, мы двигаемся медленно, как во сне, медленнее черепах, но на самом деле мы быстрее пуль, потому что ни одна из них не успевает найти нас там, где мы только что сидели, а из ступенек вылетает брызгами каменное крошево. Бренча, вниз на асфальтовый пятачок площади падает Мишкина каска, а сами мы уже сидим за колоннами, сжимая между колен бесполезные автоматы, таращась друг на друга дикими глазами, и стрельба продолжается; очереди полосуют фасад исполкома; а Мишка зачем-то медленным движением вытаскивает из чехла штык-нож. Я сразу понимаю, зачем, и делаю то же самое, хотя если эти двое небритых и загорелых выйдут из машины и обойдут нас справа или слева, то нам — хана, никаких шансов: ножики против автоматов. И Мишка что-то шепчет, я читаю по губам (в подобные минуты и не такому научиться можно) и тоже начинаю вслед за ним шептать, повторять, как молитву, как заклинание: «Господи, не дай им выйти из машины! Господи, не дай им выйти из машины!».

Они не вышли. То ли действительно есть на белом свете Господь Бог, и внял-таки он неумелой молитве двух салаг: молитве салаги-лейтенанта и молитве салаги-рядового — полагавших себя минуту назад в полной безопасности; то ли эти, небритые и загорелые, и не имели каких-либо особенных планов, а просто так решили попугать. От нечего делать или по пьянке. Потом уже, когда высадив по рожку, стрелки уехали восвояси и все закончилось, мы на подгибающихся ногах спустились на площадь и нашли там пустую бутылку из-под итальянского мартини. Мишка потряс ее горлышком вниз над ладонью, растер капли, понюхал. И, прищурясь, сказал очень серьезно: «На сегодня прием посуды закончен. Тары больше нет.» И мы захохотали, засмеялись: громко, заливисто, изгоняя из себя липкий темный страх — страх смерти…

Да, вот такие минуты сближают. На всю оставшуюся жизнь. А теперь человек, с которым я когда-то был породнен этим страхом, ушел, умер. И значит, моя собственная жизнь в чем-то опустела.

— Разрешите. Доложить. Товарищ капитан? — подскочил к Сифорову Лузгин, возгласом своим вернув меня в реальность.

— Докладывайте.

— Всего обнаружено двенадцать тел.

Во мне всколыхнулась надежда: двенадцать! Не четырнадцать. А Герострат, так, кажется, говорил Сифоров, увел за собой из Центра двенадцать специалистов. Плюс Мишка Мартынов и полковник Хватов получается — четырнадцать заложников. Мишка жив?..

Нет, нельзя так… Всегда нужно предполагать самое худшее. Иначе… Господи, пусть он будет жив. Пусть только он будет жив.

Мы осторожно спустились в подвал. Он ничем не напоминал тот, в котором мы побывали днем раньше. Пример необустроенности; образчик того, как выглядели питерские подвалы до вступления в нашу жизнь законов рыночной экономики: темно, сыро, переплетения труб, местами — холодно, местами — жарко, только что крыс не видно для полноты картины. Впрочем, это не означает, что их здесь нет вовсе: попрятались, скорее всего.

На сыром бетонном полу под трубами в свете ярких фонарей стояли ящики: ровно двенадцать штук. Узкие длинные — они тем не менее ничем не напоминали гробы. Скорее я подумал бы, что в них перевозят рулоны ткани или бумаги, но никак не человеческие тела.

Все ящики были вскрыты, и я остановился, не доходя до них, чтобы перевести дух, приготовиться к тому, что сейчас увижу.

Сифоров оглянулся на меня, понял, остановился и сам, дожидаясь.

Над ящиками, засунув руки в карманы, стояли в полном молчании двое сотрудников ФСК. Вид у них был удрученный. Еще один снимал обстановку на видеокамеру; подрагивал в полумраке ярко-алый огонек.

Пусть только он будет жив, повторил я мысленно и приблизился к ящикам.

Сифоров двинулся рядом. Я увидел первое землистого цвета лицо: человек средних лет с маленькими давно вышедшими из моды усиками, руки сложены на груди, костюм помят, вымазан чем-то белым, пустой мертвый взгляд полуприкрытых глаз. Я понял, что имел в виду свидетель-водопроводчик, когда говорил с придыханием: «лежит и смотрит». Герострат и тут сообразил выкинуть коленце: ни у одного из мертвецов, упакованных в ящики, не были закрыты глаза. Случайность? Нет, случайностью здесь и не пахло. Герострат не допускает случайностей подобного рода. И, думаю, он отлично сознавал, какой — открытые мертвые глаза — эффект это будет производить на психику стороннего наблюдателя.

Первое лицо было мне незнакомо.

Я быстро, без остановки, с гулко бьющимся сердцем (казалось, его тяжелые размеренные удары должны слышать все, здесь присутствующие) я пошел мимо ящиков, вглядываясь не более секунды в каждое новое лицо.

В ящиках находились люди разных возрастов, разного телосложения, в разной одежде: от трусов до полного комплекта костюма-тройки. Один был совершенно гол, и на теле его я увидел неглубокие, но, должно быть, чрезвычайно болезненные раны. Болезненные, естественно, еще когда он был жив. Они покрывали тело густой сеткой, и в ней угадывалась некая система. Следы пыток? С Герострата станется…

Я увидел двенадцать лиц и среди них ни одного знакомого. Миновал последнего, вновь с шумом перевел дыхание. И мне тут же стало чуть стыдно этого своего недавнего желания: пусть кто угодно будет в ящике, но только не Мишка Мартынов, пусть только ОН будет жив. Ведь эти двенадцать — они тоже люди, в конце-то концов; у них остались, наверное, семью, дети… Будь ты проклят, Герострат! За одно это ты лишил себя права на существование. И уж будь уверен… Дай только до тебя добраться… Как бешеную собаку!..

— Ну, — напомнил о себе Сифоров, — опознали кого-нибудь?

Я отрицательно покачал головой:

— Ни Мартынова, ни Хватова здесь нет. Видимо, все это специалисты из вашего Центра.

— Скорее всего, так, — легко согласился Сифоров, мрачно разглядывая ближайший ящик. — До чего уже дошло… Вот еще почему, Борис Анатольевич, его необходимо изолировать как можно быстрее. Он не просто опасен, он — чрезвычайно опасен…

— Если он хотя бы на каплю верит в то, что проповедует перед членами Своры, для него это не должно иметь особенного значения, — сказал я. — СХЕМА… Пойдемте на свежий воздух. Мне здесь трудно говорить.

Мы вышли из подвала в солнечный день, и я немедленно закурил. Напряжение еще не прошло; я вдыхал дым жадно, надеясь никотином притупить обострившиеся углы чувств.

К Сифорову опять подскочил Лузгин.

— Предварительный опрос. Жильцов дома. Ничего не дал, — отрапортовал он. — Говорят. Только ночью. Подъезжал. Какой-то грузовик. Но что это был. За грузовик. И что из него выгружали. Никто. Не обратил. Внимания.

— Какой ночью? — медленно выговаривая слова, уточнил Сифоров.

— Сегодняшней.

Ответный ход? — подумал я и в глазах капитана распознал тот же самый не высказанный вслух вопрос.


Глава семнадцатая | Охота на Герострата | Глава девятнадцатая