home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Одна фраза

Ввечеру сменив черносотенцев в засеке у Невской губы, Зализа переночевал с ними в поле, а утром отправился домой. Последние дни заставили его изрядно помотаться по Северной пустоши, и он хотел хотя бы полдня просто посидеть в избе, которая, вроде бы, последние два года стала его домом, снять доспех на половину дня и всю ночь, попариться с квасным паром, выпить меда и не бояться что весь мир обрушится, если он хоть одно лишнее мгновение посвятит сну.

– Как тут без меня? – спрыгнул он с коня рядом с Лукерьей. – Мелитина не родила.

– Нет, барин, все ждет, мается сердешная, – покачала головой приживалка, забирая поводья. – А откуда столько лошадей?

– Прибыток случился, Лукерья, – рассмеялся опричник. – Ну, корми нас, пои, баньку нам топи.

– Поставить-то во двор некуда, – сокрушенно оглядела небольшой табун хозяйка. – Разве Бережным часть отогнать.

– Что, в ночное с ними послать некого? – Зализа поморщился: а ведь и вправду могло быть некого. – Ну, ты придумай что-нибудь.

– Барин, – спохватилась Лукерья. – Афеня из Рабитиц заходил, Егор. Передавал, что чужак странный в мертвой деревне поселился, в Кельмимаа. А еще передавал, купец Першин в Почапе послезавтра будет, по уговору.

– Угу, – кивнул Зализа.

Значит, опять чужак на Неве объявился… Проверить его надобно. Купца надобно повидать… Придется завтра опять во весь опор лошадей гнать.

– Барин, – опять окликнула его приживалка. – А еще бают, у Матрены из Еглизей мужик пришлый поселился. Виду странного…

Опричник поморщился. Теперь и вправду все расчеты летели кувырком. То, что у Матрены поселился мужик, это конечно хорошо – но проверить, кто таков тоже надобно! Да еще в своей, собственной деревне… Придется с чужаком на Неве до следующего объезда повременить. Настроение опять оказалось испорчено – теперь пар не пар, а мысли в голове крутится всякие будут. А ну, тать давешний у нее поселился? Тут мужик не мужик, а место ему на суку, у проезжей дороги: чтобы знали купцы – государь не дремлет, баловства на тракте не позволит, и на всякого татя свой опричник завсегда найдется.


Утром, когда Станислав понял, что рука более-менее начала его слушаться, то первое, что сделал – это достал и проверил свой «Макаров». Раз тут такой образ жизни, что в любой момент бандит из леса выйти может, оружие следует иметь под рукой. Увы – в обойме оставался один-единственный патрон. Впрочем, даже один выстрел лучше, чем ничего – Погожин опустил пистолет в кобуру и перепоясался ремнем. Немного подумал, взял трофейный меч, вышел на крыльцо и стал прикидывать, как сделать ножны, чтобы повесить рядом с кобурой.

Издалека послышался дробный стук копыт, хорошо передающийся по утоптанной земле. Милиционер, наученный горьким опытом, взял меч в руку, спустился по ступеням, прокрался вдоль стены и из-за угла выглянул на тропу. Там, промчавшись мимо соседского дома, приближались три всадника, следом за которыми скакало еще три неоседланных коня. Со стороны луга, бросив грабли, торопилась Матрена, на ходу вытирая руки о подол. Заметив ее, всадники притормозили своих коней, и стали двигаться неспешным шагом. Женщина остановилась в нескольких шагах, низко поклонилась:

– Долгих лет тебе, барин Семен Прокофьевич.

– Здравствуй и ты, Матрена. Как рожь твоя нынче? Уродилась?

– Уродилась, барин, слава тебе Господи, – перекрестилась она. – А еще Бог дал, татя с Никольского болота мы поймали.

– Да ну? – удивился гарцующий на коне воин. – Значит, это был он? Как же ты смогла, хитрая ты баба?

– То не я, то мужик его побил, что в доме приютила.

– Мужик все-таки, стало быть? – сразу посерьезнел ратник, и спрыгнул с коня. – Ну, показывай гостя.

Станислав узнал знакомое лицо, знакомые доспехи, штаны, речь, и у него резко екнуло сердце – но деваться было некуда и он, перехватив поудобнее меч, шагнул навстречу.

– Ага, – словно споткнулся воин, увидев знакомое лицо, странную, но уже знакомую одежду, широкий форменный ремень с кобурой на боку. – Вот, значит, кто у Матрены поселился…

Первым порывом у Зализы было накинуться на чужеземца, скрутить его и уволочь с собой в допросную избу, но… Но тогда не будет опять у Матрены мужика, а у него – хорошего работника. Мужик-то здоровый, на голову выше любого на Ижорском погосте. Дети должны пойти крепкие…

– Брось меч, – негромко приказал Зализа.

Погожин медленно покачал головой из стороны в сторону.

– Кланяться он у тебя, я вижу, не умеет, – с усмешкой покосился Семен на Матрену. – Слушаться тоже. А ведь такие у нас долго не живут…

– Нислав, брось! – кинулась к мужику баба. – Положи, Господом Богом тебя заклинаю. Барин осерчает!

– Барин? – от таких слов Погожина явственно покоробило, и он еще крепче вцепился в рукоять меча.

– Брось, Нислав, – опустилась на колени Матрена. – Ну не делай ты меня вдовой еще раз…

Зализа, с интересом склонив голову набок, ждал. Своей сабли он пока что даже не прикоснулся. Мужик, глядя на убивающуюся женщину, скрипнул зубами, что-то пробормотал, но все-таки сдался и с яростью вонзил клинок в землю.

– Пойдем, – кивнул Зализа на жнивье и первым зашагал по лугу. Отойдя шагов за двести он повернулся к мужику: – Слушай меня внимательно, Нислав. Я могу распять тебя, яко евреи Господа нашего распяли, могу запороть насмерть, могу повесить, ако татя. Я же могу земли тебе дать, сколько поднять сможешь, оброк с тебя снять, подъемными одарить. Матрену могу тебе могу отдать со всем хозяйством. За ней недоимки за год числятся… Все зависит от того, скажешь ты мне правду или нет. Ты понял меня, Нислав?

– Понял, – угрюмо кивнул мужик.

– Тогда ответь: откуда вы пришли, Нислав?

Мужик угрюмо застонал, уселся прямо на жнивье и схватился за голову. Зализу его реакция почему-то не удивила. Он спокойно ждал ответа, вороша носком сапога уже подсохшую скошенную траву.

– Делай со мной что хочешь, барин, – устало ответил мужик, опустив руки и глядя прямо перед собой, – но я не знаю.

– Что ж, – после короткого колебания решил опричник. – Лгать ты мне не стал, поэтому карать тебя я не стану. Но и не ответил, а потому вознаграждать – тоже. А жить – оставайся. Разрешаю.

Он направился к засечникам, но не успел пройти и десяти шагов, как позади послышался топот:

– Эй… Постой… Как его… Черт… Барин, постой!

Зализа не без удивления оглянулся.

– Постой, барин, – теперь это слово Нислав произносил без особого усилия. – Постой…

– Ну?

– Понимаешь… – замялся мужик. – Понимаешь, не умею я пахать. Пахать не умею, молотить не умею, косить толком тоже. В общем, не умею я ничего. Всю жизнь занимался только тем, что службу нес. Короче, вижу я, что ты человек служивый, начальник… В общем, возьми меня в отряд!

– На ратную службу рвешься? – задумался Зализа. С одной стороны, он при этом терял смерда. Правда, судя по признанию, смерда никудышного. С другой – приобретал ратника. С виду крепкого, сильного, а вот на деле…

– Хорошо, – кивнул опричник, вытягивая из ножен саблю. – Бери свой меч.

– Не надо, барин!!! – отчаянно завизжала Матрена, кидаясь им навстречу.

– Да ничего с ним не сделается! – шарахнулся от неожиданности Семен. – Твой он, Матрена, твой! Пусть живет, вдова трофимова, забирай.

– Подожди секунду, – Нислав коротко обнял женщину, тут же отпустил и выдернул из земли меч.

– Давай, – разрешил Зализа. – Показывай, на что ты способен.

Погожин взялся за меч двумя руками, вскинул его над головой, готовясь обрушить его на воина и… Ощутил легкое покалывание у себя на шее. «Барин» укоризненно поцокал языком, отвел кончик сабли от его горла и отступил на пару шагов. Приглашающе кивнул.

На этот раз Станислав предпочел держать клинок перед собой, постепенно подступая к противнику, сделал стремительный выпад, собираясь уколоть его в грудь – но красиво, как это делали в кино мушкетеры, не получилось: слишком тяжелый меч едва не вывихнул кисть, а воин, легко, едва ли не нежно, отведя его оружие в сторону, быстрым движением опустил клинок сабли ему на лоб.

– Нет, – покачал головой Зализа. – Тебя убьют в первой сшибке. Лучше учись пахать.

– Увечный он, барин, – вступилась на Нислава Матрена. – Тать его кистенем зашиб.

– Тать! – вспомнил опричник. – Где он?

– В подполе, Семен Прокофьевич.

– Василий, Феня, – оглянулся воин на всадников. – Извлеките-ка его на свет Божий.

Тем временем Станислав лихорадочно искал выход из сложившейся ситуации. Пахать деревянной сохой, жало которой обито железом, он не сможет, даже если захочет – этому не один год учиться нужно. Фехтовать на мечах с опытным воином, каковым явно является «барин» бесполезно. Если он хочет оказаться зачисленным в отряд, показывать нужно не то, что он сам только по телевизору видел, а то что он действительно умеет. А чему его учили? Стрелять, вязать шпану и работать с дубинкой. Стрелять в этом мире, похоже, не из чего, а вот дубинка…

Станислав взглянул на меч: нет, его правильным хватом не взять, об клинок порежешься. Погожин кинул оружие на траву, отскочил к груде заготовленной дранки, разломал одну дощечку пополам, примерил получившуюся палку по рукам – нормально.

– Ей, барин, – окликнул он воина. – Давай еще одну попытку?

– Давай, – согласился опричник, заинтересовавшись его манипуляциями.

Погожин, взяв палку двумя руками, немедленно пошел в наступление. Воин, не очень понимая, как вести себя в подобной ситуации, помедлил, потом попытался нанести рубящий удар в голову. Милиционер принял его на палку, приподнял ее вверх, подскальзывая под руку, захватил кисть и, проворачиваясь всем телом с одновременным наклоном, уложил противника на землю, четко зафиксировав внизу болевым зажимом.

– Отпусти, – зашипел «барин». Воин, потирая руку, поднялся на ноги. – А ну, еще раз.

Теперь он попытался Погожина уколоть, но милиционер по всем правилам пропустил его перед собой, захватил вооруженную руку, прижав ее к груди, опять провернулся всем телом, выкручивая конечность воину за спину и уложил того мордой в траву.

– Еще! – потребовал ратник, поднявшись на ноги.

– Давай, – Станислав почувствовал воодушевление. – Вот он я, бери меня.

Однако фокус больше не прошел: воин не позволял сблизиться с собой на близкую дистанцию, моментально отступая и уворачиваясь. Кольчужная сетка и стальные пластины сверкали на солнце, словно змеиная кожа, обтекая гибкое тело подобно драконьей чешуе. Пару минут Погожину удавалось парировать деревянной палкой удары клинка и даже пытаться проводить атаки, но в конце концов «барин» не только ушел от захвата, но и ощутимо приложил его клинком в бок, после чего окончательно успокоился.

– Согласен, – кивнул он, вкладывая саблю в ножны. – Сразу не убьют, выживешь. Но есть еще одно.

Зализа кивнул в сторону связанного татя, которого засечники выволокли на улицу и поставили в жнивье на колени.

– На разбое попался? – спросил опричник.

– На разбое, – с готовностью подтвердила Матрена.

– Ну, а раз так, – подобрал Зализа меч и протянул его Погожину. – Зарежь его.

– А почему я? – не понял милиционер.

– Ты хочешь стать воином, – развел руками опричник. – А воин обязан преступать заветы Божии и убивать врагов земли нашей. Покажи, что ты способен ради долга воинского преступить запрет Господа на пролитие крови.

– Но ведь он всего лишь вор, – попытался объяснить Погожин. – Вор должен сидеть в тюрьме. Ну, там, три года, четыре. Сколько суд решит.

– Четыре года? – поразился опричник. – Целых четыре года? А кто его все это время кормить станет? Ты? Или Матрена? А потом что? На свободу станишника отпускать? Пусть опять грабит? Не-ет, такое только в престольной придумать могут. Живут они там богато, государь милостив. Это они могут за кражу руку или ногу отрубить, а потом отпустить. А у нас разговор простой: сук и пеньковая веревка.

– Я согласен стать воином, а не палачом. Одно дело в бою врага убивать, и другое – безоружного зарезать.

– На болоте твоим врагом был дед Агарий, – холодно напомнил Зализа. – И ты его даже не поранил, хотя чрез это погибнуть мог. Если ты всегда милуешь татей и ворогов, то мне такие ратники не нужны!

Ответ прозвучат твердо и недвусмысленно. Станислав взял меч, шагнул к молча ожидающему смерти бандиту. Матрена осенила себя крестом и отвернулась. Милиционер прижал клинок к горлу преступника, и… И… И… Не мог он просто взять, и резануть по горлу живого человека, как какой-нибудь чеченец! Просто не мог, и все!

– Матрена, веревку принеси, – прозвучал за спиной спокойный голос, подводящий итог экзамену.

Погожин вздрогнул, снова прижал клинок к горлу смертника… Одно усилие, одно движение, один рывок… Неожиданно Станислав уронил меч, быстрым движением расстегнул кобуру, вынул пистолет, передернул затвор, вскинул оружие и просто и без прикрас нажал на спусковой крючок.

Бездушный механизм смерти сработал без осечек: хлопнул выстрел – тать резко дернулся и повалился на бок, а милиционер небрежно отбросил в сторону ставший совершенно бесполезным «Макаров».

Однако засечники тут же кинулись в жнивье и отыскали странную металлическую игрушку.

– Что это, Нислав? Пищаль?

– Пистолет, – Погожин устало опустился на землю.

– Такой маленький?

– К нему специальные патроны нужны, а их больше нет, – тихо сообщил милиционер. – Можно выбрасывать…

– Зачем? – Зализа подошел ближе и постучал пистолетом ему по плечу. – Отдай кузнецу, он тебе из него хороший топор выкует. Или нож. Странный ты воин, но я, кажется, знаю, что за оружие тебе нужно. Посмотрим, каков ты в деле. Матрена! – поворотился он к женщине. – Прокормишь мужика?

– Да как же одна, барин?! – взмолилась баба.

– Не хнычь, – повысил голос опричник. – Два года одна тянешь, и ничего. А тут я тебе недоимки прощу, мужику твоему двух коней дам, чтобы на смотры выезжал. И помогать он тебе станет, когда не при службе… Или вовсе забрать?

Матрена набычилась, и ничего не ответила.

– Ладно, – рассмеялся Зализа, – поможем тебе хозяйство поднять. Мужик твой пусть поправляется, раз увечный, но послезавтра к полудню собирай, с собой в Копорье заберу. Нужен.

Опричник посмотрел на потерянно сидящего рядом с расстрелянным татем Нислава, но его состояние, похоже, вполне удовлетворило опричника. Он легко поднялся в седло, поймал за повод заводного коня и помчался по пыльной тропе. Спустя несколько мгновений двое других засечников последовали за ним.


Усадьба выглядела в точности так, как ее оставили уходящие в крепость стрельцы: пролом в стене, закрытые ворота, выломанные двери дома. Пара подворников бесцельно слонялись от забора к забору, не зная, к чему приложить руки, из сарайчика обиженно хрюками свиньи, доносилось голодное мычание коров.

– Ярыга! – громко позвал Зализа единственного человека, который точно никуда не мог деться. – Куда пропал?

Харитоновский человек высунулся из опустевшей конюшни, увидел опричника и торопливо потрусил навстречу:

– С чем приехали Семен Прокофьевич? – подобострастно поинтересовался он.

– А ты думал, усадьбу крамольную без присмотра оставим? – спрыгнул на землю Зализа. – Чтобы тут новое гнездо колдовское завелось? А пошто тын никто не поправил? Али людишек не стало?

– Так, – понизил голос ярыга, – бают, сожгут усадьбу со всеми вместе. Как опричники с Москвы прискачут, так и сожгут. Девки, почитай, все по деревням разбежались, подворники тоже. Остались только Аким с Тимуром, они из Замежья, им тикать ближе.

– Почему коровы не на пастбище? А свиньи почему орут голодные? – продолжал отчитывать ярыгу опричник. – Ты хоть знаешь, что поместья изменников государю под руку отходят? И убыток вы творите самому царю Ивану Васильевичу.

– Так, я… – развел руками ярыга.

– Грамоте обучен?

– Да, барин.

– Беглых подворников перепиши и всем начет поставь за нерадение, – четко распорядился опричник. – Скотину немедля накормить, на свежую траву выпустить. Тын чтобы к завтрашнему вечеру выправили… А пошто ты на левый бок кривишься?

– Ранили меня, Семен Прокофьевич, когда вы усадьбу воевать изволили, – признался смерд.

«Вот и бунтовщик выявился, – недовольно подумал Зализа. – Хотя этого карать не за что: барина защищал».

– Как тебя зовут?

– Твердиславом кличут, барин.

– Раз ты честность свою показал, – кинул опричник ярыге повод коня, – и от долга своего не убег, ставлю тебя в усадьбе приказчиком. Завтра всем убыткам перепись соверши, начет на беглых смердов наложи, порушенное исправь, за порядком следи. Теперь с тебя весь спрос. А сегодня я смотр поместному ополчению желаю произвести. Посылай вестников, дабы немедля сюда оружные и о двуконь явились. А пока угощение нам устроить распорядись.

Отдав распоряжения, опричник поднялся на крыльцо. Он не сказал ярыге самого главного – о чем и сам вспомнил всего несколько минут назад. Имущество изменника отходит в казну не полностью – половину его получает тот, кто крамолу распознал и изменника пред очи государевы выдал. Это означает, что хозяином усадьбы родовитого боярина Волошина может оказаться он, сын кожевенника Прокофия из угличской ремесленной слободы.

Теперь, идя по дому и глядя по сторонам хозяйским взглядом, он начал понимать, что разгром стрельцы учинили-таки немалый: все сундуки разломаны, часть рухляди раскидано по полям, из шкафов заморских дверцы содраны, посуда растащена, почитай, вся. В хитром темно-красном французском бюро, для написания грамот предназначенном, ящички все повыбиты, и следы кистеня остались. Его, зализовского кистеня.

Засечники, просидевшие арест Волошина в наряде, тоже живо заинтересовались содержимом сундуков. Опричник препятствовать не стал – когда еще от их службы прибыток случится? Ярыга опись проведет, потом ничего ужо не возьмешь. А пока – пускай.

Боярские покои по-прежнему, словно сеном, белым пухом усыпаны, обломки стула повсюду раскиданы, икона с лампадой из угла выворочены и внизу валяются – слава Богу, хоть пожар от огня не занялся.

В соседней комнате на коленях перед красным углом стояла на коленях Алевтина и тихо вымаливала что-то у Господа. Откровенно говоря, как раз ее Зализа встретить в дом не ожидал. В ее нынешнем положении у нее оставалось только два пути: в монастырь, али к дальним родичам в приживалки. Хотя некоторые, бывает, и грех смертный на душу берут, руки на себя накладывают. Однако все это следовало делать как можно быстрее, не дожидаясь, пока на усадьбу не обрушилась новая беда: а ну, прикажет во гневе государь сослать семью бунтовщика в дальние земли? Или опустошенные мором волости отправит заселять…

Девка оглянулась, испуганно вскрикнула, попятилась к кровати:

– Не надо! Не трогай меня.

Пожалуй, желания баловаться с ней у Семена и не имелось, но этот беззащитный вид некогда гордой боярской дочки, ее жалобный голос после давешних угроз, молящий взгляд побудили в нем исконное мужское желание подмять, овладеть, сделать своей. Он прикрыл дверь, снял с себя пояс.

– Нет, – уже намного тише попросила Алевтина, сознавая полную бесполезность своих молений.

Зализа подступил ближе и опрокинул ее на постель.


Еды в разоренном доме толком не оказалось: ярыга смог выставить на стол только холодную буженину, трех суховатых копченых лососей из ледника, да корчагу соленых грибов.

– Вы тут что, не ели эти дни, что ли? – удивился опричник.

– Стряпуха сбежала, – зачесал ухо ярыга.

– Так, а эти… – кивнул Зализа в сторону внутренних комнат. – Жена боярская, дочь?

– Боярыня все время в церкви, в Замежье, у иконы сергиевской стоит, а дочка его не спрашивала ничего…

– Ну, так покорми! – повысил голос опричник. – Еще помрут с голодухи. А спрос опять с меня будет.

«Если сразу на себя руки не наложила, то теперь и подавно не наложит – подумал Зализа. – Главное, чтобы по глупости не преставилась».

Поместное ополчение начало подтягиваться часа через три. Одетые в броню конники въезжали во двор, привычно отворачивали влево, на ничем не занятую утоптанную плешь. Спешивались, подходили к иссеченному жребием, проломленному тыну, осматривали, негромко переговаривались. Выждав еще час, Зализа вышел из дома в сопровождении настороженных черносотенцев.

– Становись для смотра, ополчение! – приказал он, разворачивая волошинские сотные грамоты.

Боярские дети, недовольно ворча, начали выстраиваться вдоль тына, разбиваясь на небольшие группы. Зализа невозмутимо ждал, а вот Василий и Феофан заметно волновались: они хорошо понимали, что оказались втроем против двух десятков хорошо вооруженных и обученных воинов. Опричника же занимал другой вопрос – кто из пришедших на смотр воинов являет собой детей боярских, а кто – просто назначенный волей боярина вооруженный смерд. Впрочем, скоро стало видно, что оружных смердов в усадьбу не явилось вообще: на земляной плеши выстроилось пять отрядов разного числа во главе с выступившем вперед боярином. Семен кивнул, и начал осмотр с левого отряда:

– Кто таков? – остановился он перед боярином.

– Борис Пушкин, сын Василия Мыткиновича, – представился воин в новом куяке, одетом поверх старой кольчуги.

– Боярский сын Борис Пушкин, – нашел его в выписке из новгородской книги Зализа. – Пятьдесят три двора, шестьсот семьдесят семь чатей пашни.

Боярский сын Пушкин, даром что волошинский волостник, имел под рукой больше чем втрое больше земли и чуть не в пять раз больше дворов чем государев человек, воевода Семен Зализа. На смотр он честно привел шестерых всадников с собой седьмым, все на крепких, откормленных жеребцах. Судя по грамоте, двое из воинов были его сыновьями, еще четверо – из дворовой челяди. Именно так отряд и выглядел: боярин и сыновья в сверкающих начищенными пластинами куяках поверх кольчуг, все остальные – в пожилых, носящих следы былых схваток колонтарях.

Следом стоял боярский сын Рапейкин, лет пятидесяти на вид вместе с не менее пожилым ратником. Оба – в тегиляях поверх кольчужки. Рапейкин имел три деревеньки общим числом в семь дворов и на своих двухстах десяти чатях явно не жировал. Зализа поморщился: он чувствовал что его самого и его поместье, раскиданное среди болот Северной пустоши ждет точно такое же будущее.

Боярский сын Ероша привел трех всадников вместе со своим пятнадцатилетним сыном – только-только попавшим в реестр новиком, Боярский сын Николаев – двух оружных смердов. Боярский сын Хавьюг – одного.

– Восемнадцать, – подвел итог смотру Зализа. – По сотным грамотам должно быть двадцать два ополченца. Кто уклонился?

– Никто не уклонился, – гордо вскинул подбородок Ероша. – Боярина Аманова намедни вместе с сыновьями на этой само дороге стрельцы насмерть убили.

– На этой дороге застрелили татей, желавших бунт противу государя учинить, – повысил голос Зализа. – И оправданием неявке это служить не может!

– Они боярина ехали защищать! – поддержал Ерошу один из пушкинских детей. – Они ему клятву верности давали!

– Им их деревеньки еще дед волошинский пожаловал! – добавил боярин Николаев. – Верой и правдой всегда служили, как отцы и прадеды завещали.

– Вот как? – скрипнул зубами опричник. – Значит, раз прадед землями одарил, значит и измену покрывать можно? На нашей земле один государь: Иван Васильевич! И против него никому ни за какие волости выступать непотребно! Крамолой это называется, изменой, а не преданностью!

– Мы боярину Харитону Волошину клятву приносили, – тихо сообщил Николаев. – Куда прикажет, туда и пойдем.

– Что?! – схватился за саблю Зализа. – За боярином-изменником? Шляхту тут решили учудить? Государя не слушать?

Боярин Николаев тут же с готовностью обнажил свой клинок, а оба его смерда вытащили на свет Божий прямые дедовские мечи. Василий и Феофан выступили вперед, готовые прикрыть своего друга и воеводу.

– Вот значит как, бояре?! Один государь за Русь отвечать должен? А вы его предавать будете, да землю нашу свенам да литовцам продавать? Кровь за Третий Рим государь проливать станет, а вы гвозди римлянам подносить? – продолжал поносить предателей опричник. – Каким идолам молитесь, нехристи? Пошто от веры нашей так легко отступаетесь?

– Ты, человек государев, вместе все не мешай, – неожиданно выступил Борис Пушкин. – Мы от государя и веры нашей не отступаем, и живот за землю русскую уже клали. А клятву верности боярину Волошину приносили все, и отрекаться от нее не намерены.

– Не отступаете? – повернулся к нему Зализа, сдвинув в сторону своих засечников. – А то, что боярин Харитон свитки священные, в самом Иерусалиме со святых книг списанные себе под седалище клал, это вы знаете? Где ваша вера, боярин Борис? Что, и в чародействе, как в измене, Волошина покрывать станете?

– Лжешь, боярин!

– Пред Господом клянусь, – отпустив рукоять сабли, осенил себя крестом Зализа. – Самолично нашел!

На этот раз бояр проняло. Измену Харитоном Волошиным царю они еще могли понять и даже, верные клятве, поддержать, но посрамление святых грамот и веры православной – никогда.

– Сюда меня государь самолично порубежником поставил, – напомнил боярам опричник. – Северную пустошь от ворога оберегать, смуты и лихоимства не допускать. И его именем я вам приказываю дома бока отлеживать прекратить и выходить отныне в засечные наряды согласно сотной грамоте в полном оружии и одвуконь.

– Не было такого никогда, чтобы боярские дети порубежниками ходили! – выкрикнул Николаев.

– Я, государев человек Семен Зализа, – подошел к нему опричник и встал в двух шагах перед лицом. – Тебе, боярскому сыну Николаеву, обязанному за земельный надел свой наследственный, что тебя и детей твоих кормит, ратную службу нести, приказываю именем единственного властителя земли русской царя Ивана Васильевича через четыре дня явиться сюда оружным и с двумя бронными ратниками на двух конях каждый и вместе со служилым человеком Василием Дворкиным выехать в засечный наряд губу Невскую от свена или иного ворога стеречь, и пребывать там до того часа, пока новый наряд вам на смену не придет. Готов ли ты выполнить волю государеву, что я его именем произнес, боярский сын Николаев, али вместе с Харитоном Волошиным собираешься крамолу чинить?

Боярский сын оглянулся за поддержкой на других ополченцев, но те сами ждали – чем закончится прямое противостояние опричника и волостника.

– Ну, боярин, – потребовал Зализа четкого ответа. – Ты выйдешь земли русские защищать?

– Да! – не выдержав, рявкнул Николаев. – Токмо не твою волю выполняя, а ради целости рубежей наших пойду! Как боярин русский русскую землю оборонять.

Но для Зализы это уже не имело никакого значения. Он и сам служил не себе, а только государю и Святой Руси.

– Боярский сын Ероша, выйдешь ли ты рубежи Северной пустоши оборонять, когда призовет тебя служилый человек Дворкин наряд возле Невской губы менять.

– Пойду, – кивнул боярский сын, уже не добавляя ничего к своему согласию.

– А ты, боярский сын Рапейкин?

– Боярин Харитон прикажет, пойду, – с легкостью пожал плечами пожилой воин.

– Тебе государь приказывает! – повысил голос Зализа.

– Я уже слишком стар, чтобы от клятв своих отрекаться, – покачал головой боярин. – И никому, кроме Харитона Волошина, служить не стану.

– Если ты не желаешь воинский долг отдавать, – довольно спокойно сообщил ему опричник, – тебя вычеркнут из писцовых книг и лишат права на вотчину.

– С боярином Харитоном обо мне говори, – ответил старик, взял коня под уздцы и повел его к воротам. – Ему я честью и животом клялся, ему мою судьбу и решать.

– Ну что, государев человек, – предложил Борис Пушкин. – Хватай крамольника, да тащи в Разбойный приказ.

– За старческую глупость государь не карает, – покачал головой Зализа. – Прошли те годы, когда боярская воля выше долга перед Богом и Русью ставилась. А ноне Святая Русь Великой становится. Так что, Борис сын Василия, за боярскую вольницу желаешь голову сложить, али за землю отчинную? Мелкими шляхтичами сыновей видеть желаешь, али боярами в державе сильной, любимой Господом и страшной для нехристей?

– Землю свою свободной и христианской видеть хочу, – усмехнулся Борис Пушкин. – А кроме нас, бояр, ее оборонить некому. Выйду на рубежи, государев человек, зови.

– Что ж, – подвел итог Зализа. – Именем государя, поставившего меня за Северной пустошью смотреть, решаю: боярских детей Николаева, Пушкина, Ероша, Хавьюга по поместьям распустить, а на порубежную службу вызывать особо. Боярина Рапекина и боярина Аманова за уклонение от смотра и ратной службы из уездных списков исключить, жалования денежного не платить, а земли их переписать на служилого человека Старостина, коего обязать к весне выставить пятерых оружных и доспешных ратников соответственно государеву Уложению.

– А ну, как боярина Волошина невиновным признают? – не удержался от вопроса Николаев.

– Боярский сын обязан являться на смотр и при боярине, и без оного! – твердо отрезал Зализа. – А потому оправдание Харитона Волошина изменить ничего не сможет.

С этим спорить никто не стал. Все знали: отойдут ли вотчины волошинские в казну, вернутся ли боярину или достанутся кому-то еще – они все равно останутся на своих поместьях. Лишить боярина его земель может только собственное нерадение, али собственная измена – и все. Ратники поднялись в седла и стали друг за другом выезжать в ворота. Когда последний из коней на прощание приподнял хвост и высыпал на дорогу горсть темных кругляшков, Дворкин облегченно вздохнул, и вытер пот со лба:

– Уф-ф. Я уж думал, порубают нас всех на месте, и мяукнуть не успеем.

– Ничего, Василий, – похлопал его по плечу Зализа. – Зато еще пятеро вотчинников из-под боярской руки под длань государеву перешли. Дело мы делаем великое, за такое и умереть не страшно.

– Помирать всегда страшно, Семен, – не согласился засечник. – Ты скажи, почему Феньке поместье отвалил, а мне ничего не дал?

– Не Феньке, – с гордостью поправил довольный Старостин, – а служилому человеку Феофану!

– Я так думаю, – ответил опричник. – Феню нашего могут встретить без большой любви, а потому в его земли вы поедете вместе. Когда твердо владения в руку возьмет, тогда и тебе, Василий, куда сесть найдется. Пока же седлайте коней. Сейчас я грамоты именем государевым выпишу, и с Богом. Не забудьте, что Василию через четыре дня наряд засечный менять. А ты, Феня, через неделю его сменишь, коли я сам вернуться не успею. Все, ступайте.

Вскоре бывший черносотенец Феофан Старостин, ставший волей Зализы настоящим служилым боярином, вместе со своим другом умчались по лесной дороге и опричник остался один. Только теперь, в одиночестве, он наконец-то понял, как тяжело дался ему разговор с волошинскими боярскими детьми, только теперь начал выбираться наружу забитый в самую глубину души страх. Он начал мерзнуть – мерзнуть под доспехами и плащом, мерзнуть в доме и у растопленной на дворе, в удалении от построек, кухонной печи, и когда хлебал горячую уху, сваренную стряпухой, найденной Твердиславом в ближней деревне.

Смеркалось. Зализа ушел в дом, прошел по темным пустым комнатам, в которых не горело ни одной свечи и ни одной лучины. Единственным огоньком, дрожащем в ночи, оказалось пламя лампады перед иконами в комнате Алевтины.

Опричник вошел к ней, нервно поежился:

– Мать-то из церкви не вернулась?

Девка вжалась в красный угол и отрицательно покачала головой.

– Ты за ней сходи утром, – посоветовал Зализа. – Как бы плохого с ней от горя не случилось.

На этот раз девка кивнула.

А Семен продолжал смотреть на нее и пытался понять – почему она не сбежала в те дни, что усадьба была предоставлена сама себе? Почему не ушла к родственникам, которых не может не быть у столь родовитой семьи, почему не помчалась к брату, который, по слухам, командовал полусотней в крепости Свияжске, почему не попросила защиты в монастыре, если ей все-таки некуда идти? Чего она здесь ждет, на что надеется? Или на что-то рассчитывает?

Внезапно опричник понял, что ему сейчас необходимо, чтобы согреться и успокоиться, и начал расшнуровывать юшман. Алевтина испуганно округлила глаза, словно не понимала, к чему это может происходить, скребнула ногтями по бревенчатой стене.

– Иди сюда, – раздевшись, потребовал Семен поднял ее за руку и кинул на мягкую пуховую перину.

Под одним одеялом с боярской дочкой оказалось на удивление тепло и хорошо, Зализе не мешало даже то, что всю ночь она тихонько плакала, иногда громко пошмыгивая носом. Впрочем, всем притязаниям опричника девка отвечала с подобающей покорностью, и воин едва ли не впервые за последний месяц хорошо выспался и почувствовал себя сильным и отдохнувшим. Ранним утром, не тратя лишнего времени на завтрак, он вывел пару коней и умчался в сторону Почапа.


Купца Першина Зализа подловил через полгода после Ильи Баженова. Но если Илья Анисимович был виноват лишь в дурости Любчанского посадника, то купец Першин пытался вывезти на продажу полста московских сабельных клинков.[164] И ладно бы в далекую Испанию или Англию – но на своей плоскодонной лойме дальше разбойничьего Ливонского ордена купец уплыть никак не мог.

Купец тогда спасся лишь откупившись немалым кошелем золота, да написав покаянную грамоту. С тех пор, каждый раз, встречая Першина на торгах, Зализа требовал от него подробного отчета обо всем, услышанном в ордене, а зачастую и давал указания о чем разузнать поподробнее. В отличие от Ильи Баженова, Першин Зализу ненавидел лютой ненавистью, но поделать ничего не мог: знал, что судьба и живот его находятся в руках опричника. Потому и лгать никогда не решался.

Поймать купца было легко: торговал он только на реках Луге и Систе. Поднимался с грузом вверх по течению, а потом не торопясь скатывался вниз, меняя изделия иноземные на местные. Товар у него брали в большинстве афени, которые затем на лошадях или собственных спинах несли его в лесные деревеньки. Естественно, коробейники всегда знали, где и когда Першин появится.

Появлению опричника купец не обрадовался и спеша избавиться от гостя, пересказал хорошо известные Зализе вести: что сын верховного магистра затевает поход на обессиленную из-за случившегося мора Русь, и что Ганза подбивает свенов начать войну за русские выходы к северным морям. В ответ Зализа произнес одну-единственную фразу, ради которой он и промчался двадцать верст от Замежья сюда:

– Узнай, когда ливонцы собираются напасть.

Вот и все, теперь можно отправляться назад. За пару недель Першин спустится до устья Невы. Там, дождавшись хорошей погоды, проскочит вдоль берега до земель Ливонского ордена, за неделю расторгуется, отправится назад. Самое позднее через месяц он вернется на Ижорский погост и привезет свежие вести, а пока… Пока опричник Зализа торопил коня по узкой лесной дорожке, по которой способен протиснуться только конный или пеший, да протрястись по выпирающим корням простенькая волокуша – да и то если ее не очень нагрузить.

До сумерек он успеет попасть в усадьбу и еще раз хорошо отогреться под одним одеялом с жаркой послушной Алевтиной, утром заскочит в Еглизи и заберет там напросившегося на воинскую службу чужеземца, и не позднее чем послезавтра должен успеть в Копорье. Иначе очную ставку чародея и боярина Харитона могут провести и без него.


«Изгонять и выгрызать» | Земля мертвых | Признание