home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Лазутчики

Двадцатилетний царь встретил его в серой монашеской рясе из тонкого сукна; голову укрывал небольшой остроконечный клобук, четки в руке были деревянные, нанизанные на простую пеньковую нить. Илью бы сюда да Изольда и мордой ткнуть, как настоящие повелители одеваются. А то разрядились как фанфароны при первой возможности, недоросли деревенские!

Андрей кашлянул, подошел, приложил руку к груди, поклонился:

– Прости за дерзость, государь, но гонец передавал, что я нужен тебе срочно и должен поспешать, как только возможно.

– А-а, князь Андрей Васильевич, – дотронулся пальцами до его плеча правитель. – Очень вовремя ты явился, очень. Дозволь познакомить тебя, Петр Ильич, с князем Сакульским. Тем самым, что жизнь мою дважды при покушениях спасал. Однако же более всего известен он тем, что в битве с Сигизмундом у Пскова ручницы огненного боя супротив поляков удачно использовал. Это такие пищальки маленькие, всего с большой палец калибром. Сказывают, городок наскоро, за пару часов, на поле битвы соорудил и весь день осаду в нем супротив многих тысяч выдерживал. Он же для холопов своих оружие дивное придумал – бердышом называется. Столь ловко ратники в сече им пользуются, что ныне уж многие бояре и князья для холопов своих точно такие же топоры большие сковали. И ты знакомься, княже. Это воевода мой, один из лучших. Князь Шаховской.

– Князь Шаховской? – вздрогнул Зверев. – Воевода путивльский?

– Он самый, – кивнул ему облаченный в тяжелую московскую шубу воин. – И я о тебе, молодец, наслышан, наслышан…

Молодой человек внимательно вгляделся в рогатого владельца Людмилы, о котором до сего дня мало что знал. Ростом князь ему почти не уступал. Вытянутое лицо с глубокими морщинами на щеках и под светло-голубыми глазами, острый крючковатый нос, длинная, на полметра, узкая борода. Стариком Петр Ильич явно не выглядел. Может, и был – но не выглядел. Есть такие люди, что с годами только матереют, крепче и выносливей становятся. Из-под высокой бобровой папахи выбивались седые пряди – похоже, князь тоже носил о ком-то траур.

– Мне про тебя, Петр Ильич, мой друг много рассказывал, князь Михайло Воротынский, – на всякий случай уточнил Андрей.

– А до меня всякими сторонами слухи доходят, – негромко ответил князь Шаховской.

– Надеюсь, хорошие? – попытался пошутить Зверев.

– Не очень, – холодно ответил воевода.

– Петр Ильич сказывал, – громко передал Иоанн, – что рубежи наши южные османы тревожить начали. Не случалось такого ранее. Доходили шайки немногие, но токмо грабежа ради. Но после того, как в Москве молебен случился, на коем люди русские к войне с Казанью призвали, султан за своего союзника обеспокоился и наместнику в Крыму указал царство Московское на прочность проверить.

– Мы же начали войну с Казанским ханством, государь!

– Я тебя не попрекаю, Андрей Васильевич, – взмахнул четками Иоанн. – Лишь указываю, как деяния непродуманные в деле государственном до напастей ненужных доводят. Кабы не случилось того молебна, то, глядишь, и султан бы не волновался, в делах наших не мешал. Ты тут нашумел, а расплачиваться воеводе путивльскому и его людям приходится. Да и войны у нас с Казанью нет, рази не знаешь? – неожиданно перешел на громкую речь правитель. – Сходили мы по весне, пугнули, дабы они норов свой пригасили да обратно без стычек и возвернулись. Может, не так нагло на земли наши наскакивать станут, душегубов своих уймут!

От такого заявления князь Сакульский просто опешил. Давно ли царь клялся, что не допустит более крови людей русских, слез вдовьих, страданий детских. Что оборонит от рабства подданных своих, что волю Господа Бога исполнит в точности и Казань права на разбой лишит. И вот нате вам – опять на попятную!

– Что до тебя, князь Петр Ильич, то не будет тебе покоя. Ты у меня один из лучших, из самых опытных. Тебе, как себе, верю. Кому еще могу без опаски рубежи южные доверить? Отдохни, князь, с женой помилуйся, удел свой навести. Коли просьбы ко мне есть – так говори без утайки, все исполню. Ну а потом, Петр Ильич, в седло поднимайся и в Путивль, в Путивль. Там твое место. Князь же Сакульский в другую сторону поскачет.

– Благодарю за слова добрые, государь. – Шаховской стукнул посохом об пол и склонил голову. – Воля твоя для меня – Божья воля. Служить останусь, покуда силы есть. Ныне дозволь удалиться.

– Ступай, князь. Да пребудет с тобой Божья воля. Тебе же, Андрей Васильевич, у меня отдельное поручение будет. – Иоанн Васильевич вскинул руку к плечу, принялся торопливо перебирать четки. Потом повернулся, пошел к дверце за изразцовой печью. – Слышал, князь? Вот-вот супруга моя, Настенька ненаглядная, разродится. Я мыслю, сын это будет. Должен быть сын! Как же государю без сына? А ты как считаешь?

– Безусловно должен быть сын! [14]

– Много ты мне советов давал. Умных и толковых. Жаль, запомнить я все не смог.

– Какие?

– Многие. – Иоанн понизил голос и сократил шаг.

– Про сына?

– Слева от нас внешняя стена дворца в одно бревно толщиной, а справа, за такой же стенкой – моя личная комната. Мыслю, здесь единственное место во всем Кремле, где нас точно никто не услышит. – Государь отворил окно, выглянул наружу, глубоко вдохнул: – В Александровскую слободу ехать надобно. Душно тут больно. Знойное лето выдалось, знойное… Если уж после молебна султан встревожился, то после вестей о возможной войне как бы и вовсе рати на нас не двинул. Москве войны на две стороны не вынести. А ведь еще и ляхи напасть способны, коли слабость учуят. Да-а… Посему о деле, что тебе поручаю, никто прослышать не должен.

– Клянусь, государь. Никому не звука.

– Да-а, долгой войны допускать нельзя, князь, нельзя. Обязательно османы за союзника вступятся, нашего усиления не допустят. Так победить надобно, чтобы и понять они ничего не успели. Оттого про тебя и вспомнил, Андрей Васильевич, к опытным да старым воеводам обращаться не стал. Много ты странного и незнакомого сказывал. Я ведь не забыл, княже, и мимо ушей не пропустил. Ты ведь долго меня учил, как скоростью супротив скорости воевать, как удары выверенные наносить, как готовиться долго, да воевать стремительно. Да-а, много и долго ты сказывал, княже, всякого да разного… – Иоанн на минуту замолчал. Потом решительно закрыл окно: – Вот я и решил. Коли ты такой умный и знающий, и так страстно к войне с Казанью призывал, то тебе это дело и воплощать. Поезжай, готовься. Чтобы было все по словам твоим. Основательнее, нежели в крепости, и стремительнее, нежели в кочевье. Ты придумал – с тебя и спрос.

– Слушаю, государь, – склонил голову Зверев.

– Подожди! Сделал я по слову твоему опричную тысячу, в коей все бояре меж собой равны, роды не считают и токмо моему слову внемлют. Каковы они в деле окажутся, пока не ведаю, однако же странен мне средь них один сотник. Тесть мой, Иван Кошкин, все за него беспокоился, а под руку ему самых знатных князей в простые ратники свел. Боярин Выродков Иван Григорьевич. Может, слыхал? С тестем я спорить не стал, но вот боярина этого не знаю. Ты вот что. С собой его возьми. Прояснишь в деле, достоин ли звания высокого, опосля мнение свое выскажешь. Ибо, коли до сечи дойдет, способности его проверять будет поздно. Пока в честности его не уверишься, о сути поручения своего не говори. Все ли тебе понятно, Андрей Васильевич?

– Кампанию военную против Казанского ханства подготовить. Чтобы они даже мяукнуть не успели, как мы их разобьем в мелкие брызги!

– Забавно сказываешь, Андрей Васильевич, – улыбнулся правитель. – Но верно. Зайдешь в казенный приказ, я тебе на хлопоты и подготовку к походу казанскому пять сотен гривен золотом приготовить велел. Ступай! Сделай так, чтобы моя первая война превзошла славою войны Великого Александра.

– Слушаю и повинуюсь, государь… – поклонился Зверев и развернулся к выходу.

«Пятьсот гривен, – щелкнуло в его голове. – Вовремя».

Разумеется, приказ государя следовало выполнять немедленно. Однако понятие «немедленно» – оно ведь растяжимое. Особенно здесь, в шестнадцатом веке.

Даже «сорвавшись с места» после прибытия гонца, Андрей отчалил только на следующее утро. Потому как сперва следовало созвать холопов, пусть и предполагалось их всего двое, Илья да Изольд – Пахома Зверев попытался оставить с молодыми холопами, ратному делу учить. Потом выяснилось, что и команда ушкуя по разным деревням отдыхает, потом взбунтовался дядька, не пожелавший оставить воспитанника без присмотра. Не хватило припасов на корабле… Затем – десять дней пути. Попутного ветра не было, течение встречное. Потом еще день задержки в Великих Луках – нужно было снарядить пополнение. Чтобы новобранцы продолжали обучение – да и просто для солидности, – четыре десятка крепких ребят князь забрал с собой. В усадьбе Лисьиных для них собрали лошадей, открыли кладовые и выдали каждому но новенькому бердышу. После этого был долгий конный поход в столицу. Без заводных больше шестидесяти километров в день скакать не получалось.

В общем, «мчался» князь Сакульский к своему повелителю аж двадцать два дня! Это не самолетом из Парижа в Квебек перемахнуть. И ничего, в лености никто не попрекнул. Так что пару дней задержки Андрей, как он полагал, мог себе позволить. Не для баловства: заказать холопам броню и купить поддоспешники, наладить упряжь (а то некоторые «воины» вообще на тряпках скакали и веревками правили), приготовить торбы, сумки, припасы. Предупредить боярина Выродкова, чтобы тоже собирался и… И написать письмо Людмиле. К своей любимой Андрей не пошел – и так понятно, что муж дома. Но записку с Ксенией передал.

Из-за всех этих хлопот выехал он из Москвы только в день Михея-тиховея [15] – когда, как известно, ветра с осенью перекликаются. Какая погода на Михея – такой осени и быть. Но время было потеряно не зря. Молодые ребята, записавшиеся в холопы всего месяц назад, выглядели – не узнать! Все в новеньких седлах, в широкоплечих войлочных поддоспешниках, в стеганых подшлемниках, в плотных шерстяных епанчах, снизу подбитых беличьим мехом. Князь хотел бы еще и одного покроя, одного цвета купить одежду – но четыре десятка одинаковых плащей в торговых рядах выбрать не удалось. Так что скакали всадники кто с красными, кто с зелеными, кто с синими крыльями за спиной. Зато у каждого через плечо был перекинут сверкающий бердыш – причем владеть им пареньки уже умели. Пахом старался, дрессировал новобранцев каждую свободную минуту да еще Илью с Изей на помощь привлекал. Увы, сабель на их поясах не имелось – только ножи и косари. Тратить царскую казну столь щедро Зверев не рискнул. И так почти двадцать гривен ушло. По той же причине не стал покупать и заводных коней – дорого. Все же не на смотр его вызвали и не в ратный поход отправили. Так, попутешествовать, посмотреть. Одно слово – турист.

С боярином Выродковым шли всего три холопа, зато с заводными. Без бердышей – но с саблями, щитами, луками и с тяжелой броней в чересседельных сумках. Сам Иван Григорьевич отправился налегке – в атласных сиреневых шароварах, такой же рубахе; сабля тонула в широком, хитро намотанном кушаке, на голове сидела настоящая турецкая чалма из длинной хлопковой ленты.

– Это ты у османов к нарядам таким пристрастился? – поинтересовался Зверев, пристроившись к своему протеже у левого стремени. – Не отвыкнуть?

– Ты даже не представляешь, Андрей Васильевич, сколь мудро и сказочно удобно продумана жизнь на сарацинском востоке! – Почуяв возможность поговорить о своей любимой теме, боярин Выродков завелся с пол-оборота. – Ты думаешь, это просто шапка, как у нас, в полугреческой Руси? Нет, это невероятно практичная штука. Во первую статью, это головной убор. И от холода спасет, и от жары, и от ветра, и от дождя. Но ведь это не все! Она выручит тебя при многих иных бедах. Вот представь: сидишь ты, ведешь приятную беседу, пьешь кофе из маленьких чашечек. А зной вокруг столь силен, что свечи на солнце плавятся и лужами на песок стекают. И что делают мудрые арабы? Они хвостик у этой чалмы распускают, да в кувшин с водой кладут. Тряпица намокает, остывает – и вот ты сидишь, округ жара, а тебе прохладно и хорошо! Вот оно как! Коли верблюда надобно привязать – распустил ее, скрутил, вот тебе и веревка в полторы сажени. Забраться или спуститься где – она тебя выдержит. Холод ужасающий – так ты ее перемотай, уши и лицо закрой, вот и тепло. Буря нагрянет – тоже в чалму замотаться можно. Да и сабельный удар она вынести может, коли не сильный будет, случайный. Вот какая это вещь! У нас же, на Руси, все как встарь. На лето одна шапка, на зиму другая, от комаров третья, от дождя четвертая. Рази это хорошо?

– Тряпке жизнь не доверю, – покачал головой Андрей. – По мне лучше кованый шишак.

– Это ты не прав, княже. Оно ведь, каждому доспеху свое место. От глянь на меня. Как мыслишь, в броне я али нет?

– Нет, конечно.

– А вот не угадал! Хоть и не в кирасе, а так просто меня не сразишь. Видишь, кушак какой? Он мне весь живот от бедер до ребер закрыл. Ты его так легко не прорубишь, постараться надобно. Ан здесь, спереди, и сабля, и ножи спрятаны. Они и под рукой, коли нужны, и от удара спереди оборонят. Косаря стального и саблей не прорубишь, и стрелой не проткнешь. Так, Андрей Васильевич, янычары османские снаряжаются. Тоже зело мудрое изобретение тамошних султанов! Сие есть гвардия, равной которой во всем свете не сыскать! Османы их не нанимают и в ополчение не зовут. Османы их покупают, представляешь! Выбирают самых крепких и смышленых мальчиков на рынках рабских: А потом учить начинают. Отваге учить, верности, умению ратному. Всему. И вырастают из мальчишек воины столь могучие, что каждый из них пяти кавалеров немецких стоит! [16] Что ни говори, османы хоть и басурмане безбожные по вере, но мудрость в них вековая ощутима. Знаешь ли ты, княже, что по древнему обычаю каждый из знатных османов мирскому ремеслу обучается? Сделано сие, чтобы в тяжкую годину знатный эмир своими руками семью прокормить мог, не дал детям с голоду умереть, не дал роду прерваться. Ты его разорить можешь, без гроша оставить – а он все едино не пропадет! И сие понимание в знатном человеке с детства закладывается…

Лошади шли спокойным походным шагом, одолевая километров шесть-семь в час, шестьдесят-семьдесят за день. От Москвы вдоль Клязьмы к Владимиру, от Владимира к Нижнему Новгороду, от Нижнего – вниз, вдоль Волги. На одиннадцатый день пути они остановились на берегу Суры – естественной границы, отделявшей Московское княжество от Казанского ханства. И только здесь, глянув вперед, за реку, боярин Выродков наконец-то спросил:

– Куда мы путь держим, Андрей Васильевич? За какой нуждой государь нас в эти земли послал?

– Надо ли знать тебе это, Иван Григорьевич? – покачал головой Зверев. – Столько я от тебя слов преданных об Османской империи услышал, что и не знаю теперь. Дело ведь намерен делать русское, а не турецкое. Османам от него, боюсь, тоскливо станет. Испорчу я своим делом их жизнь лет этак на четыреста вперед.

– Не так-то просто султанам в их деле помеху создать! – немедленно откликнулся Выродков. – Планы их, кто бы на троне кого ни сменял, неизменными остаются. Поперва принести веру басурманскую на земли Европы, а опосля и во всем прочем мире свой закон установить! И планы свои век за веком они успешно претворяют. Чего там говорить, коли да самой столицы фрягов дойти ныне сумели, Вену в осаде держат. Еще лет десять, двадцать – и дойдут они до самой Каталонии и с севера земли, недавно у них схизматиками отвоеванные, в лоно прежнее вернут…

Андрей повернул голову к боярину, усмехнулся, и тот моментально осекся, замолчал.

– Сказывай, сказывай, Иван Григорьевич, – разрешил князь. – Мне интересно.

– Ты знаешь, зачем я в басурманские земли отправился, Андрей Васильевич? – вздохнув, тихо спросил боярин.

– Откуда же мне знать?

– Уверен я был, княже, что вскорости война у нас с османами начнется. Война смертная. После которой, может статься, и корня русского не останется. Потому в путь и пустился, что ворога получше узнать хотел. Чтобы секреты его выведать, планы, хитрости. Коли заранее все это узнать, то в войне грядущей нам хоть немного, да легче будет. Подготовиться успеем, свои хитрости создать. За три года столько я проведать успел, что ныне из меня сие и выплескивает. Поделиться хочу с каждым, кто выслушать готов. А за землю отчую я живот свой положу без колебания. В этом ты, Андрей Васильевич, не сумневайся.

– Типун тебе на язык, Иван Григорьевич. Как бы и вправду не пришлось.

– Да я…

– Не надо, – перебил его Андрей. – Нам не погибнуть надобно, а назад вернуться целыми и невредимыми. Да не с пустыми руками.

– Так что нужно-то, князь? Не томи!

– Для начала просто до Казани доехать. Не шумя, не высовываясь, внимания не привлекая. Войны, как государь наш заметил, меж Москвой и ханством нет. Так что сделать это будет не трудно… Надеюсь.

– Легко, Андрей Васильевич!

– Не стоит татар недооценивать, боярин. Они могут и догадаться, что неладно с нами что-то. Товара нет, людей много. Куда едем, зачем?

– Как куда? К другу моему, эмиру Камай Хусаин-мурзе! В Каффе мы с ним встретились да сдружились, пока корабля попутного до Самсуна ждали. Приглашал он меня к себе, кочевье у него за Нурминой. Всего день пути за Казань будет. И я его к себе звал, да покамест не добрался он до Руси.

– Это верно? Он и вправду твой друг?

– А как же, княже! Столь умного собеседника я несколько месяцев и до того, и после не встречал. Помню, зело тосковал мурза при нашей разлуке. Его рабы токмо кланяться да песни выть умели. Рази с ними не затоскуешь?

– Отлично! – обрадовался Зверев. – Тогда вперед! Ты себя за главного выдавай, а я так, в приятелях поеду. Молчать больше стану да головой крутить.

– Как скажешь, Андрей Васильевич.

– Один вопрос…

– Слушаю, княже.

– Вот ты там был, Иван Григорьевич. Много поездил, много увидал, многое разведал… Как думаешь, когда война Османской империи и Руси нашей начнется?

– Скоро, княже, скоро. За два десятка лет добьют басурмане схизматиков, покорят Европу до самого моря. Порядок наведут, недовольных задавят. Опосля на нас повернутся. Стало быть, лет через тридцать придут. Може, чуть ранее. Тяжело нам тогда придется, Андрей Васильевич, ох, тяжело. Иной раз такой страх разбирает, что о смерти думаю. Коли не доживу до беды этой, не увижу – так и хорошо. Опасный враг эти османы, ох, опасный! Ты знаешь, княже, что они придумали? Пушки, тюфяки эти, каковыми мы крепости обороняем, с собой возить и в поле по ворогу из них стрелять! И по крепостям рыцарским бить! Вот как. А уж пушки, пушки они лить умеют. Видел я в Седдюльбахире, как османы тюфяки супротив кораблей чужих по берегам ставили. – Иван Григорьевич опять оседлал любимого конька, и останавливать его было бесполезно. – Растопили они бронзу не менее шести тысяч пудов в четырех печах да разом в форму вылили. И все у них получалось ладно и складно, никто из двух десятков мастеров ничего не напутал, не забыл, не опоздал. Разом вся бронза в форму залилась, после чего на цельный месяц ее остывать оставили. Как схватился металл, решили его опробовать. Порохом забили, ядро опустили каменное, в половину сажени толщиной да пенькой обмотанное. Как стрельнули – так аж до другого берега моря оно долетело! Вот какие они стволы умеют отливать [17]

Возле Курмышского брода стоял дозор порубежной стражи. Все, как при Звереве: половина холопов спит, половина рыбу ловит, все без брони, у дороги всего четыре ратника с рогатинами.

– Куда путь держим, бояре? – лениво спросил один из оружных воинов, оглядывая собравшуюся на поляне полусотню.

– Друга свого навестить хочу, Хусаин-мурзу, – с готовностью ответил боярин Выродков. – Мыслю, за месяц обернемся.

– Верно ли сие? – засомневался порубежник.

– Сам не видишь? – ответил ему Андрей. – Без обоза идем. Стало быть, ни торговать, ни воевать не собираемся. Коли спросят – скажешь, князь Сакульский проезжал.

Зверев тронул пятками коня и первым пересек Суру.

На татарской стороне дозоров не было. Путники вообще никого не встретили первые пятнадцать верст пути. Впрочем, оно и понятно. Шайки, что шли грабить русских, своих тоже не очень жалели. А уж тем более не жалели чужаков русские сотни, что преследовали захвативших добычу разбойников. Посему чувашские племена, которым принадлежали здешние земли, от опасных мест держались подальше.

К Васильсурску – относительно новой крепости в устье Суры – путники поворачивать не стали, двинулись по дороге, уходящей в леса. Чащобы прерывались лишь изредка, да и то уступая место болотам, от которых радости никто не испытывал. Приятнее холмы переваливать, нежели по торфянику копытами чавкать. Незадолго до сумерек дорога пересекла неглубокую Юнгу, несколько верст тянулась рядом с ней, потом отвернула сразу под прямым углом, пересекла могучую дубраву и уперлась в еще более узкую Сундырь. Здесь имелась чья-то старая стоянка: кострища, настеленная для юрт трава, кучка заготовленных, но неиспользованных дров. Переночевали путники без происшествий, утром подкрепились простеньким кулешом из манки с салом и снова поднялись в седло.

Час пути, другой, третий… Дорога тянулась сквозь леса, переваливала холмы, просачивалась через болота, перебиралась через речушки, и – ничего. Можно было подумать, что путники пересекают мертвую безлюдную пустыню.

Обедать, как обычно, остановились где-то в час пополудни, выбрав местечко на прогалине между высокими холмами возле весело журчащего по песчаному руслу ручейка. Холопы занялись лошадьми, боярин, разбираясь в сумках, наконец-то умолк, и Андрей отошел к Пахому:

– Чего-то дорога мертвая, не заметил? Ни деревни, ни постоялого двора. Да и Волги не видать. Я надеялся, к реке мы рано или поздно выйдем.

– Дык, княже, этот тракт к Волге сроду не выходил! Мы по нему завсегда на Казань ходили и никогда ее не видели. Ручейков много, воды хватает.

– Что значит «завсегда ходили»? – не понял князь.

– Ну в походы великокняжеские супротив басурман. Рабов от доли смертной освобождать, нехристей бить и пугать, дабы Русь не трогали. Полки завсегда двумя рукавами шли. Половина по Волге, половина тут, по лесам. Аккурат по этой дороге. Под Казанью сходились да осаду делали. С Василий Ярославичем мы через лес два раза ходили да по реке единожды. Ну и с тобой, Андрей Васильевич, тоже по Волге раз прогулялись.

– Вот оно что…

Само собой, жить на дороге, по которой регулярно таскаются многотысячные враждебные полки, никому не хотелось. Такое только в хорошей, прочной крепости возможно. Но ближайшая крепость отсюда – это Казань.

– Пахом, до столицы татарской еще далеко?

– Дней семь-восемь, коли не задержимся.

– Верст двести? – прикинул на глазок князь.

– Где-то так.

– Странно, что дорога никак не прикрыта. А ну мы на них неожиданно нападем? Война начнется?

– Вестимо, есть дозоры ханские у дороги. Токмо они тоже понапрасну не кажутся. Коли порубежники наши за кем погонятся, они ведь смотреть не станут, дикий ты татарин али ханский. Всех посекут. Дозорам воевать ни к чему. Им заметить токмо надобно да весточку прислать. Весть же не токмо гонец, но и простой голубь донести может. Ну а что до мыта подорожного, так купцы по дорогам не ползают, они по воде плывут. Там серебро с людей торговых и сбирают. Ан и то не здесь – возле Казани. Опять же, кто летом воюет? Рек округ тьма, мостов не настроишься, дороги узкие, по жаре броня тяжела, припасы тухнут, людей лихоманка косит. То ли дело зимой. Все реки в дороги ровные превращаются, убоину хоть свежую, хоть соленую без опаски возить можно, в доспехах тепло и удобно, моры не случаются. Не, летом татарам и вовсе нечего бояться.

– Нечего, говоришь, бояться? Это хорошо. Удобно. До Волги отсюда далеко?

– Мыслю, верст десять получится… Обмануть боюсь, княже. Кто же их тут мерил, версты сии?

– А до Казани еще семь дней пути? Ладно, подождем.

Еще шесть суток отряд двигался походным маршем куда-то в направлении юго-востока, так и не встретив на своем пути никого из местных жителей. И только на седьмое утро шедший первым князь Сакульский неожиданно для всех отвернул влево на нехоженую дорогу, что заросла подорожником и ромашкой, но все еще угадывалась по просеке в лесном массиве.

– Ты куда, княже? – окликнул его боярин.

– Коли видна, значит пользуются, Иван Григорьевич, – отозвался Зверев. – Поехали, я на Волгу глянуть хочу.

– Да тут до нее, может статься, верст сорок!

– Значит, к вечеру выйдем.

– Этак до Казани еще седмицу добираться придется, – недовольно буркнул Выродков, поворачивая следом.

Княжеская полусотня медленно втягивалась на тропу, пусть и не избалованную вниманием, но достаточно широкую, чтобы по ней проехала запряженная парой лошадей телега. Андрей пригнулся, чтобы не врезаться головой в дубовый сук – да так и не разогнулся почти полторы версты. Растущие поперек дороги ветки постоянно шуршали по спине, цеплялись за стягивающий волосы ремешок, дергали за шиворот. Однако через четверть часа все неожиданно изменилось. Тропа как раз перевалила холм, свернула к ручью – и за ним открылась уже просторная луговина. Что интересно – изрядно пощипанная, с травой ниже колена и валяющимися тут и там конскими и овечьими катышками.

– Смотри, Иван Григорьевич! Похоже, с полмесяца назад здесь кого-то пасли. Дикое зверье так чисто поляны не выстригает. Это отара. И держали ее здесь, пока все не сожрала.

– Нам-то что, Андрей Васильевич?

– Так ведь люди, боярин. Расспросить можно, узнать что-нибудь интересное.

– Да я тебе и так все интересное расскажу. На Казань дорога, что позади осталась, ведет. А впереди путей проезжих нет.

– Зато Волга там где-то. За мной! – Зверев перешел на рысь.

Он угадал – уже через три версты тропинка, что вольготно бежала через широкие луга, лишь изредка разделяемые дубовыми и березовыми рощицами, привела путников к поселку черемисов. Четыре землянки примерно три на четыре метра, у которых наружу выпирала только двускатная крыша да короткая глиняная труба; одинокая юрта и каменный очаг перед ней, ныне холодный и пустой. Людей – никого, если не считать улепетывающих со всех ног к лесу двух босоногих мальчишек в полотняных рубахах.

Наверное, если б хорошенько пошарили, то в землянках нашли бы пару «языков», что затаили дыхание, вжавшись где-нибудь под постелью или среди сваленных кучей невыделанных кож, – но разорять деревни, привлекать к себе внимание в планы князя не входило. Посему он пролетел селение, не снижая хода, и продолжил путь все по той же тропе, теперь уже желтой и хорошо натоптанной.

Не прошло и часа, как впереди обнаружилась еще одна деревня – такая же тихая и безлюдная, как предыдущая. Правда, эта выглядела куда солиднее: обнесенные добротными заборами дворы, просторные избы – правда, почему-то без окон [18]; столбы ворот возле каждого жилища заплетены веревками, образующими причудливый узор.

– Прямо макраме какое-то, – пробормотал Зверев, придерживая коня и двигаясь по улице широким походным шагом. – А изрядный городок, Иван Григорьевич! Домов тридцать будет. Если в людях считать, то сотни две народа тут должны обитать. Где же они все? Ого, ты глянь!

Череда «слепых» домов оборвалась, и путники увидели рубленую православную церковь с низкой луковкой, украшенной крестом. Все дружно скинули шапки и перекрестились. От храма начинались еще две улочки, по одной из них рыже-белой стаей гуляли курицы. Где-то недовольно заблеяла коза.

– Андрей Васильевич! Глянь сюда.

– Чего тебе, Илья?

– На небо глянь!

Князь Сакульский оглянулся и увидел позади – там, откуда пришел отряд, – столб сырого черного дыма.

– Вотзар-раза! Пастухи тревогу подняли. Значит, ничегошеньки мы тут не найдем. Все туземцы в схронах лесных попрятались. Ладно, тогда скачем дальше.

Полусотня снова втянулась на тропинку и пошла рысью. Полчаса, час, очередная луговина, белая от разбредшихся по сторонам овец. Тропинка нырнула под кроны высоких ив и выскочила на поляну, пропахшую ароматом копченостей, как деревянный шампур для шашлыка. Шесть землянок, несколько кострищ, длинные веревки, увешанные щуками, лещами и плотвой, перевернутая лодка с пробитым дном.

Воздух взорвался от многоголосого визга, люди заметались – но холопы, вылетая из рощи, тут же сворачивали вправо и влево, отрезая пути к отступлению, и застигнутые врасплох черемисы стали сбиваться к середине поляны. Женщины в остроконечных шапках хватали и испуганно прижимали к себе детей, девки одергивали подолы рубах поверх шаровар, мальчишки шарили по земле руками, их отцы и старшие братья схватились кто за весла, кто за рукояти ножей – но ни один клинок пока не сверкнул.

– Ну слава Богу, – с преувеличенной размашистостью перекрестился Зверев. – Здесь дыма, похоже, не заметили.

Несколько местных тоже торопливо осенили себя знамением. Свои, дескать. Братья во Христе.

Князь проехал немного дальше, спешился у деревьев, ограждающих поляну с северной стороны. За ними, раскинувшись на добрых двести саженей, катила свои волны великая матушка-Волга.

– Добрались, Иван Григорьевич. А ты говорил, сорок верст! Совсем недалече…

– И на что она тебе нужна, княже? По ней на лошадях не поскачешь.

– Мит… Ми… Милостивый боярин! – Один из местных мужиков, вытащив поверх рубахи нательный крест, наконец решился подать голос. Бородатый, лохматый, в простых, сшитых по заднику, сапогах и полотняных шароварах, он был неотличим от обычного рязанского смерда. Ну разве что чешуей рязанцы так лихо не замарываются. – Милостивый боярин, рыбы копченой не купишь? Пеструхи красной ныне утром полный возок заготовили…

– Что еще за «пеструха»? – окинул взглядом поляну Андрей. Никаких повозок на ней не было.

– Дык, в яме еще, – облизнулся мужик. – Не вынимали. – Он обернулся, махнул своим товарищам: – Подсобите!

Он подбежал к рогоже, что, казалось, просто валялась на земле, откинул. Двое парней, поспешивших от землянок, подняли за концы три лежащие на краях черной, дымящейся ямы жердины. На палках густыми гроздями висели хвостами вниз отборные рыбешки – каждая в два локтя длиной. Штук пятьдесят. Похоже, это была обыкновенная форель.

– Два алтына за все, – полез в кошелек князь.

– Благодарствую, милостивец! – обрадовался туземец. – Покорно благодарю!

По поляне прокатился вздох облегчения. Мужчины перестали сжимать рукояти ножей, бросили весла, женщины наконец-то отпустили детей, позволив им разбежаться в стороны.

– Привал! – скомандовал Андрей. – Поешьте горячего, ребята. Отвыкли от свежего в походе. Разбирайте все.

– Примите коней у дорогих гостей! – замахал руками мужик. – Ерш, Копыто, Юра, Виговей, не стойте. Примите, напоите, отведите на траву! Боярин, а с собой взять не хочешь? Судаки у нас есть, белорыбица, язи копченые. Соленые тоже есть. Вяленой рыбы продадим, коли в дальнюю дорогу собрались.

– Пожалуй, что и возьму, – пожал плечами Зверев. – Сумки чересседельные опустели изрядно, а дворов постоялых тут не видно.

– Это верно, – суетливо согласился мужик. – Не строят. Мало у нас путников. Все больше сотни да полусотни. Кто с добычей, кто с саванами едет…

– В Казань мы собирались, – пояснил Андрей, двинувшись к берегу Волги. – Да побоялся я, что заблудились. Свернул. Тут вдоль берега проехать можно?

– Можно, но недалече. Верст двадцать. А там в Аниш упретесь. Широкий он, не перебраться. Здесь не перебраться. А коли дорогой скакать, она к броду выведет.

– А коли переправиться, тогда берегом до Казани дойдем?

– Нет, не дойдете. В десяти верстах за Анишем Свияга в Волгу впадает. Широкая река. Зело широкая. Не перейдете. Правда, от нее до Казани всего двадцать верст останется, и более никаких рек. Так, ручейки малые. Но места, сказывают, там нехорошие. Проклятые…

– Коли проклятые, не пойдем, – легко согласился Андрей. – А до Аниша прогуляемся. Скучно назад по той же дороге идти. От его устья на дорогу вернуться можно?

– А как же! Там дорога не в пример нашей, ухоженная. Стойбище у хана Гиляз-бека там недалече. У него полтораста сабель завсегда под рукой, ему бояться нечего.

– Вот и славно, – пряча улыбку, покачал головой Зверев: без всякой задней мысли черемис рассказал ему столько, что за одну информацию мог истребовать больше, чем взял за свою рыбу. – Выбери мне форель… то есть пеструху повкуснее. Тоже подкрепиться хочу.

Обитатели деревни окончательно успокоились. И если мужики тут же занялись делом: понесли с берега уже рассортированный улов, чтобы поместить его в коптильную яму, полезли в погреб за рыбой, приготовленной накануне, – гостям богатеньким продать, – занялись заготовкой дров, то женщины уже минут через десять оказались принаряженными, как на праздник. Все они без исключения носили штаны, что не мешало им иметь еще и платья с коротким подолом: у всех только белые, но с коричневыми, красными, синими клетчатыми рукавами и нагрудниками. Самым же поразительным были их «буденовки» – остроконечные суконные шапочки разных цветов с бисерными геометрическими узорами, с бубенчиками на макушке и множеством монет, нашитых на верхушке, рядами сбоку и на на ушах. Кто победнее, имел всего один ряд из монет, тянущихся на уровне лба, кто богаче – у тех монеты, наслаиваясь подобно чешуе, закрывали всю голову, спускались вниз и при каждом движении соблазнительно позвякивали, ударяясь друг о друга. Соблазнительно – в том смысле, что хотелось взять красавицу с собой на торг и использовать в качестве кошелька. А ведь такая шапка, небось, и сабельный удар выдержит?

Женщины, прямо в праздничных платьях, наконец-то стали помогать мужьям, разбирая сваленный в лохани свежий улов: лещей – к лещам, сомов – к сомам, мелкую рыбу – к мелкой, среднюю – к средней. Молодые девицы нашли себе какое-то занятие на поляне – и вскоре там и сям уже потянулись беседы между ними и гостями. Андрей ощутил нечто, похожее на азарт: а ну сговорятся? А ну до венчания дойдет? Любовь зла… А жена его холопа – уже его холопка.

Однако затягивать привал до бесконечности было невозможно – и часа через полтора, прихватив еще по четыре рыбки на каждого из своих людей, князь отдал приказ подниматься в седла. Его неполная полусотня двинулась вниз по течению вдоль самого берега реки, и Андрей с явным сожалением бросил взгляд на четырех юных черемисок, что махали вслед холопам с особенным азартом. Не напишут, не приедут, не позвонят… А жаль.

– Суровые нынче времена, – вздохнул он.

– И люди какие глупые, – подхватил боярин Выродков. – Ты видел, Андрей Васильевич? Всего в десяти верстах от них люди в добротных избах живут, с подворьем, со скотиной и храмом Христовым. А эти несчастные в ямах, ровно звери лесные, живут. Рази это дело? Вот арабы, османы, хоть и басурмане неверные, враз бы переняли достойное начинание, сами стали бы так же достойно…

– А я думаю, Иван Григорьевич, что они в той деревне и живут. Землянки у черемисов в выселках. Там, куда они на работу отъезжают. Скот пасти, рыбу ловить, заготавливать… Ну чем они тут занимаются?

– Вестимо, рыбу ловят.

Берег Волги был хоженый, и изрядно. За исключением нескольких подтопленных, заболоченных мест, путники двигались вдоль реки без особого труда. Князь вел отряд широким шагом, и к Анишу они выбрались часа через два. Правда, от Волги при этом пришлось отвернуть – земля словно просела, стала низкой, влажной, тростник завладел всем берегом и поднимался заметно выше всадников. Пришлось отворачивать все дальше и дальше к югу, пока впереди не обнаружилась медлительная и величавая река чуть не в пятьдесят саженей шириной.

– Облом, – натянув поводья, сделал вывод Зверев. – Здесь вместо дельты сплошное болото. Уток, наверное, тьма. На охоту сюда ездить хорошо, а вот для всего остального место явно не годится.

– Загадками ты молвишь, княже, – не понял боярин. – К чему не годится? Чего ты ищешь? Зачем?

– Дорога здесь должна быть. Наезженная. По ней выберемся.

Вдоль Аниша они поскакали навстречу воде. Дороги не нашли, но тропинок хватало вдосталь. Путники спустились с холма, обогнули заросли густых лип – и оказались перед длинной бревенчатой стеной. Где-то совсем рядом ржали кони, смеялись люди, жалобно блеяли овцы, кто-то истошно орал человеческим голосом, пахло жареным мясом, паленой шерстью и человеческим жильем.

– Укрепление, что ли? – не понял Иван Григорьевич.

– Нет, больше на дом похоже…

Андрей глянул влево – там, за зарослями бузины журчала река, – вправо, повернул туда. Впереди был виден край плотно утоптанной площадки, войлочный полог. Князь двинулся в том направлении. Стена оборвалась, и взорам путников открылось обширное поле, заставленное минимум двадцатью юртами, напротив которых тянулись пять длинных, как вокзальный навес, сараев. Свободное пространство меж строениями стационарными и передвижными было занято оседланными лошадьми и людьми – опоясанными саблями мужчинами частью в халатах, частью в рубахах и шароварах. Большинство были бриты, но носили усы.

– Татары, – прошептал Зверев. – Не меньше полусотни…

Он оглянулся на холопов, что один за другим выезжали из-за крайнего сарая. Мальчишки неопытные! Силы получались явно неравны. Кровушки басурманам пустить получится. А вот одолеть – вряд ли.

Гостей заметили – трудно не заметить! Над селением повисла зловещая тишина.

– Ассалам алейкум! – Иван Григорьевич выехал немного вперед, приложил правую руку ко лбу, к губам, к груди и поклонился. – Мир вашему дому, добрые люди. Мы ищем достопочтенного эмира Камай Хусаин-мурзу, да продлит Всевышний его годы до самых золотых седин! Мы хотели сократить путь, но немного заплутали.

Татары начали перешептываться, глядя на незнакомца в османских одеждах, но ничего пока не отвечали.

– Так вы укажете нам путь, во имя Милосерднейшего и Справедливейшего, или нет?

– Хан! Хан! – Татары склонили головы, приветствуя воина, вышедшего из самой большой юрты с натянутым на копья шелковым навесом. На вид ему было лет тридцать. В небольшой чалме, завернутой вокруг остроконечной фески, в шелковой рубахе и свободных сиреневых атласных шароварах, что ниспадали на войлочные туфли, он был безоружен, но уверен в себе и спокоен. Подбородок у него был выбрит, но по верхней губе и уголкам рта вниз тянулась тонкая ниточка усов.

– Что? – кратко поинтересовался он.

– Ва аллейкум ассалам, – спешился и так же витиевато, как в первый раз, поклонился боярин. – Мое имя Иван, сын Григория, в Эскишехире достопочтенный Аям-паша нарек меня Вырот-нукером, под каковым именем я и странствовал в благословенных землях султана Сулеймана Великолепного. Мы с моим русским другом ищем мудрого эмира Хусаин-мурзу, чье кочевье находится возле Казани. Мы хотим насладиться беседой, закончить которую нам не дали превратности дальнего пути.

Гиляз-бек надолго задумался, после чего покачал головой:

– Нет, не помню я такого воина. А ты, русский боярин, неужели и вправду побывал в землях Османской империи?

– Разве может человек, уважающий себя и ищущий знания, не потратить нескольких лет на посещение земель, в которых творили великие маги Мухаммед бен Муса аль-Хорезми [19], Абу Камиль [20] и Абу Али Хусейн Абдаллах Ибн Сина [21], из которых к нам пришли начертания арабских цифр, искусство огненного боя и таинство создания луков, мастерство каменного зодчества и мудрость исцеления недугов минералами земными и животными? Да, разумеется, я проехал Османскую империю от Кафы и Азова до Мосула и Исфахана, от Эльбасана и Арты до Беггази и Каира. Я видел усыпальницу султана Оттомана и руины геркулесовых ворот, видел великолепную Айя-Софию и громаднейшие пушки, охраняющие пролив Чанаккале-Богаз [22], видел флот султана, заполняющий громадную бухту Измина от берега до берега, видел пирамиды древних магов и держал в руках труды Аль-Камиля. Я говорил со многими мудрейшими и великими из ученых и правителей Великой Порты и проникся восхищением их мудростью. Я видел мастерство и храбрость сельджуков и непобедимую мощь тысяч янычар. Видел невольников, пригнанных на торга в Стамбул из Триеста и Загреба, видел… Разве все перечислишь, досточтимый Гиляз-бек? Об этом можно говорить многие дни, но даже тогда не успеешь пересказать тысячной доли того, что можно увидеть в землях мира!

– Ва, Аллах! Я не отпущу вас, пока вы не узнаете моего гостеприимства… – Хан громко хлопнул в ладоши: – Рабов сюда! Пусть заберут коней, пусть пригонят лучших баранов, разведут костры, соберут лучших невольниц, принесут доброго кумыса. Гость на порог, радость в дом! Пир у нас ныне. Пир в честь дорогих гостей! Ты слышал о походе султана в Персию, почтенный Вырот-нукер? Дошли вести, что пред знаменем ислама склонили выи язычники Армении и диких земель за Кавказом?

– Там обитают люди Книги, Гиляз-бек. Те, что поклоняются Христу, как и мы. Коран, как ты, несомненно, знаешь, запрещает обращать их в ислам насильно. Но выю… – боярин вздохнул, – выю многие племена склонили.

– Что же мы стоим на пороге? – спохватился хан. – Мой дом – твой дом.

Ивана Григорьевича увели в юрту. Татары, поглядывая на нежданных гостей, повели своих скакунов ко второму слева сараю. Оттуда навстречу побежали какие-то грязные лохматые существа: босые, сгорбленные, завернутые в мешковину и рогожу, стали принимать поводья. Кому-то за нерадивость тут же досталось плетью, еще кто-то взвыл от неожиданного пинка. Послышался смех.

– Привал! – скомандовал князь, спешился, отпустил подпругу, оглянулся. Негромко сказал – так, чтобы слышали только стоявшие рядом Пахом и Илья: – Передайте всем, чтобы не расслаблялись. И бердыши под рукой держали.

К нему подбежал мальчишка лет восьми, одетый в непонятное рванье, со шрамом поперек лица и вытекшим глазом, взял повод и вдруг торопливо зашептал:

– Выкупи меня, боярин, выкупи. Ты же русский? Выкупи! Спаси, Христа ради, выкупи… – Из единственного глаза выкатилась слеза. Мальчишка заторопился, схватил поводья у Пахома, у Изольда, Ильи, повел скакунов куда-то вправо. Наверное, к реке.

– Шевелись, свиное отродье! – походя хлестнул его поперек спины один из татар. Раб вздрогнул, втянул голову и перешел на бег.

– Проклятие… – Андрей отвернулся. – Пахом, пусть наши все вместе кучкуются. Человек по десять, не меньше. Разговаривать, шутить с местными можно, но оружие не отдавать. И по одному от костров не отходить, как бы и куда ни звали. Пройдись, предупреди всех. Только тихонько.

Опять послышался жалобный скулеж: возле лошади со стертой спиной татарин палкой лупил раба. Несчастный вздрагивал, поворачивался боком, пытаясь спрятать уже посиневшие от кровоподтеков места, но закрываться от ударов или кричать не смел.

– Чего вылупились? – отвернувшись, зло бросил холопам Андрей. – Если бы вы так лошадь оседлали, что она спину до мяса стерла, я бы вас тоже запорол. Сумки в одно место сложите, чтобы не мешались.

Откуда-то со стороны прибежали еще рабы – такие же жалкие и зашуганные, – быстро свалили в каменные очаги по охапке дров, убежали. Один остался, начал высекать огонь. Из сарая четыре женщины вынесли два большущих, ведер на десять, котла, водрузили на каменные опоры. Три других костра, видимо, предназначались для того, чтобы жарить на вертелах мясо. Рабыни вернулись к сараю, вскоре вышли с коромыслами и бадейками. Одна схлопотала по лицу плетью, и все четыре тоже перешли на бег.

Татары поглядывали на гостей искоса, сближаться не торопились. Холопы тоже к ним здороваться через площадь не спешили.

«Это хорошо, – мысленно отметил Зверев. – Если не будет разговоров, то и драки, наверно, не случится».

И уже вслух он особо предупредил:

– На провокации не ведитесь, на оскорбления не реагируйте. Терпите все, завтра уйдем. В общем, проявите толерантность.

– Чего? – не понял приказ Изольд.

– Передай, чтобы перетерпели все. Мы должны уйти живыми. Мы не погибать за честь свою пришли. У нас другое поручение. Так что не поддавайтесь.

Костры разгорались, вернувшиеся с полными ведрами невольницы перелили воду в котлы. Одна уронила деревянное ведро, побежала за ним почти до самого Андрея, наклонилась:

– Девочку мою выкупите, милые. Выкупите, изведут ее поганые, маленькая совсем. Не дайте пропасть, Бога молить буду.

Она подхватила бадью, догнала подруг. Однако неправильное ее поведение было замечено: татарин, что стоял у сарая, поймал женщину за волосы, отволок в сторону, бросил на коновязь, принялся хлестать плетью. Когда устал – сорвал и без того драную одежду и дал пинка: чтобы спешила за водой.

– Когда же наконец стемнеет? – отвернулся к своей полусотне князь и снова рыкнул: – Ну чего вылупились? Отдыхайте!

Хорошо хоть, все холопы были либо корельские, либо поморянские. До них татары не доходили. Если бы кто среди рабынь родственницу узнал – драка началась бы непременно.

– Конязь Андрей? – сбоку заглянул круглолицый курносый татарин. – Хан Гиляз тебя к себе за стол зовет, поклониться велел.

В юрте было сумрачно и душно, хотя в очаге и не теплилось ни одного уголька. Пахло кислятиной – скорее всего, от большущей бочки, в которой пенилось что-то молочное. Едва Зверев переступил порог, как пригласивший его татарин зачерпнул медным ковшом этой белесой бражки, подал гостю. Андрей выпил. На вкус – обыкновенный кефир, хотя и с легкой горчинкой.

– Да пройдут твои годы в здравии, князь, – кивнул ему с небольшого возвышения Гиляз-бек. – Входи, садись к столу, угощайся. Почтенный Вырот-нукер обмолвился, ты о янычарах не меньше его ведаешь?

– Кто же про них не знает? – пожал плечами Андрей и сел к накрытому достархану напротив боярина, зачерпнул из ближней пиалы горсть орешков. – Прекрасное турецкое изобретение. Берете маленького мальчика, десять лет учите его воевать, после чего ставите в строй. Такой боец и вправду двух-трех западных воинов стоить будет. Да и предан до мозга костей, потому что никакого иного мнения и воспитания, кроме как полученного в казарме, знать не будет. Ну как ему предать султана, если про существование иных правителей он просто знать не будет? А самое удобное – так это то, что наследником янычара является сам султан. Посему этих храбрых воинов можно награждать со всей щедростью, не жалея серебра. Все равно оно в конце концов вернется в казну.

– Это я слышал, – кивнул хан. – Но Вырот-нукер сказывает, что воины сии набираются не из вольных храбрых народов, а покупаются где попало, что все это рабы.

– Мальчики покупаются, маленькие, – уточнил Зверев. – И воспитываются воинами.

– Вот в это я поверить никак не могу! – всплеснул руками Гиляз-бек. – Никак не могу! Раб не может стать воином. Никогда! Раб – это раб, животина трусливая и тупая. Как ее ни воспитывай, чему ни учи – ничего, кроме раба, из нее не получится… Курагу попробуй, княже. Очень мне эта нравится. И сладкая, и упругая, и с кислинкой. Бо часто нечто липкое и вязкое купцы привозят, в рот взять противно.

– Благодарю, уважаемый. – Зверев взял пальцами несколько рыжеватых прозрачных ломтиков, положил на язык.

– Ну как? Люблю я эту страсть! Иные мясо любят, другие орехи али рыбу, а я без кураги за стол никогда не сяду. Что за удовольствие без кураги? Али, поднеси нам еще кумыса. Видишь, у гостей во рту пересохло.

– Воспитание – великое дело, благородный Гиляз-бек, – поднял палец боярин. – Из ласкового щенка легко цепного пса вырастить можно, али трусливого пса бездомного, али помощника умелого при соколиной охоте. А какие сокола в Исфахане! Чудо, а не сокола! Они, хан, сами с собаками уговариваются, ровно язык общий имеют! Сокол ей куда бежать указывает, в какую сторону птицу выпугивать, куда к хозяину бежать!

– Нет, досточтимый, я про рабов султанских все же уяснить хочу, – не дал увести тему в сторону Гиляз-бек. – Коли ты верные слова сказываешь, так и я себе таких славных воинов заведу. Знаю, вот я что придумал! Али, приведи раба мелкого… Ну этого, кривого, что о прошлом годе Муслиму на ногу наступил. Веди его сюда. – Хан, послав с поручением слугу, поднял налитую кумысом пиалу: – За вас, гости мои дорогие! Давно столь интересной беседы я ни с кем не вел. Вот уж не думал, что среди русских тоже достойные мужи встречаются.

Князь и боярин переглянулись, но выпили. Андрей прихватил еще немного кураги, прожевал.

– Ты прав, Гиляз-бек. И вправду достойное лакомство. Хотя в сравнении с копченой пеструхой…

– Ты просто голоден, князь! – засмеялся хозяин. – Ничего, я слышу блеянье баранов и журчание крови. Скоро у нас будет много горячего вкусного мяса. А когда ты насытишься, то поймешь: баран нужен для наполнения желудка, а курага – для наслаждения ее вкусом.

В юрту влетел уже знакомый Звереву мальчишка, кувыркнулся на коврах, заелозил руками, поднялся на колени, пополз к Гиляз-беку:

– Прости, господин… Я не виноват, господин… Я ничего не делал, господин!

– Вы видите, почтенные? Разве из этого ничтожества может вырасти воин? Он не годен даже на шкуру для бубна! Но ради вас, уважая ваше мнение, я сделаю еще одну попытку. Али, дай ему нож. Тот, большой, для мяса.

Слуга кивнул, снял со стены ремень, на котором болтались кожаные ножны, вытащил из них тесак в половину локтя длиной и сунул его в руку раба.

– Я не виноват, господин!

– Слушай ты, поросячье дерьмо, – поморщился Гиляз-бек. – Я дозволяю тебе пользоваться этим ножом, как ты только сможешь. Теперь иди к очагу, Али перережет тебе там горло. И не запачкай мои ковры!

– За что? Как? – растерянно заметался мальчонка. – Я… Я ничего… Я ни в чем не виноват, господин!

На коленях он подполз совсем близко к хану, и тот пнул его ногой:

– Иди к очагу! Разве ты не слышал? Я велел зарезать тебя там!

Рука Зверева метнулась к рукояти сабли, но он вовремя остановился: нельзя! Если он не выполнит царского приказа, этого не сможет сделать уже никто. Сорок неопытных мальчишек не выдержат схватки с сотней крепких татарских воинов. Никак. Не выйдет ничего, кроме лишней крови. И своих ребят погубит, и этого не спасет, и дело важное испортит.

«Толерантность, – прошептал он вбитое с детства в голову волшебное слово. – Нужно проявить толерантность».

– Нож! – привстал со своего места Иван Григорьевич. – Нож возьми!

– Да, забери нож!? – Хан заметил, что мальчишка ухитрился выронить свое оружие. – И ступай к очагу!

– Прости меня, господин! – Слезы одна за другой катились из единственного глаза. – Прости!

– Иди к очагу! – повысил голос Гиляз-бек. Раб вздрогнул, привстал, отступил к темному холодному кострищу, с надеждой обернулся на русских гостей своего хозяина.

– Давай, держись, – одними губами произнес Зверев. – Отобьешься – выкуплю. Я тебя выкуплю. – И уже громче напомнил: – Нож!

– На колени вставай! – приказал Али. – Наклонись над углями.

Мальчик, закрыв глаз и что-то торопливо бормоча, оперся перед очагом на одно колено, другое, качнулся вперед.

– Нож! – одновременно напомнили оба гостя. Увы, косарь бесполезно болтался в руке жертвы.

Али выдернул из-за пояса небольшой ножик с костяной рукоятью, поднес снизу к горлу мальца. Глянул на хозяина. Тот кивнул. Слуга взял раба за волосы, резко рванул клинок к себе. Влажно хрустнули хрящи, поток крови хлынул на землю коротким быстрым ручьем и почти сразу иссяк. Али немного подождал, после чего осторожно положил жертву лицом вниз, вытер нож о ее одежду и спрятал обратно.

– Я потом уберу, господин. Сейчас может накапать.

– Что ты? Что ты сделал, хан? Зачем? Ты же!.. – выдохнул князь. – Зачем?

– Вы увидели, какие воины получаются из рабов, уважаемые, – довольно кивнул Гиляз-бек. – Этот поганец не посмел двинуть рукой, хотя знал, что его станут резать, и имел при себе хороший клинок. Рабы – это животные не умнее баранов и не храбрее овец. Из них не может вырасти ничего хорошего.

– Но зачем было убивать?! – сглотнул боярин Выродков. – Мы и так это поняли.

– Все равно это был никчемный раб, – отмахнулся татарин. – Кривой, неуклюжий. Его, растить – только корм переводить напрасно. Даже самый глупый покупатель янычар не дал бы за него и медной монеты. Али, добавь нам еще кумыса.

Андрей закрыл глаза, мысленно повторил: «Толерантность. Это не двадцать первый, это шестнадцатый век. Гиляз-бек не желал зла, не наносил оскорблений. Для него это была всего лишь говорящая вещь. Простая дешевая безделушка. Он сломал ее, чтобы подкрепить свои доводы. Всего лишь вещь. Вещь…»

Он вдохнул, выдохнул.

«Толерантность…»

Открыл глаза, протянул руку, взял еще немного кураги, положил в рот и, быстро прожевав, заговорил:

– Но что бы ни говорил Иван Григорьевич, я считаю, что главную силу османам дают не янычары, а хорошие дальнобойные пушки. Турки повадились возить их с собой, в сражениях секут ими вражеские войска, во время осады ломают ими вражеские стены.

– Я слышал, – небрежно отмахнулся хан. – Мыслю, сие все пустое баловство. Луки бьют чуть не вдвое дальше жребия, а маленькие камушки не причинят вреда хорошо сложенной крепости.

– Это пока они каменные, – тихо заметил Зверев. – Когда их начнут отливать из чугуна и свинца, они полетят на-амного дальше, а бить станут куда страшнее.

– Одно меня удивляет, уважаемые, – приложился к кумысу Гиляз-бек. – Коли вы про империю великого Сулеймана, про обычаи его так хорошо все ведаете, отчего истинную веру посейчас не выбрали? Отчего в неверных остаетесь?

– Покушать я вкусно люблю, выпить, закусить, – флегматично ответил князь. – А у вас того нельзя, этого нельзя. Свинину не ешь, вина не пей. На что мне такая вера?

– Ай, свинья! – Хана аж передернуло. – Грязная тварь! Ты хоть видел, что она жрет, уважаемый? Всякие помои, тухлятину, мусор, грязь, да и сама… Рази такое мясо в рот полезет? А что до вина… – Он в два глотка осушил пиалу и отвел в сторону: – Али!

Слуга обошел возвышение, на котором восседал хозяин, достал из-за него глиняный кувшин с узким горлышком, налил в пиалу прозрачной, чуть желтоватой жидкости, пахнущей абрикосами.

– Великий пророк Мухаммед говорил, что в первой капле вина таится дьявол, – с улыбкой сообщил Гиляз-бек. – Посему правоверный мусульманин всегда может сделать так… – Он наклонил пиалу и пролил на возвышение несколько капель. – После чего спокойно пить то, что не принадлежит нечистому.

Хан осушил пиалу, причмокнул, опять отвел руку в сторону, подождал, пока вино вновь наполнит пиалу, после чего разрешил:

– Али, налей и моим гостям. Я хочу выпить за мудрость, кому бы она ни принадлежала.

Вино было приторно сладким и не очень крепким, но попало в почти пустой желудок, а потому быстро ударило в голову. УАндрея на душе стало чуть легче.

– Однако, уважаемые, я чую запах мяса. Да и темно тут стало. Идем на улицу.

Вне юрты, как оказалось, тоже начало смеркаться. Правда, тут полыхали семь костров, в которые шустрые рабы, подбегая, то и дело подбрасывали толстые полешки. В двух котлах пробулькивала каша, от которой шел густой мясной дух, еще над четырьмя на вертелах жарились бараны целиком, вокруг одного с заунывным пением водили хоровод одиннадцать девушек, четыре из которых были обнаженными, а семь – в длинных полотняных рубахах. Костры горели полукругом, в центре находился усыпанный подушками и накрытый ковром помост высотой около локтя. Хан не спеша поднялся на него, сел, поджав под себя ноги и положив руки на колени. Оглянулся на гостей, кивнул. Зверев и Выродков поднялись и сели рядом, чуть повернувшись к нему.

– Али, – произнес Гиляз-бек. Слуга подошел к одному из костров, пнул вращающего вертел невольника и склонился над бараньей тушей. Покачал головой, отступил к котлу, кивнул, зачерпнул пиалой немного каши, отнес к помосту и, склонив голову, подал хану. Тот запустил в варево три пальца, переложил немного в рот, качнул головой. Слуга махнул рукой – тут же, побросав вертела, рабы метнулись к одному котлу, взялись за края, отнесли на пару шагов, опустили на землю. Точно так же сняли второй котел – и разбежались на рабочие места.

С татарской стороны к одному из котлов цепочкой потянулись воины, зачерпывая кашу и возвращаясь на место. Боярин сделал знак своим холопам – те направились к другой емкости с ложками. Следом за слугами Выродкова догадались двинуться и княжеские ребята. Андрей облегченно перевел дух. Могли ведь и не решиться.

Али принес по чашке просяной каши с мясом и гостям своего господина. Пока они ели, поставил на ковер, у ног хана, большущий серебряный поднос. Указал на одного из невольников. Тот отправился к среднему костру, вместе с тамошним рабом снял, держа за края вертела, баранью тушу. Угощение торжественно пронесли через площадку и водрузили на блюдо. Хан цыкнул зубом, выдернул нож, споро отделил голову, уложил ее перед тушкой, потом срезал передние ноги, отложил, отделил лопатки.

– Угощайся, Вырот-нукер, – наколол он и подал боярину правую. Потом взял левую: – Угощайся, князь.

После призывного взмаха руки подскочил слуга с маленьким блюдом. На него были положены передние ноги – Али поклонился, отнес их гостям, вернулся. Теперь на блюдо легли задние ноги и седло – они достались татарам. Гиляз-бек выдержал небольшую паузу, крутанул нож между пальцами, ловко срезал барану ухо и положил в рот. В тот же миг татары загудели, изрядной толпой ринулись к кострам и принялись прямо на вертелах раздраконивать зажаренные туши. Надо отдать должное – двух барашков с «русской» стороны никто из них не тронул. С небольшим запозданием за них взялись княжеские холопы.

Хан не спеша доел кашу, вылизал пиалу, отвел в сторону – в нее потекло вино. Зверев последовал примеру хозяина кочевья – доел, вылизал. Не из грязной же миски пить! Промочив горло, взялся за мясо.

– А в империи великого Сулеймана ханы так же пируют, достопочтенный Вырот-нукер? – поинтересовался хан, выгрызая мясо с шеи барашка.

– Во многих местах точно так же, уважаемый Гиляз-бек, – подтвердил Иван Григорьевич. – У ханов на пиру я бывал, но эмиры и султан меня своим приглашением не почтили.

– Нет, не так, – задумчиво покачал головой хан. – У них не было таких красивых русских девушек. Как они поют, как танцуют. Наверное, их учат всему этому с детства. А, князь? – Он швырнул обглоданную кость к костру, и в нее тут же жадно вцепились два невольника. – Как хороши русские девушки. Мне нравятся. Очень нравятся. Хоровод, хоровод… – Он отвел руку за новой порцией вина.

Истинный смысл его слов Зверев понял только через несколько минут, когда наевшиеся татары стали подходить к хороводу, выдергивать из него рабынь, кидать на землю и тут же, у всех на глазах, насиловать. Те, над кем надругались, возвращались в общий круг уже обнаженными, а потому одетых девушек становилось вокруг костра все меньше. Их выдергивали, пользовали, отпускали, снова выдергивали – они возвращались в хоровод, плакали и пели, плакали и кружились, безропотно позволяя самцам удовлетворять свою похоть. Андрею показалось, что насильники специально старались опрокинуть своих жертв поближе к русским гостям, заставляя мальчишек остро страдать от бессилия.

– Не желаете развлечься, уважаемые? – кивнул на хоровод Гиляз-бек. – Эти уже объезженные, тихие. А хотите, горячих сейчас пригонят. Мне больше буйные по душе. Буйные, да стреноженные.

Хан снова выпил вина – теперь уже не отливая положенных дьяволу капель, особо не таясь, смакуя каждый глоток. Несколько минут, и на площадь пригнали новых жертв: четырех девочек, двух где-то лет четырнадцати, двух – постарше. Они уже были обнажены, а руки разведены в стороны и привязаны к положенным на плечи палкам. Девушки кидали по сторонам ненавидящие взгляды, но это было все, что они могли сделать. Хоровод сбился, ушел в сторону, многие невольницы стали подбирать с земли сброшенные рубахи. Песня затихла.

– Танцуйте, – предложил распятым на палках рабыням Гиляз-бек. Пленницы не отреагировали, однако хозяина кочевья это ничуть не разозлило.

Он даже улыбнулся, кивнул и произнес всего одно слово:

– Габдула.

В толпе татар послышался довольный смешок. Вперед выдвинулся плечистый воин, развернул смотанный вокруг пояса кнут, щелкнул им в воздухе, потом взмахнул. Две невольницы взвыли от боли, закрутились. Еще взмах – и заметались, стремясь спрятаться от толстого бычьего ремня, другие несчастные.

– Можете выбрать себе кого-нибудь, уважаемые, – разрешил, указывая на рабынь, хан.

– Спасибо, – мотнул головой Зверев. – У нас была долгая дорога, мы слишком устали.

– Вырот-нукер?

– Нет, досточтимый Гиляз-бек, мы действительно успели.

– Как знаете… Но все они в любой миг в вашей власти, коли пожелаете немного сладостей. Я же пойду, уважаемые. Темнеет. Пора спать.

Хан поднялся, спустился вперед, взял невольницу помоложе за волосы и потащил к юрте. Габдула снова взмахнул кнутом – ближняя к нему девушка вскрикнула, опрокинулась на спину. Татарин склонился над ней. Оставшиеся стоять пленницы попятились, но к ним уже тянулись похотливые лапы хозяев.

Андрей отвернулся, рывком встал:

– Пора и мне. Идешь, Иван Григорьевич?

– Как же это, Андрей Васильевич? – нагнав князя, зашептал ему в затылок боярин. – Надо сделать что-то… сделать…

– А ты заметил, что, кроме князя, никто из татар не пил? – не оборачиваясь, так же тихо ответил Зверев. – Они сильнее, их больше, они настороже. Мы тут только головы ради чести своей сложить можем, и ничего более. А дело государево еще не исполнено. Надеюсь, они на нас ночью не кинутся. Им ведь тоже кровь свою зазря лить неохота. Брать с нас нечего, а легко мы не дадимся. Должны понимать.

– Но надо же сделать что-то, Андрей Васильевич? Как же… Нужно что-то сделать!

– Прояви толерантность.

– Чего? – не понял боярин Выродков.

– Смирись. Терпи. Улыбайся. Делай вид, что все хорошо. И моли Бога за то, что среди этих несчастных нет твоей сестры или дочери. Потому как все равно пришлось бы терпеть надругательство над ними. Ложись, Иван Григорьевич, закрой глаза и заткни уши. Попытайся уснуть.


* * * | Всадники ночи | * * *