home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ОХОТНИКИ

…Конечно же, я сразу вспомнила ее лицо.

Иначе и быть не могло, народ должен знать своих героев, тем более таких пикантных. Породистое лицо, растиражированное всеми музыкальными каналами; татуировка, идущая от левого виска к мочке уха, – маленький красно-черный лемур, похожий на полузабытое поджарое божество древних ацтеков. В жизни она была даже привлекательнее, чем на экране, к тому же от нее исходил слабый запах ванили, чуть позже я поняла его происхождение.

Чуть позже.

– Черт возьми, это действительно она! Клио… – шепнул мне на ухо оператор Вадик Лебедев, высоколобый тихушник, подпольный любитель Сартра, Хорхе Луиса Борхеса и съемок на восьмимиллиметровую пленку в стиле мягкого порно. Я и представить себе не могла, что этот неистовый адепт андеграунда следит за траекторией движения поп-звезд. А Клио была именно поп-звездой, любимой игрушкой МТВ и продвинутых молодежных журналов. Два стильных клипа на исходе осени, бесчисленное количество интервью в середине зимы и, наконец, выступления по элитным ночным клубам двух столиц в самом начале весны. В своих задушевных беседах с журналистами она выглядела не такой клинической дурой, как все остальные обитательницы эстрадного Олимпа, во всяком случае, была не прочь продемонстрировать некое подобие осмысленной самоиронии и приблизительное знание теории относительности Эйнштейна.

– Смотри шею не сверни, – посоветовала я оператору Вадику. – Или что-нибудь в этом роде.

"Что-нибудь в этом роде” было явным намеком на хорошо законспирированное мужское достоинство худосочного, подчеркнуто асексуального интеллектуала Вадика Лебедева. И ничего удивительного в этом не было. За поп-звездой Клио водился этот грешок, – как раз в духе отвязной сучки Шарон Стоун, – она умела возбуждать мужское поголовье одним своим присутствием. Даже на невинно-политический вопрос из серии “Как вы относитесь к проблеме этнических меньшинств?” она отвечала так, как будто бы хотела затащить к себе в постель все этнические меньшинства, включая народности тутси и намбиквара. Или не отвечала вовсе, а лишь закидывала ногу на ногу и отсылала назойливых корреспондентов с их назойливыми диктофонами к своему басисту (потрясающе красивому негру, который до встречи с продюсером Клио прозябал в аспирантуре Московского университета). Или к своему ударнику (потрясающе красивому филиппинцу, который до встречи с продюсером Клио горбатился в каком-то кафе на площади трех вокзалов).

Негр, филиппинец, две мулатки на бэк-вокале, два латиноса на подтанцовках, хорошо обработанная и хорошо поданная этническая музыка, двусмысленные фразочки, двусмысленные тексты, туманные теории о вреде бюстгальтеров, – словом, Клио была та еще штучка. А ее телевизионный флирт со всей страной был лениво-неагрессивен и в то же время так неприкрыт, что она всерьез претендовала на то, чтобы стать последним секс-символом уходящего столетия.

И вот теперь этот секс-символ находился в опасной близости от нас, в зачумленном аэропортишке маленького городка на самом востоке страны, где и слыхом не слыхали о VIP-персонах подобного масштаба. Клио прилетела сюда из Южно-Сахалинска, на частном самолете своего бой-френда, нефтяного магната с такой сомнительной фамилией, что при одном ее упоминании сразу же хотелось схватиться за пистолет. Знающие люди поговаривали, что, помимо постоянно озабоченного перекачкой за рубеж огромных сумм нефтяного магната, Клио спит еще и со всей своей командой, а также с половиной редколлегии модного музыкального журнала “Old Home Movie”. Именно этот навороченный журналец для золотой молодежи негласно влиял на все эстрадные чарты в стране. Хотя, объективности ради, нужно было признать, что Клио занимала свои первые места совершенно заслуженно.

Что-то такое в ней было – легкая сумасшедшинка, немного заспанная сексапильность. И даже татуировка на лице ее не портила и казалась вполне естественной.

– …Ну и телка, мать твою, – не смог сдержаться откомандированный для встречи московской знаменитости старпом Вася. – За один только просмотр нужно деньги брать. Даже зачесалось все.

– Чаще мыться надо, – с непонятной ревностью ответил Вадик и вскинул видеокамеру.

А я подумала о том, что нас ждут веселенькие две недели в открытом море. Если эта сексапилка Клио будет по поводу и без повода шастать по палубам, то мужички перестреляют друг друга из подведомственных карабинов, и рейс сразу же оправдает название экстремального.

…Мы с оператором Вадиком торчали в этом дальневосточном захолустье уже два дня. Пара идиотов-подвижников, рекрутированные малоизвестной туристической фирмой для съемок видового фильма о новом маршруте. Маршрут имел романтическое название “Скорбное безмолвие тюленей” и стоил бешеных денег. Летние каникулы в Швейцарских Альпах, зимние каникулы на Сейшелах и рождественская неделя в Париже на полном пансионе обошлись бы пресытившимся нуворишам гораздо дешевле. А именно на них и был рассчитан весь дерзкий замысел руководителей турфирмы, представившихся нам с оператором Вадиком Лебедевым Петром и Павлом. Почти апостолы, подумала я при первой встрече с ними. Два брата-акробата с глазами проворовавшихся вице-президентов фондовой биржи.

Но красота и изящество замысла поразили меня: долой окультуренную Юго-Восточную Азию и заплеванную туристами старушку Европу, да здравствует Охотское море и прочие задворки исторической Родины. При ближайшем рассмотрении идея Петра и Павла оказалась содранной с кенийского сафари и в их изложении выглядела следующим образом: в маленьком порту желающих принять участие в круизе уже ждет корабль, на котором они отправляются за тюленями (ничего криминального, лицензия на охоту, квоты на отстрел ластоногих и все соответствующие документы уже получены). Больше всего “апостолы” упирали на слово “экстремальный”. Экстремальным было время года, выбранное для круиза (апрель в Охотском море изобиловал большим льдом и минусовой температурой); экстремальными были условия пребывания на судне: никаких расслабляющих бассейнов с подогревом на верхней палубе, никакой развлекательной программы до четырех утра, никаких дорогих шлюх с повадками выпускниц психологического факультета, никакого стриптиза – ни мужского, ни женского. Дурно пахнущая корабельная реальность и полное подчинение суровому капитану в свитере из исландской шерсти, из всех прелестей – только охота. Иных увеселений во льдах нет и не будет.

Хотя…

Все это выглядело несколько тухловато, но Петр и Павел уверили нас, что в скором времени от желающих отбоя не будет, это ведь не просто отдых, а еще кое-что из области психоанализа, ноу-хау. И первую партию сумасшедших миллионеров-мазохистов ожидают сюрпризики. Да такие, что закачаетесь, господа кинематографисты. Мы над этим проектом полтора года бились, уж вы поверьте, скучать не придется. Раскрывать карты апостолы не стали, пообещав нам, что мы узнаем обо всем на месте. А наша задача – добросовестно зафиксировать все на пленку и по приезде в Москву сочинить десятиминутный рекламный ролик о скорбном безмолвии тюленей. За это Петр с Павлом пообещали нам кругленькую сумму в тысячу долларов на каждое кинематографическое рыло, бесплатный проезд за счет фирмы в оба конца и отдельную каюту на корабле. Перспектива получить тысячу долларов да еще бесплатно полюбоваться на красоты большого льда в конце концов перевесила сомнительное удовольствие провести две недели в обществе стерильного Вадика Лебедева.

И я согласилась.

Вадик тоже согласился. Попробовал бы он не согласиться, – дома его ждали безработная жена (“Моя пиранья”, – меланхолично называл ее Вадик) и мальчики-двойняшки, постоянно изводившие папочку жутковатыми просьбами о киндер-сюрпризах.

Перед самым отъездом я встретила в букинистическом на Кузнецком мосту капитана Лапицкого, своего демона-искусителя. Совершенно случайно. Когда-то давно, в самом начале моей неудавшейся карьеры суперагента, я назначила ему первое деловое свидание именно в этом букинистическом.

– Пожалуй, Москва тесновата для нас двоих, Ева, – заметил Лапицкий, ничуть не удивившись нашей встрече. – Все время сталкиваемся. Как ты?

Я была многим обязана ему. Документы, по которым я жила и с которыми собиралась умереть, были сделаны в его конторе. Царский подарок, вот только приручить меня Лапицкий так и не смог. Или не захотел.

– Пока еще живу. Несмотря ни на что, – исчерпывающий ответ, ничего не скажешь.

– Слышал, ты теперь внедрилась на студию документальных фильмов? Поднимаешь отечественную документалистику?..

– Слышал или знаешь?

– Сдаюсь-сдаюсь. – Он поднял руки, защищаясь. – Конечно, знаю. Вынужден присматривать за тобой, чтобы ты не вляпалась еще в какую-нибудь историю. На твой век их, пожалуй, хватит.

– Я тоже так думаю.

– Может быть, пообедаем как-нибудь? Следующий вторник тебя устроит?

– Увы. В следующий вторник я буду совсем в другом месте. И совсем в другом часовом поясе.

– Подвернулась работенка?

– Что-то вроде того, – мне не хотелось вдаваться в подробности, а фээсбэшник Лапицкий чересчур явно напоминал о прошлом, от которого я так хотела избавиться.

– Береги себя, – сказал он мне на прощание, сунув под мышку “Опыты” Монтеня 1884 года издания.

Я бежала от него, как бегут с поля боя поверженные войска, теряя на ходу амуницию и походные кружки. В Москве хозяйничал апрель, а в сумочке у меня уже лежал билет на самолет Москва – Южно-Сахалинск с промежуточной посадкой во Владивостоке.

…Встреча на Кузнецком мосту была всего несколько дней назад, и вот теперь мы с Вадиком Лебедевым и старпомом Васей встречали в дальневосточном аэропорту эстрадную диву. Клио была предпоследней в списке из тринадцати человек, согласившихся на авантюру в Охотском море, почему меня не насторожило тогда это число? Наверное, потому, что под номером четырнадцать и пятнадцать шли мы с Вадиком Лебедевым, не пассажиры и не обслуга, промежуточное звено в истории эволюции.

Клио стояла предпоследней в списке, но прилетела последней. Она была восхитительно одинока на трапе частного самолетика в песцовой шубе до пят и солнцезащитных очках, – никакого эскорта, только дорожный баул из хорошей кожи и зачехленное ружье.

…Идея увязаться за старпомом и отснять приезд Клио принадлежала Вадику. Еще никто из прибывших за последние сутки туристов не удостаивался такой чести, хотя их список внушал уважение и мог составить конкуренцию как экономическому форуму в Давосе, так и воровской сходке авторитетов в предместье Ростова-папы. В числе приглашенных в круиз были управляющий крупного коммерческого банка, преуспевающие бизнесмены с задатками сырьевых королей, парочка типов с явно криминальными подбородками, один известный хоккеист, один политик федерального масштаба, одна иностранка, кажется из Швейцарии. И даже один ребенок.

Девочка лет тринадцати, дочь банкира. Я не успела узнать ее имени, только один раз слышала, как отец назвал ее Карпиком. Карпик была откровенно некрасива, и к тому же бедная крошка едва заметно прихрамывала на левую ногу.

Впрочем, у нас еще будет время познакомиться со всеми поближе, две недели в море этому поспособствуют.

Пока я предавалась подобным размышлениям, Клио спустилась с трапа и была тотчас же облаяна двумя аэропортовскими собаками, единственными, кроме нас, свидетелями ее прилета. Встреча поп-звезды прошла на уровне, ничего не скажешь, я даже почувствовала нежность к косматым дворнягам. Впрочем, Клио все сразу же поставила на свои места, подняв с земли камень и запустив им в собак, провинциальное детство научило ее держать стойку. Собаки, поджав хвосты, отправились под ржавеющий вертолет сельхозавиации, а Клио наконец-то обратила свой взор на встречающих.

– Эй, беби, – повелительно сказала она Вадику, – греби-ка сюда.

Вадик, с работающей камерой на плече, ринулся на зов. Мы со старпомом Васей последовали за ним.

– Значит, так, беби, – Клио подняла на оператора чуть тяжеловатые веки, – сейчас ты свернешь свой хобот и больше не сделаешь ни кадра в моем присутствии. А если попытаешься химичить, я тебя укокошу, – для убедительности Клио похлопала по зачехленному ружью. – У меня есть лицензия на отстрел таких вот сохатых. На будущее учти, что эксклюзивное право на съемки нужно получать у моего продюсера. Так что халява у тебя не пройдет. И вообще, я на отдыхе, так что адьес, мучачос.

Закончив тираду, Клио обворожительно улыбнулась. И маленький бриллиант, вправленный в ее передний зуб (интересно, сколько стоит это удовольствие?), ослепительно сверкнул. Ну и сука, восхищенно подумала я.

– Ну и сука! – шепотом озвучил мои мысли старпом Вася. – Кого угодно с ума сведет.

Обмякший Вадик нехотя пробормотал полагающиеся случаю слова извинения и зачехлил камеру. Клио, даже не удосужившись выслушать его до конца, равнодушно осмотрела наше блеклое трио и остановила взгляд на Васе.

– Ну, где ваша лоханка? – спросила она.

– Не понял? – Вася даже опешил от такого пренебрежения к кораблю, который он представлял.

– Господи ты боже мой! Где плавсредство-то? Или так и будем торчать в этой дыре до Страшного суда?

Это было сильно сказано, особенно если учесть, что самолет Клио приземлился всего несколько минут назад.

– Собственно, все ждут только вас. – Я нашла нужным вмешаться, очень уж мне не понравился тон этой зарвавшейся Мадонны российского разлива. – А Страшный суд без вашего участия потеряет всю свою прелесть.

Смотрите-ка, кто разговорился, – именно эти эмоции отразились на холеном личике Клио, даже вытатуированный лемур надменно приподнял хвост; но скандалить с дамочкой в вытертой собачьей дохе (эту доху с барского плеча бросил мне старпом Вася, ужаснувшийся моему легкомысленному московскому пальтецу) певица посчитала ниже своего достоинства.

– Тогда поехали. – Клио с ружьем в руках – ни дать ни взять маленькая охотница, заблудившаяся амазонка, – двинулась в сторону одиноко стоявшего у кромки поля “козла”, она безошибочно выбрала направление. Дорожный баул так и остался стоять на полуразвалившейся бетонке, певица следовала своим собственным правилам игры, включавшим обязательное присутствие гостиничных “боев”, пусть даже и без униформы.

На этот раз старпом Вася оказался проворнее оператора. Он моментально подхватил вещички Клио и отправился следом за ней. Мы с Вадиком тоже потянулись к “козлу”. Клио уже ждала нас у машины. Она брезгливо стукнула носком хорошо начищенного сапога (та же добротная кожа, из которой сделан баул, надо же, какой ансамбль, машинально отметила я) по шине и попеняла подошедшему Васе:

– Не лимузин, однако.

То ли еще будет, голубушка, с тихим злорадством подумала я, ты еще не видела “Летучий голландец”, на котором мы собираемся выйти в море, – поверь, он не стоит и четверти тех денег, которые отвалил за этот круиз полумифический нефтяной магнат. Не в меру засуетившийся старпом открыл заднюю дверцу “козла” и радушно распростер руки:

– Прошу!

Клио хмыкнула, но в машину все-таки села, и даже без особых стенаний, не такая уж ты законченная стерва, какой кажешься на первый взгляд. Стараясь не оскорбить Клио своей чрезмерно демократичной дохой, я осторожно плюхнулась рядом и подобрала ноги под себя. Вадик же устроился на переднем сиденье рядом с Васей, ничего другого ему не оставалось.

– Долго ехать? – спросила Клио.

– Не очень. Минут двадцать пять, не больше, – ответил угнездившийся на водительском месте старпом Вася и повернул ключ зажигания.

В двадцати пяти минутах езды от зачумленного аэропортишки, в маленькой, забитой льдами бухте, находился его сводный брат по материнской линии – такой же зачумленный порт: отвратительного вида сейнера и траулеры, несколько неповоротливых туш зверобойных судов, почивший в бозе портовый кран и халупа, гордо именуемая головным административным зданием. На ближних подступах к порту высились терриконы из окаменевших на морозе внутренностей животных: все тот же абориген-старпом Вася пояснил нам, что два последних года зверофермы отказывались брать их на переработку. Можно только представить себе, как все это размерзшееся великолепие будет подванивать к середине августа, слава богу, что к тому времени экспериментально-экстремальный круиз “Скорбное безмолвие тюленей” забудется как страшный сон.

…Некоторое время мы ехали молча. Но Клио, видимо, была не из тех, кто может долго сохранять молчание.

– Может быть, познакомимся?

– Ева, – скромно сказала я. – А это Вадим, наш оператор.

Вадик с готовностью потряс затылком, а я продолжила:

– Будем снимать весь круиз для рекламного ролика.

– Милое дело, – равнодушно поощрила наши начинания Клио. – Ничего, если я закурю? Это не оскорбит ничьих религиозных чувств?

Эту фразу в ее исполнении я уже слышала в одной из псевдоаналитических музыкальных программ, которые упорно старалась не смотреть. И все равно смотрела. И даже знала, что последует после этой фразы: она достанет трубку, маленькую шкатулку и специальную машинку для забивки табака. На всю процедуру у нее уйдет не больше тридцати секунд.

– Курите, курите, – сказал старпом Вася, на дух не переносивший табачного дыма. Это была большая жертва с его стороны.

Клио тотчас же вынула из недр своего песца все ритуальные принадлежности и проделала все ритуальные жесты: на это ей действительно хватило тридцати секунд. Откинувшись на сиденье, она затянулась и выпустила из ноздрей первую порцию дыма, сильно отдающего ванилью. Так вот откуда шел этот запах! Он тотчас смещался с сильнодействующими духами Клио и забил все остальные ароматы “козла”: подтекшего бензина, холодного кожзаменителя на сиденьях и стойкого мужского пота.

Старпом Вася только крякнул, но от комментариев воздержался. А я подумала о том, что он не только крякнул, а и многозначительно хмыкнул, если бы увидел то, что увидела я. Трубка Клио – вот что занимало мое воображение все оставшееся до порта время. Должно быть, она была сделана на заказ, а если и куплена, то только в недрах бесстыжей Латинской Америки, которую, по утверждению ее продюсера, Клио так любила и в которой отсняла все свои клипы.

Сама трубка представляла собой искусно вырезанного невозмутимого индейца, сидящего лицом к курящему, а вот чубук ее был не чем иным, как… Незакомплексованный районный сексопатолог назвал бы это эрегированным членом.

Забавная штучка, ничего не скажешь, пощечина общественному вкусу.

Певица почти не выпускала ее из губ, и это выглядело откровенной провокацией. Я представила себе этот занимательный предмет в тесной кают-компании, в активной, начиненной оружием и пропитанной запахом тюленьей крови мужской среде, и даже поморщилась.

– Не хочу вмешиваться. – тихо сказала л Клио, – но ваша трубка… Не слишком ли двусмысленно?

– Вас это шокирует? – весело спросила она.

– Меня – нет.

– Так в чем же дело? Или мы уже подрастеряли все завоевания демократии?

– На борту, кроме взрослых, есть тринадцатилетний ребенок.

Клио обворожительно улыбнулась и выпустила мне в ли по струю дыма:

– Мальчик или девочка?

– Девочка.

– Тем лучше. Думаю, когда она вырастет, она меня не осудит.

Исчерпывающий ответ, прения можно закрыть, во всяком случае, на ближайшие две недели. И вообще заткнуться и молча наблюдать, как приближаются тусклые огни порта на самой оконечности земли… Свет фар нашего “козла” выхватил из темноты залежи смерзшихся внутренностей животных. И несметное количество чаек, копошащихся в них.

– Жизнеутверждающее местечко, – прокомментировала их появление Клио. – Во всяком случае, теперь я знаю, как выглядит рай для птичек…

Спустя несколько минут машина свернула к дальнем причалу, у которого был пришвартован корабль, – на ближайшие две недели он станет нашим домом. После тесного общения со старпомом Васей, который отвечал за связи с общественностью, мы уже имели о нем некоторое представление, но полноценная экскурсия была обещана нам только по приезде всех пассажиров.

Клио была последней в списке. Теперь приехала и она.

Значит, сегодня, в крайнем случае – завтра утром, мы наконец-то обстоятельно все осмотрим. Нельзя сказать, что это вызывало во мне какой-то особенный энтузиазм: слишком крутые трапы, слишком низкие потолки (“Подволоки”, – методично поправлял меня старпом Вася), слишком навязчивое аварийное освещение… Но после возвращения в Москву мой тоскливый бюджет режиссера-монтажера пополнится на тысячу долларов, так что на неудобства можно закрыть глаза…

– Ну, считайте, что добрались, – провозгласил молчавший до сих пор старпом Вася и заглушил мотор. – Добро пожаловать на “Эскалибур”.

И, как всегда, запнулся на почти непроизносимом для русского человека названии корабля. Это заметила не только я, но и Клио.

– “Эскалибур”, надо же! – Она выпорхнула из “козла” и, задрав голову, с сомнением оглядела нависшее на причал судно: контуры его верхней палубы терялись во тьме. – Только что придумали название, признавайтесь?..

Клио была недалека от истины, и я в который раз за вечер поразилась ее веселой нагловатой проницательности: еще совсем недавно, до модернизации и косметического ремонта, наша прогулочная яхта была зверобойным судном ледокольного класса, честно отпахала на Советскую власть десяток лет и называлась “Збруево”.

Но Клио не торопилась подниматься на борт. Широко расставив ноги (точно так же делали ее обожаемые латиносы на подтанцовках), она несколько минут рассматривала общий абрис судна. С причала корабль казался огромным, но был явно недостаточно освещен. Да и вообще, нужно признать, не очень-то он смахивал на пассажирское судно.

– Н-да… Судя по всему, это не “Титаник”. И не “Жорж Филиппар”. Буду подавать рекламацию, – наконец вынесла свой вердикт она.

– Я тоже надеюсь, что не “Титаник”, – заявил Вася. – Хотя отсутствие айсбергов гарантировать не могу.

По странному стечению обстоятельств вчера вечером, по агентурным сведениям Васи, в бильярдной смотрели именно “Титаник” с Леонардо ди Каприо, – там был установлен видеомагнитофон, а один из пассажиров, губернатор маленькой области на северо-западе, прихватил с собой целую коллекцию видеокассет.

– Ну ладно, пойдемте, – вздохнула Клио.

И первой поднялась по трапу. Мы потянулись за ней.

Я валялась на койке и пыталась читать прихваченного из Москвы Мелвилла (его “Моби Дик” я нашла самой соответствующей случаю книгой), а Вадик ходил из угла в угол. Было видно, что чертова Клио произвела на него неизгладимое впечатление и не шла ни в какое сравнение с его безработной женой, которую я мельком видела в аэропорту (меньше всего она была похожа на пиранью, скорее на безмятежное парнокопытное).

– Ты можешь не мелькать? – наконец не выдержала я.

– Как она тебе? – наконец не выдержал Вадик.

– Кто?

– Да Клио!

– Ничего особенного. – Я мстительно улыбнулась. – Обыкновенная шлюха. Провокаторша. Пол Гапон в юбке.

Здесь я погрешила против истины – Клио явилась нашему взору не в юбке, а в разгильдяйских кожаных брюках а-ля Дженнис Джоплин.

– Ты думаешь?

– Вадик, будем смотреть правде в глаза. У тебя нет никаких шансов.

Вадик вздохнул и бросился к зеркалу у умывальника. Зеркало, почему-то заключенное в претенциозно-вычурную раму, было единственной достопримечательностью нашей спартанской каюты. Единственной, если не считать неважнецкой репродукции картины Доу “Потерпевшие кораблекрушение”, – самый необходимый атрибут для начала круиза, ничего не скажешь.

"Потерпевшие кораблекрушение” висели прямо над памяткой пассажирам на все случаи жизни. Простенькая отксерокопированная памятка никак не вязалась с обшитыми дубом стенами и простенками, затянутыми гобеленовой тканью, – легкомысленные райские птички, не имеющие ничего общего с суровой действительностью, которую и предрекал перечень стихийных бедствий в памятке. Самым невинным из них было наше совместное пребывание в одной каюте – до сих пор я не воспринимала Вадика как мужчину, и он платил мне той же монетой.

Вадик занимал верхнюю койку, мне же досталась нижняя. Кроме двухъярусной кровати, сколоченной из того же дуба, что и стены, и умывальника, в узкой каюте место нашлось только бельевому шкафчику, небольшому столу и паре стульев, привинченных к полу. На столе в низкой вазе, больше напоминающей дешевую пепельницу, стояли орхидеи с розовыми глянцевыми лепестками – прощальный жест Москвы, воздушный поцелуй туристической фирмы, отправившей нас сюда. И корабельные часы-будильник, стилизованные под рулевое колесо. Я сильно подозревала, что эта каюта (в то время, когда “Эскалибур” носил еще ничем не примечательное имя “Збруево”) принадлежала кому-нибудь из мелких корабельных сошек – то ли мотористам, то ли рулевым матросам. Интересно, какие апартаменты достанутся Клио?..

Вадик тем временем яростно рассматривал в зеркале свою физиономию.

– Значит, никаких шансов, – повторил он мои слова, даже не поставив в конце вопросительный знак. – К тому же я забыл свою зубную щетку…

– У меня есть запасная, – успокоила я Вадика.

– У тебя повадки старой девы.

– Ты ведь женатый человек, Вадик, примерный семьянин, – мягко сказала я. – Что ты можешь знать о старых девах?

– Все. – Вадик потряс скошенным подбородком. – Я ведь женат на старой деве.

– Да? Кто бы мог подумать!

– Можешь не сомневаться. Старая дева – это мироощущение. Это образ жизни. Шерстяные трусы зимой и хлопчатобумажные лифчики летом. Моей жене даже в голову не приходит сделать педикюр. У тебя ведь тоже нет педикюра, правда?

– Правда, – запираться бессмысленно, ночью он вполне может заглянуть ко мне под одеяло с китайским карманным фонариком в зубах.

– Вот видишь! – Вадик снова уткнулся в зеркало, и в эго время маленький радиоприемник, торчавший в нише у изголовья наших коек, чихнул и. кряхтя, донес до нас голос капитана: “Уважаемые господа! Капитан и команда приветствуют вас на борту “Эскалибура” и приглашают на торжественный ужин. Сбор в кают-компании корабля через сорок минут”.

– Интересно, нас это касается или нет? – Вадик задумчиво потер подбородок. – Или по-прежнему будем столоваться в людской?

В первые дни своего пребывания на корабле мы обедали и ужинали в столовой для экипажа, но успели познакомиться только с одним из трех рулевых, флегматичным эстонцем Хейно, палубным матросом Геной и мотористом Аркадьичем. Хейно все время старался подсунуть мне перец, солонку и лишние бумажные салфетки, что было расценено Вадиком Лебедевым как изысканное чухонское ухаживание. А Гена и Аркадьич были обладателями таких разбойных физиономий, что я всерьез опасалась, как бы они со временем не подняли бунт на корабле. До сих пор мы не знали точного количества обслуживающих круиз людей. Старпом Вася сказал нам, что, помимо пассажиров, на корабле находится тридцать человек команды. Ровно в два раза больше, чем пассажиров, но это то минимальное количество, которое необходимо для поддержания жизнеобеспечения “Эскалибура”. Обычно же на судах такого класса людей бывает в три раза больше.

В дверь каюты постучали – довольно деликатно.

– Открыто! – гонким голосом пискнул Вадик, не отходя от зеркала. – Открыто, входите!

Дверь каюты широко распахнулась, и на пороге появился молодой человек, которого до сегодняшнею дня я не видела ни разу. Как жаль, что я не видела его ни разу, иначе мне было бы чем занять свое воображение в оставшиеся до выхода в море дни. Широкие плечи молодого человека были втиснуты в парадную тужурку с надраенными пуговицами, а воротничок-стойка подпирал самый крутой и надменный подбородок, который я только видела в жизни. Молодой человек держал перед собой поднос, на котором лежал узкий длинный конверт.

– Нам почта? – спросил у молодого человека Вадик Лебедев.

Матрос раздвинул губы в улыбке и молча взял под козырек.

Вадик подскочил к двери, на секунду скрыв от меня восхитительный подбородок, и взял конверт с подноса.

– Вы свободны, голубчик, – сказал он молодому человеку надменным тоном промотавшегося аристократа.

Матрос снова козырнул и позволил себе улыбнуться еще шире. Только его глаза смутили меня, они никак не вязались с простецкой улыбкой и самодовольным подбородком, – чересчур цепкие, чересчур умные, моментально оценившие и название книги у меня в руках, и маленькую дырку на чулке, о которой я совершенно забыла. Я поджала ноги и ответила матросу такой же улыбкой. Интересно, где они вербовали экипаж, если на побегушках у них такие милые молодые люди? Но закончить анализ я не успела – Вадик захлопнул дверь и углубился в изучение содержимого конверта.

– Мы тоже приглашены, – наконец сказал он. – Столик номер три.

– Счастливое число.

– А форма одежды? – вдруг взволновался Вадик. Ко всем своим недостаткам он оказался еще и классическим занудой. – Нам ничего не сказали о форме одежды.

– А как ты думаешь? Первый ужин на корабле, две женщины, себя я не считаю, – одна иностранка, другая хуже чем иностранка. Плюс тринадцатилетняя дочка банкира, на которую дядя-оператор еще может произвести впечатление своей видеокамерой. Форма одежды парадная, милый мой. У тебя есть что-нибудь подходящее случаю?

– А у тебя?

– Я первая спросила. Но на всякий случай учти, что я могу поделиться только лишней зубной щеткой.

Два владельца-“апостола” турфирмы Петр и Павел не дали нам никаких указаний насчет торжественных ужинов в кают-компании, поэтому вещи в моей сумке слабо соответствовали моменту: два свитера, джинсы и спортивный костюм, остальной экипировкой, соответствующей убийству тюленей, нас обещали снабдить на корабле. Пока я размышляла об этом, в дверь каюты снова раздался деликатный стук.

– Опять вы? – сказал Вадик матросу, открывая дверь. – Мы даже соскучиться не успели. Что еще не слава богу?

– Капитан убедительно просил не опаздывать, – кротко сказал обладатель крутого подбородка, продолжая бесцеремонно разглядывать содержимое нашей каюты. – Он не любит, когда опаздывают. Дисциплина – его культ.

– Хорошо, мы будем вовремя. Спасибо за предупреждение.

Матрос снова козырнул и теперь уже сам закрыл дверь.

– Наглый тип, – не удержался Вадик. – Если вся команда такая – еще неизвестно, кого нужно отстреливать, несчастных ластоногих или этих красавчиков.

– Ты просто ревнуешь. К его подбородку. Вадик счел за лучшее пропустить мое замечание мимо ушей.

– В кают-компании лучше всего появиться через тридцать девять минут. То есть за минуту до назначенного срока. Такая ненавязчивая пунктуальность поражает командный состав в самое сердце, – назидательно сказал Вадик. – К нам сразу же отнесутся с уважением.

Я с сомнением оглядела Вадика: одно вовсе не вытекало из другого.

– Пойду пройдусь, – сказала я.

– Так не забудь. Ровно через тридцать девять минут, – крикнул он мне вслед.

Я вышла из каюты в одном свитере: именно в нем я собиралась предстать перед высшим обществом корабля через сорок минут. Пардон, через тридцать девять…

…География корабля была для меня тайной за семью печатями, и в какой-то момент мне показалось даже, что я просто-напросто заблудилась в хитросплетениях корабельных переходов. Но спросить было не у кого – “Эскалибур” казался вымершим. Я вспомнила, что старпом Вася говорил нам о том, что команда на судне сокращена до минимума: людей было ровно столько, чтобы поддерживать основные службы корабля, не более того. А сейчас мне пригодился бы кто угодно, даже застенчивый рулевой Хейно: он без труда мог бы вывести меня наружу. Но, так никого не встретив по дороге и несколько раз споткнувшись о чересчур крутые трапы, я все-таки оказалась наверху.

Было довольно холодно, и я поняла, что долго в одном свитере не продержусь. На палубе горело несколько тусклых корабельных фонарей, отчего темнота вокруг выглядела совсем уж безнадежной, о небе над головой и воде где-то далеко внизу можно было только догадываться. В самой глубине “Эскалибура” шла какая-то неведомая мне жизнь, как будто бы его сердце билось – спокойно и тяжело.

Пошел снег, я подставила ему разгоряченное лицо. И долго стояла, закрыв глаза.

Через полчаса я увижу их всех. Тринадцать пассажиров, не считая нас с Вадиком.

"Тринадцать человек на сундук мертвеца и бутылка рому”. Кажется, я произнесла эти слова вслух и даже немного испугалась своего голоса – таким неестественным он показался мне в абсолютной тишине. И потому закончила куплет пиратской песенки уже про себя: “Пей, пока дьявол не заберет тебя до конца, йо-хо-хо, и бутылка рому”.

Но, очевидно, не только мне пришло в голову совершить моцион перед ужином и подышать свежим воздухом этим вечером. Совсем рядом я услышала приглушенный разговор. Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то нарушил мое уединение, и потому я отступила в тень, которую отбрасывал на палубу спасательный бот. И только потом сообразила, что и так останусь невидимкой для ведущих беседу. Так же, как и они останутся совершенно невидимыми для меня, – на палубе было слишком темно. Впрочем, спустя секунду я поняла, что говорит только один, – голоса второго я так и не услышала. Это был довольно странный разговор, начало которого я, занятая своими мыслями, пропустила.

– А ведь я вас узнал. – Конечно, это был старпом Вася, за два дня я хорошо запомнила его голос с легкой хрипотцой: в свободное от вахт время Вася бренчал на гитаре и неловко подражал Высоцкому. – Не сразу, конечно, но узнал. Сопоставил кое-какие фактики… Из нашего вчерашнего совместного времяпрепровождения. И продолжительной дружеской беседы. Что скажете?

Спутник Васи молчал, видимо, ему нечего было сказать. Старпом говорил задушенным голосом, почти шептал, но тишина и близость воды позволили мне хорошо расслышать каждое из сказанных слов. Они были почти ласковыми, но в них чувствовалась скрытая угроза.

– Я ведь сам начинал это дело когда-то… Город Питер, бывший Ленинград, девяносто второй год…

Это вам о чем-нибудь говорит? Вижу, что говорит… Потом его, конечно, у нас забрали, сами понимаете, такие дела на другом уровне расследовались. А я им тогда очень увлекся, и даже когда из органов меня… Когда ушел… Долго еще материалы собирал, да и статейки вырезал специально. Вы же помните общественный резонанс. С последним вы тогда просчитались, но не волнуйтесь, он даже точно описать вас не смог. Никто бы не смог… Но кое-что он все-таки рассказал. И об одной детальке, от которой никуда не спрячешься, которую ничем не выжечь, даже каленым железом. Вы вот наверняка вывеску подретушировали, если полностью не сменили. Только вывеска ваша была неглавной, ее и не запомнил никто… А вот деталька эта была главной. Можно сказать, единственной, которую запомнили. Вы, конечно, и про нее думали. Даже изящно все оформили, ничего не скажешь. Вы умный человек, сообразили. Даже тот, кто искать будет, не найдет. Для этого надо нюх иметь. И оч-чень чувствовать. Я вот сразу почувствовал… Спокойно-спокойно, не стоит горячиться, а то ведь я могу эту вывеску ненароком попортить.

Я и представить себе не могла, что симпатичный Вася может так развязно кому-то угрожать. А его собеседник (впрочем, его трудно было назвать собеседником) по-прежнему молчал.

– Очень меня это дельце в свое время восхитило. Четыре года всех за нос водили, рисково работали, да так и не попались, потрясающий вы человек, просто преклоняюсь перед вами, – не унимался Вася. – К тому же, если честно сказать, я на вашей стороне. Это, конечно, радикальный способ, но.

– Сколько? – наконец-то прорезался второй. Его голос больше был похож на шелест листвы, стертый, абсолютно лишенный интонаций. Не голос, а фантом голоса.

– Дельный разговор. – Вася хмыкнул и стал удивительно неприятен мне. – Поговорим, когда вернемся. Не будем омрачать путешествие, вы как думаете? Сумма потребуется значительная, ну, для вас, я думаю, это копейки. А для меня целое состояние. Нужно перебираться на материк да семьей обзаводиться, род, так сказать, продолжать. А то что-то застрял я в этой дыре, никакого просвета. Денег с гулькин нос, всего и богатства, что комнатуха в портовой общаге. Так бы и подох здесь, если бы не наша случайная встреча. Очень ей, представьте, рад. Правда, сначала, когда скумекал, что вы – это вы, даже дрожь прошла по позвоночнику. Испугался, представьте себе. А потом понял: мы с вами интеллигентные люди, так что всегда договориться можем. Вы как думаете?

Невидимый собеседник старпома молчал: видимо, он думал сейчас то же, что и я: разухабистый компанейский старпом Вася Митько – самый банальный, самый заурядный шантажист. Ничего себе страсти для респектабельного зверобойного судна! Я даже поежилась.

Не дождавшись ответа, Вася возобновил монолог. Теперь угроза в его голосе уже не была завуалированной, она становилась явной:

– А я, хоть и интеллигентный человек, со стволом не расстаюсь. Пять лет в зверобойной флотилии, приучился, знаете ли. У меня и табельное есть, я его не сдал в свое время… Прав оказался. Времена сами знаете какие. Я его под подушку кладу. Ну, это так, к слову. Меня вам опасаться не стоит, я – могила. Думаю, мы друг другу сможем помочь. И забудем обо всем навсегда. Вам ведь это как никому нужно, при ваших нынешних деньгах и положении, прав я или нет?

И снова визави старпома отделался глухим молчанием.

– Вот и ладушки, считайте, что договорились. А сейчас расходимся, буду рад увидеть вас на ужине, сегодня отличное меню. А если захотите еще воздухом подышать перед сном, водчонки треснуть в неформальной обстановке. – буду рад увидеть вас здесь же, часиков эдак в одиннадцать. Расскажу вам кое-что об охоте. На тюленей. Вы вообще когда-нибудь морского зверя били?.. Двуногих я в расчет не принимаю, хе-хе. Хлопотная, доложу я вам, работенка. Но ничего, Василий Митько всегда рядом будет, подстрахует, если что. И сам подстрахуется. С вами ведь шутки плохи, прав я или нет? Ладно, пойду. И вы не задерживайтесь. Удивительный сегодня вечерок получается. – прямо телевизионные встречи в концертной студии “Останкино” .

И спустя секунду послышались легкие шаги – старпом покинул палубу. Шагов его спутника я так и не услышала, возможно, он остался здесь, переваривать предложение ушлого старпома. Мне тоже необходимо было подумать обо всем том, что так случайно открылось мне в последние десять минут.

Старпом наверняка разговаривал с кем-то из пассажиров, это ясно как божий день. Ничего себе сюрпризики преподносит еще не начавшийся круиз! Один из тринадцати является обладателем какой-то постыдной и, возможно, страшной тайны. И, судя по всему, готов выложить за ее неразглашение кругленькую сумму. За последние пару лет я перевидала достаточно преступлений, пора вырабатывать к ним стойкий иммунитет. В любом случае, не с гонг ввязываться в эту грязную интриг с вымогательством, в конце концов это не мое дело.

На борту “Эскалибура” собраны в некотором роде сливки общества, никто из них не будет глупо рисковать своей карьерой и положением в обществе. Мне безразлично, на сколько опустеет чей-то кошелек, мое дело маленькое, как раз на жалкую тысячу баксов: я отсниму эту чертову охоту на тюленей и забуду о ней навсегда… Кто-то из тринадцати был не очень законопослушен в своем прошлом… Интересно взглянуть ему в лицо, ведь, кроме абсолютно невзрачной реплики “Сколько”, сыдентифицировать которую не представлялось возможным, он ничем не выдал себя. Нужно присмотреться, рядом с кем будет виться старпом сегодня за ужином, и попытаться вычислить этого человека, – просто так, для себя. Подкачать дряхлеющие мышцы психоанализа себе в удовольствие.

Ай да Вася, ай да сукин сын.

Я даже улыбнулась в темноту и только теперь поняла, что почти окоченела на стылой палубе. Несколько минут я вслушивалась в тишину “Эскалибура”, пытаясь уловить малейшее движение в темноте. У меня напрочь отсутствовало обоняние по причине чрезмерного увлечения сигаретами, но все это компенсировалось почти абсолютным слухом.

Ничего подозрительного. Только механическое сердце “Эскалибура” бьется о грудную клетку корпуса. Наконец-то я решилась выйти из своего убежища, подошла к борту и ухватилась за леера ограждения. Холод, пронзивший ладони, сразу же отрезвил меня. И все поставил на свои места. Пора спускаться вниз, на ужин. А чья-то тайна останется здесь стыть на морозе. Быть может, я еще навещу ее. До одиннадцати часов масса времени. Почему-то я была абсолютно уверена, что загадочный собеседник Васи откликнется на его ленивую, почти необязательную просьбу…

Одиннадцать часов. Одиннадцать часов.

Твой круиз начинается с чьей-то тайны, Ева…

…Я столкнулась с Вадиком у самых дверей кают-компании. Он одобрительно посмотрел на меня: не опоздала, теория тридцати девяти минут прочно засела у тебя в мозгу, голубка! Мой же собственный взгляд такой одобрительностью не отличался: непонятно, из каких соображений Вадик прихватил с собой видеокамеру.

– Как прогулялась? – спросил он.

– Отлично, – промямлила я, медленно отходя от холода верхней палубы. “Отлично” – не то слово, если учесть подслушанный мною разговор.

– Тогда вперед, – подбодрил себя и меня Вадик и толкнул дверь.

…Почти все пассажиры, за исключением нескольких человек, были в сборе. Первым, кого я увидела, оказался тот самый матрос, который принес нам конверт. Я улыбнулась ему как старому знакомому, и он ответил мне такой же вежливой улыбкой.

– Столик номер три, – сказал Вадик матросу, и тот проводил нас, продолжая улыбаться. За ним уже сидели банкир и его тринадцатилетняя дочь, Карпик. На шее Карпика болтались наушники от плеера.

– Добрый вечер, – приветливо сказала я, перенося свою улыбку с матроса на девочку.

– Добрый вечер, – ответил банкир, вертя в крупных пальцах накрахмаленную салфетку. На нас он даже не взглянул.

– Судя по всему, мы будем соседями – Молчать было совсем уж глупо, во всяком случае неудобно, и я попыталась навести мосты. – Меня зовут Ева.

Банкир никак на это не отреагировал, а девочка иронически посмотрела на меня. Это был такой взрослый взгляд, что я внутренне подобралась.

– Женщины не должны представляться первыми, – назидательно сказала она, – разве вы не знаете правил этикета?

– Лара! – мягко попенял банкир, обращаясь к дочери. – Я же просил тебя…

– Ничего, ничего. Она права. – Я заступилась за Карпика, которая совершенно беспардонно рассматривала меня и оператора.

– Не очень-то вы похожи на Еву, – наконец сказала она.

– Вот как? – Я даже сразу не нашлась, что ответить, во всяком случае, соседство с такой непосредственной девочкой обещает множество сюрпризов. Самыми безобидными из которых могут быть сахар в рагу и соль в шерри-бренди. – А на кого же я тогда похожа?

– Еще не придумала. Но, если придумаю, обязательно вам скажу. А это мой папа, и вы ему не очень понравились, я сразу это поняла.

– Лариса! – уже строже сказал отец и даже легонько пристукнул кулаком по столу. – Прекрати немедленно. Простите ее, ради бога… Ева, кажется, так?

– Да. – Приглушенный тон всепрощающей светской львицы давался мне с трудом, больше всего мне хотелось ухватить девчонку за маленькое розовое ухо. – А это Вадим, наш оператор. Мы будем снимать весь круиз. Что-то вроде рекламного ролика.

– Очень приятно. Валерий Адамович Сокольников, – запоздало отрекомендовался банкир. – А это моя дочь, Лариса.

– Не очень-то ты похожа на Ларису, – сказала я девчонке, испытывая чувство легкого торжества от возможности вернуть ей ее же хамоватую реплику.

– Я знаю, – отрезала она и чуть приподняла нижнюю губу, на секунду прикрыв ею верхнюю. И я поняла, почему отец называет ее Карпиком: с приподнятой нижней губой она действительно стала похожа на рыбку. Не очень симпатичную, нужно сказать.

Мужчины, чтобы хоть чем-то занять себя, принялись обсуждать достоинства профессиональных камер вообще и видеокамеры Вадима в частности, а мы с Карликом не отводили взгляда друг от друга. Пройдет еще пара-тройка лет, и ты будешь страдать от собственной внешности, сладко думала я, и даже миллионы отца тебе не помогут. Слишком большой лоб, слишком маленькие глаза, – даже их цвет определить невозможно, – слишком узкие, слишком взрослые губы – никакой детской припухлости. Да и тонкие волосы тускловаты, что всегда унизительно для женщины. Для будущей женщины. Но, странное дело, чем дольше я рассматривала Карпика, тем больше мне хотелось на нее смотреть, – не так часто в природе встречается такая воинственная, такая безоглядная некрасивость. В ее возрасте я тоже была некрасивой, я была некрасивой и когда повзрослела, но моя некрасивость была ничем не примечательной Карпик – совсем другое дело. Эта проклятая девчонка смотрит на мир с вызовом и никогда первой не отведет взгляда. И я сдалась, я признала себя побежденной и опустила глаза. К счастью, моя капитуляция совпала с фаршированной телячьей грудинкой – первым, поданным на стол блюдом торжественного ужина. Его разносили два матроса, по совместительству, видимо, исполняющие роль стюардов; одного из них, своего старого знакомца со сногсшибательным подбородком, я посчитала отличным гарниром к грудинке. “Приятного аппетита”, – шепнул он всем нам сразу и отправился обслуживать другие столики.

Всего столиков было пять, по четыре человека за каждым, следовательно, ужин в кают-компании был рассчитан на двадцать человек: пятнадцать пассажиров и пять членов команды, составляющих сливки экипажа: старпом Вася, капитан “Эскалибура”, два первых его помощника и старший механик. Два помощника капитана показались мне маловыразительными, зато капитан имел внешность морского волка и вполне мог исполнить одну из ролей в оперетте Дунаевского “Вольный ветер”. Соответствующую либретто, конечно: хорошо вычесанная седая борода, волнами наступающая на бронзовую от зимнего загара кожу. Мохнатые брови, глубоко посаженные глаза, крупный нос – ничего неожиданного в этом лице тебя не ждет. Музыка, звучащая в кают-компании, никак не вязалась с капитаном, – легкие фортепианные аккорды, более соответствующие Малому залу Консерватории.

Я сразу же нашла глазами старпома. У него было совершенно безмятежное лицо, ничего общего не имеющее с недавним разговором на палубе Черт возьми, он отнюдь не выглядел шантажистом: в любом театре ему светило бы только амплуа простака, не больше. Старпом сидел за столиком с губернатором одной из северо-западных областей (вчера губернатор представился нам с Вадимом как Николай Иванович), непосредственной швейцаркой и ее спутником – русопятым парнем, который владел сетью шоколадных фабрик где-то в средней полосе России. Имени швейцарки я еще не знала, а своего спутника она мило звала по-французски – Андре. Очень характерное для франкоязычных кантонов имя.

Андрей, стало быть.

– Господи, что за тягомотина? Кусок в горло не лезет, – выразил свое неодобрение музыкальному вкусу капитана Вадик Лебедев.

– Это Шопен, – надменно сказала Карпик. – Анданте Спианато и Большой блестящий полонез. Исполняет Владимир Горовиц. Вам правда не нравится?

Вадик моментально покраснел и уткнулся в тарелку с салатом. Я пнула ногу Вадика под столом, – так-то, продвинутый интеллектуал, с этой девчонкой нужно держать ухо востро, иначе попадешь в пикантную ситуацию Вадик пнул меня под столом не менее сильно, – не твое дело, сам знаю, как эту тринадцатилетнюю тварь окоротить.

– Шопен – не мой композитор, деточка.

– А ваш, наверное, Аркадий Укупник, – высказала предположение маленькая бестия.

Вадик хмыкнул и воззрился на отца Карпика, как бы ища у него поддержки. Помощь не замедлила прийти.

– Сколько раз я говорил тебе, Лара, не разговаривай так со взрослыми. Ты не у себя в интернате. – Как строгий отец Валерий Адамович был выше всякой похвалы.

– Хорошо, папа. Пожалуйста, папа, – кротко сказала девочка, откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.

– Ешь, смотри сколько всего. И все очень вкусное.

– Спасибо, я не голодна. Может быть, чуть попозже. От десерта я не откажусь, если он будет, – и Карпик демонстративно натянула наушники. И даже прикрыла глаза от удовольствия.

– Забавная у вас девочка, – сказала я банкиру.

– Да уж, – поддержал меня Вадик, посрамленный незнанием творчества Шопена.

– Простите ее, ради бога, – тихо ответил банкир. – Это я во всем виноват, совсем нет времени заниматься ребенком. Я ведь один ее воспитываю, ее мама умерла десять лет назад. Мы впервые проводим так много времени вместе. Впервые. У вас есть дети?

– Двое мальчишек. – Вадик самодовольно улыбнулся. – Близнецы.

– Вам легче… – Банкир понизил голос. – Лара несколько лет училась в Англии. Я думал… Я хотел дать ей хорошее образование, ее мать всегда об этом мечтала. Но Лара не захотела там оставаться, сказала, что ей скучно и англичане ей не нравятся.

– Они и сейчас мне не нравятся. – Карпик сказала это так громко, что все мы вздрогнули. – А вообще, папа, совершенно необязательно рассказывать обо мне первым встречным.

Валерий Адамович вспыхнул. Слишком раним и совершенно не справляется со своей дочерью, констатировала я. Интересно, как при таком деликатном характере он подчиняет себе банковские структуры?..

– Думаю, мы не первые встречные. – Я постаралась быть рассудительной. – Мы теперь соседи по столику и в ближайшие две недели будем часто встречаться. Возможно, даже подружимся. Ты не против?

– Папа, положи мне салат, пожалуйста. – Карпик пропустила мою тираду мимо ушей.

Банкир исполнил просьбу дочери, и последующие несколько минут все были заняты едой. А я с любопытством рассматривала, остальных гостей кают-компании.

За столиком, рядом с музыкальным центром, восседали два полукриминальных типа: их внешность, как никакая другая, подходила для стенда “Их разыскивает милиция”. Или для подслушанного мною разговора.

Оба братка приехали вчера днем и привезли с собой целый арсенал для охоты на тюленей. Этот арсенал вполне мог составить счастье небольшой преступной группировки. Их одиозную компанию слегка разбавили юный нападающий НХЛ Виктор Мещеряков, прозванный “московской торпедой”, и Арсен Лаккай, лидер одной из крохотных столичных партий либерального толка. Несколько раз Лаккай появлялся на телеэкране в заседаниях “Пресс-клуба” и успел зарекомендовать себя как ярый сторонник либеральных реформ в стране. Его вполне прозападная благообразная физиономия и поджарая фигура удачно контрастировали с отяжелевшими тушами демократов первой и второй волны, – может быть, именно по этой причине партия Лаккая в последнее время набирала очки у вузовской профессуры, менеджеров компьютерных фирм и заведующих библиотечными коллекторами.

Но самым интересным представлялся мне последний, еще не полностью укомплектованный столик. Пустующее до сих пор место наверняка принадлежало Клио, которая даже не подумала появиться вовремя. Я представила, как все тот же роскошный морячок принес ей поднос с конвертом и настоятельно попросил не опаздывать, – и даже почувствовала легкий укол ревности: чертова кукла Клио вполне может закрутить роман с этим морячком, она может закрутить роман с кем угодно. С любым из трех своих соседей по столу, импозантные мужчины, ничего не скажешь. Они приехали на “Эскалибур” ночью, и я еще ни разу не видела их. Двое были явно знакомы и тихонько переговаривались: один из них был постарше, он стойко держался в районе пятидесяти пяти, возрасте самом подходящем для солидного мужчины. Если бы не безвольный рот, его даже можно было назвать красивым: грива седых волос, ухоженные баки и аккуратно подстриженные усы. Его спутник выглядел совсем мальчишкой, типичный азиат из хорошей семьи и с хорошей родословной. Я так засмотрелась на него, что даже не заметила, как нам сменили блюда. Такую красоту можно показывать за деньги, чтобы сколотить себе капиталец на безбедную старость. Я первая внесу аванс – уж очень хороши летящие брови и большие миндалевидные глаза. И оливковая кожа, и твердо очерченные губы. И маленькая, почти женская, родинка на щеке. Но вместе с тем в молодом человеке было нечто глубоко порочное, как будто что-то подтачивало изнутри и темные, уставшие от поцелуев губы, и миндалевидные глаза.

В конце концов, абсолютная красота всегда порочна, сказала я сама себе, успокоилась и перевела взгляд на третьего за столиком – вот тот самый ландшафт, на котором может отдохнуть глаз неизбалованного жителя городской окраины: толстый, добродушный, абсолютно лысый человек с самой незатейливой, но располагающей внешностью. Отсутствие волос на голове полностью компенсировала окладистая борода попа-расстриги. Такой внешностью обладают адвокаты, агенты по продаже недвижимости и врачи-гинекологи. В любом случае, этот толстый поп-расстрига довольно состоятельный человек, иначе никогда не оказался бы на борту “Эскалибура”.

…Клио явилась только к кофе – она могла себе это позволить. Она и хотела этого, теперь все взоры в кают-компании были устремлены на нее. А порочный азиат даже вскочил со своего места и отодвинул стул. Клио поблагодарила его царственным кивком головы и так же царственно села. Парад-алле, ничего не скажешь, мегазвезда в условиях, приближенных к боевым. Даже ее изящно подбритый затылок жил своей жизнью и напропалую кокетничал со всей кают-компанией. Ни у кого столь позднее появление нагловатой пассажирки не вызвало возмущения: ни у кого, кроме капитана и седого спутника азиата, которые состроили одинаково унылые физиономии. Сдержанная ярость капитана была мне понятна (“Дисциплина – его культ”, сказал нам с Вадиком роскошный морячок), ну а насчет реакции хорошо воспитанного седого господина… Должно быть, его отношение к красавцу-азиату несколько сложнее, чем может показаться на первый взгляд.

Присутствие Клио почему-то раздражало меня, и я вздохнула с облегчением, когда ужин закончился и капитан пригласил всех в бильярдную. Для более близкого знакомства, так сказать. Голос у капитана был таким же впечатляющим, как и внешность, он соответствовал всем самым дерзким представлениям любителей Джека Лондона.

Первой в бильярдную отправилась Клио. Ее сопровождал почетный эскорт из двух братков и до сих пор не окольцованной “московской торпеды” Виктора Мещерякова. Карпик, вяло ковырявшаяся в тарелке с творожным пудингом (“Специально от нашего кока вашей девочке”, – сказал роскошный морячок), проводила певицу равнодушным взглядом.

– Beast, – тихо сказала она себе под нос, комментируя уход Клио. – Fuck You!

"Сука, мать твою”, – машинально перевела я: мой скромный, взращенный на синхронных переводах фильмов Квентина Тарантино английский вполне позволял это сделать. Надо же, какой выброс эмоций, ничего другого от малолетней любительницы Анданте Спианато и ожидать не приходится. Должно быть, Карпик не зря куковала в благословенной Англии, кое-чему она там все-таки научилась. Если так будет продолжаться и дальше, то за две недели можно будет услышать от нее и весь остальной скудный набор английских ругательств.

– Знаешь, девочка. – Я поставила локти на стол и нагнулась к Карпику. – Не стоит прибегать к английскому. По-русски это звучит более выразительно. Поверь мне.

– Вы всегда подслушиваете, о чем говорят другие? – Мое замечание нисколько не смутило девчонку.

– Иногда. Иногда я даже могу подслушать, о чем они думают.

– Ну, и о чем я сейчас думаю? – со жгучим интересом спросила она.

Здесь мы с Карликом оказались невольными сообщницами, – Клио так же активно не нравилась ей, как и мне. Я была лет на восемь старше Клио, Карпик – на те же восемь лет моложе. Но у нас с ней не было никаких шансов, никаких. Маленькая некрасивая хромоножка и взрослая седая женщина, почти полностью утратившая былую красоту и навсегда махнувшая на себя рукой.

– О чем ты думаешь? Об этой суке-певичке, подумаешь, стриженый череп, сплошное издевательство над здравым смыслом. Дать бы ей пинка под зад, меньше бы выпендривалась, – с наслаждением сказала я, озвучивая свои собственные мысли.

– А вот и не правда. Ты ошиблась. – Я не оправдала ее ожиданий, и Карпик сочла возможным перейти на снисходительное “ты”.

– Да? – Я была искренне удивлена.

– Я думала об этих гомиках.

– Я даже опешила от подобного заявления. Но, взяв себя в руки, вежливо спросила – Каких гомиках? Что ты имеешь в виду?

– Эти двое. Молодой парень и тот, седой. Седой его содержит, видела, как он на него смотрел? Даже мой папа так на меня никогда не смотрит, а папа меня очень любит. Правда любит, – с вызовом сказала Карпик. – И все для меня делает. Только он много работает… Пойдем, Ева. Можно, я буду звать тебя Евой?

– Да, конечно, – машинально ответила я.

– А ты зови меня Карпиком. Меня так папа зовет.

– Хорошо, Карпик.

Вместе мы покинули кают-компанию. Карпик, чуть подволакивая левую ногу, независимо шла впереди. Я смотрела на ее узкую спину и думала о том, что меня ждет еще не одно открытие, связанное с проницательностью Карпика. А ведь она, пожалуй, права насчет азиата. Ведь именно так выглядят профессиональные альфонсы. Миндалевидные глаза с червоточинкой – их непременный атрибут. Их хорошо подретушированная визитная карточка.

А вообще ужин прошел в теплой и дружественной обстановке, ничего не скажешь.

И кто-то из тринадцати кротких доброжелательных пассажиров поднимется на верхнюю палубу в одиннадцать.

Интересно, кто?..


Виктория ПЛАТОВА КОРАБЛЬ ПРИЗРАКОВ | Корабль призраков | * * *