home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Признание

– Здрав будь, воевода Павел Тимофеевич, – прижал руку к груди Зализа и вежливо поклонился хозяину дома.

– И ты здравствуй, Семен Прокофьевич, – тем же ответил боярин Кошкин. – С чем пожаловал?

– Вот, Павел Тимофеевич, – протянул опричник собственноручно написанные грамоты. – Потребно изменения в писцовые и в реестровые книги внести.

– Вот, значит, как, – принял крепостной воевода листы, пробежал глазами. – А ну, как иначе подумает государь?

– Словом государевым поставлен я на Северные пустоши и его голосом здесь сказываю! – гордо вскинул подбородок Зализа. – Поежели сделал что не так, перед Иваном Васильевичем за промах отвечу, но от слова своего, мною даденного, государь не отступится никогда!

– Быть посему, – кивнул боярин Кошкин. Хотя, конечно, изменить он ничего не мог. Поставленный на порубежье у Невской губы, Зализа оставался точно таким же воеводой, как и он сам. Просто силы в Копорье стояло больше, да подьячий приказной здесь сидел. Зато земли, под присмотр опричника отданные, в сотни раз наделы стрелецкие при крепости превышали. – Стало быть, один ты теперь по Ижорскому погосту разъезжаешь?

– Не один, – покачал головой Зализа. – Еще одного смерда с земли своей на службу воинскую я поднял.

Опричник отошел к двери, толкнул толстую дубовую створку:

– Нислав! Зайди в светелку.

– Крепок твой ратник, – моментально оценил рост и ширину плеч зализовского человека Кошкин. Странным только показалось платье темно-серое с пришитыми тут и там тряпочными прямоугольниками, да матерчатая на вид кираса, висящая от шеи и ниже пояса. – А это что?

– Тегиляй он себе такой сделал, – пожал плечами опричник. – Размера малого, но крепости изрядной. За живот боится, а руки-ноги не жалеет.

Разумеется, доспех был личным делом каждого воина. Ему в сечу идти, ему живот свой класть. Правда, стрельцам государь наказал кафтаны единообразные носить, но и им кольчужку али зерцало поддеть никто не запрещает.

– Делу-то ратному ты его научил?

Вопрос воевода задал отнюдь не праздный. За исполченого сверх реестра со своего поместья воина Семену Зализе из казны полагалась доплата. Он, Павел Кошкин, этого ратника видел и при надобности подтвердить его существование может. Но если уж слово свое давать – потребно убедиться, что это и вправду воин, а не обычный смерд с мечом на боку.

– Про дело ратное и сказ веду, – кивнул опричник. – Стрелецкий приказ тебе снаряжение на крепость выдает.[165] Продай мне для воина пищаль с бердышом.

Воевода Кошкин весело расхохотался:

– Шутить изволишь, Семен Прокофьевич? Куда смерду в руки пищаль давать? Тебя по недоумию зашибет, сам покалечится. Коли хочешь от сохи к службе пристроить – топор ему дай. Топорами наши мужики любые чудеса вытворять способны, куда там свенам с ливонцами!

– А давай поспорим, Павел Тимофеевич, – хитро прищурился Зализа. – Коли освоится мой ратник с пищалью и бердышом немедля, то ты мне их бесплатно отдашь, а коли нет – заплачу, а брать не стану.

– Ты хоть раз пищаль видел? – повернул голову к смерду воевода.

– На картинке, – честно ответил Нислав. В данный момент мысли его крутились не об оружии, и даже не о том, что он воочию видит самую настоящую русскую пограничную крепость с дежурным стрелецким дозором и родовитым воеводой, а о том, что с непривычки седло до такой степени набило задницу, что он неделю никуда присесть не сможет. Ноги же после двухдневного пути обрели овально-раздвинутую форму по габаритам лошадиных боков и никак не желали сдвигаться.

– Ладно, – хмыкнул на такой ответ Павел Тимофеевич. – Кошель-то у тебя с собой, Семен Прокофьевич? Тогда пойдем.

Разумеется, получение оружия не обошлось без участия уже знакомого опричнику приказного подьячего, который, высунув от усердия язык, старательно вывел в толстой книге с тяжелым кожаным переплетом:

– Выдана пищаль одна, бердыш один, берендейка[166] одна с восемью зарядцами государеву человеку Семену Зализе ради оснащения оной пищалью порубежника Нислава. Получено с государева человека за снаряжение три алтына золотом и две деньги новгородской.

Платить пришлось опричнику, поскольку воевода свой кошель за пояс сунуть забыл. Впрочем, Зализа не беспокоился: спор есть спор, проиграет воевода – отдаст.

Пищали хранилась в хорошо продуваемой через окна верхней комнате левой Воротной башни. Густо замазанные салом, они стояли у стены рядом с уложенными ровными стопками берендейками. В проеме между бойницами тускло отливали сталью и новенькие бердыши.

– Выбирай, – опричник пропустил Нислава внутрь.

Тот вышел на середину комнаты, с усмешкой оглянулся:

– Оружейная комната, блин. Точно как у нас в роте была. Чего выбирать-то, барин? Все одинаковое, – он прихватил первый попавшийся бердыш, повесил на плечо верхнюю сумку, не без усилия оторвал от пола крайний «ствол». – Чем дольше вещь выбираешь, тем хуже попадается.

Воевода Кошкин вывел их из крепости и указал утоптанное место у подошвы холма. Там лежали деревянные мостки, а шагах в ста перед ними, под самым склоном, стояли глубоко врытые, толстые столбы, покрытые множеством белых сколов.

– Ну, Семен Прокофьевич, – предложил он, – пусть теперь твой смерд умение свое нам покажет.

– Угу, – кивнул Погожин, морщась и нервно поводя натертой задницей. – Сейчас, поиграем в мушкетеров.

Перво-наперво он хорошенько воткнул в землю бердыш, чтобы в руках не мешался, затем отошел в сторону, сорвал пук травы и стал тщательно оттирать ствол от сала. Открыл берендейку, осмотрел содержимое, нашел чистую льняную тряпицу, удовлетворенно кивнул:

– Как положено…

Отвязав от пищали шомпол, бывший милиционер обмотал его конец тряпочкой и принялся старательно начищать ствол изнутри.

– Откуда у тебя такие смерды появляются, Семен Прокофьевич? – наблюдая за уверенными действиями Нислава, поинтересовался воевода.

– Да так, – пожал плечами Зализа, – повадился тут к одной бабе в Еглизи бегать. Вот я его в службу и пристроил. А бабе за радение о деле хозяйском недоимки списал…

Вычистив ствол, Погожин соломинкой старательно прочистил запальное отверстие, неудовлетворенно вздохнул:

– Осечка, наверное, в первый раз получится, барин. Сала много на заводе вбухали. Раз пять пальнуть понадобится, пока выгорит.

– Ты, смерд, поди обманываешь, что пищаль никогда не видел? – не удержался Павел Тимофеевич. – А ну, перекрестись!

– Нет, не видел, – повторил бывший патрульный. – Да только кто из нас в детстве самопалами не баловался? А здесь тоже самое, только размером побольше.

Он достал из берендейки деревянный цилиндрик, встряхнул около уха, потом откупорил деревянную же пробку:

– Кажись, порох…

Прижав отверстие цилиндра большим пальцем, он отсыпал чуток пороха в запальный канал, остальное опрокинул в ствол. Нашарил в сумке пыж, старательно вколотил его шомполом, потом из другого цилиндра высыпал полтора десятка круглых крупных дробин, прижал их сверху еще одним пыжом.

– Пожалуй, все… – Станислав отвернулся от бояр, щелкнул зажигалкой, запаливая фитиль: – Куда стрелять будем?

Воевода Кошкин пальцем указал на врытый у склона столб. Зализовский смерд вскинул было пищаль в руках, но пудовый ствол сразу клюнул вниз. Тогда Нислав подступил к бердышу, уложил пищаль в выемку между лезвием и стволом, прижался щекой – и неожиданно выругался:

– От, блин, мушки нет!

– Чего? – не понял воевода.

– Ну, прицел не поставили.

– Так ты… На столб целься, – опять не понял Павел Тимофеевич.

Смерд вздохнул, покачал головой, опять склонил голову, сделал какое-то странное движение пальцем, опять выругался, прицелился в третий раз и ткнул фитилем в запальный канал. Оглушительно грохнул выстрел – из травы, растущей на склоне за столбом, взметнулись земляные фонтанчики.

– Примерно так, – выпрямился стрелок, и опустил пищаль прикладом на землю.

– Откуда только, Семен Прокофьевич, – вытягивая саблю, покачал головой воевода, – на твоей земле такие мужики растут. Может, он еще и бердышом работать сподручнен?

– Бердыш возьми, Нислав, – скомандовал опричник.

Погожин послушно выдернул огромный топор из земли, ухватился за древко, поражаясь тяжести и неуклюжести оружия.

– Ну-ка, постой! – неожиданно напрягся опричник. – Дай сюда.

Зализа подошел ближе, забрал бердыш, перехватил его за древко, что-то осматривая и одновременно шепотом прошептал:

– Ты как его держишь, дурень? Вот как нужно! – и уже во весь голос добавил, возвращая топор: – Нет, все в порядке. Показалось.

Станислав взял бердыш так, как ему показали: левой рукой за рукоять между обухом и приклепанной к древку косицей, правой за древко чуть пониже и… И понял все! В его руках оказался не топор-переросток, а великолепно сбалансированный боевой шест: один конец этого шеста оканчивался остро отточенным стальным наконечником, годным не только на то, чтобы втыкаться в землю, но и пробивать вражеские доспехи; длинное, почти в семьдесят сантиметров, лезвие топора в форме полумесяца тоже оканчивалось острием, позволяя колоть, резать, рубить, парировать удары, а при наличии свободного пространства – и развалить противника пополам со всего размаха. Короче: Шаолинь отдыхает!

Погожин усмехнулся, в который раз за сегодняшний день вспоминая знаменитых мушкетеров. Сюда бы их, с их тонкими шпажечками: разогнал бы всех четверых за милую душу! И, видно, что-то изменилось в его лице, поскольку воевода отступил и вернул саблю в ножны:

– Не стану крутить, Семен Прокофьевич. Проиграл, так проиграл. Ты как, дальше поедешь или допрос Харитона Волошина желаешь лично провести?

– Лично хочу все услышать, – кивнул опричник.

– Ну, тогда я в допросную избу монеты и принесу, – Павел Тимофеевич перевел взгляд на стоящего с бердышом в руках смерда, удивленно покачал головой и отправился назад в крепость.


Отец Петр на этот раз в допросную избу не пришел, однако прислал вместо себя широкоплечего монаха с висящим на груди тяжелым медным крестом. Воевода Кошкин явился в красивом шитом камзоле темно-коричневого бархата, словно на праздник и чувствовал себя неуютно, отодвинув стул дальше к стене, подальше от падающего из окна солнечного света. За столом сидели только Зализа со старыми допросными листами, да подьячий, готовый марать чернилами все новые и новые казенные листы.

Опричник оглянулся на воеводу, и тот кивнул Капитону:

– Тащи Харитона.

Поставленный перед столом боярин, набравшийся сил после предыдущей пытки, смотрел на своих палачей твердо, храбро дожидаясь своей участи.

– Ну что, боярин, – больше для записи в допросном листе, нежели ожидая честного ответа, поинтересовался Зализа. – Вину свою признаешь?

– Нет моей вины пред Богом и государем, – мотнул головой Волошин. – Никакого греха за собой не знаю.

– Ну-ну, – радостно согласился Капитон, обвязывая веревкой его запястье. – Узнаем.

Вскоре веревка подняла стиснувшего зубы боярина на воздух. После предыдущей дыбы суставы его ослабли и сами вывернулись наружу. Беззащитное обнаженное тело повисло, готовое принять на себя удары кнута.

– Ну что ж, боярин, – предупредил его Зализа. – Тогда придется устроить тебе свидание с одним из чародеев. Капитон, тащи.

Тать ушел и спустя несколько минут вернулся с заспанным хиппи, в длинных волосах которого запуталась прелая солома и поставил его перед собой.

– Правду ли, ты сказывал, чародей, – положил опричник перед собой допросные листы, – что боярин Волошин сговорил вас колдовством заманить на Неву иноземных воинов, дабы скинуть государя Ивана Васильевича с царского стола, и голодом его со свету изжить?

– Д-да, – ссутулившись, как старый дед, кивнул, словно поднырнул под некое препятствие полонянин.

– Тот ли это боярин Волошин, что видел ты в разговоре с иными чародеями? – указал на висящего на дыбе Харитона Зализа.

Хиппи оглянулся, нервно шарахнулся от увиденного зрелища и с готовностью мелко закивал:

– Он.

– Что скажешь боярин? – спросил со своего угла воевода Кошкин.

– Лжет, паскуда, – злобно выплюнул из себя Харитон.

– Сейчас узнаем, – кивнул Капитону опричник.

Тать подкрался к хиппи сзади, ловко захлестнул петлей его руки и потянул свободный конец веревки.

– Эй, что вы делаете? Зачем? – заметался иноземец, но веревка оставляла ему все меньше и меньше места для беспорядочных рывков. – Я же сказал… Я сказал все, что вы хотели! Отпустите меня… Отпустите!!!

Капитон оторвал ему ноги от земли, оставив около сажени свободного пространства, и потом дружелюбно хлопнул мозолистой ладонью по копчику.

– А-а! – руки чародея вывернулись в суставах, и на лице мгновенно выступили крупные капли пота. – Ру-уки-и!

– Мы хотим знать, иноземец, – четко и раздельно произнес Зализа. – Правду ли ты говорил о задуманной Харитоном Волошиным крамоле, или это был бесчестный навет?

– Ну, – взялся за свой привычный инструмент Капитон. – Доносчику первый кнут?

Воевода кивнул. Кнут звонко выщелкнулся в воздух и обвил тощее тело чародея. Тот коротко вскрикнул на истошной ноте, и обмяк.

– Умер? – вскочил из-за стола опричник.

– Жив, Семен Прокофьевич, – приоткрыл ему глаза палач. – Сейчас, освежим.

Он подтащил на середину комнаты бадью, зачерпнул воды и плеснул хиппи в лицо. Тот дернулся, приподнял голову, обвел всех мутным взглядом и внезапно отчаянно задергался на веревке, брыкаясь ногами:

– Не-ет!!! – вывернутые руки хрустнули, и он обмяк снова.

– Нашел доносчика, – хрипло захохотал со своей стороны боярин Волошин.

– Ну что там, Капитон? – рявкнул воевода.

Палач суетился возле хлипкого чародея и после долгих усилий привел его в чувство – но стоило кнуту взвиться в воздух, как иноземец немедленно снова обмяк. Следствие необратимо превращалось в глумление над правосудием: чтобы продолжить расспрос Харитона Волошина, требовалось убедиться, что донос на него правдив – а доносчик не поддается допросу с пристрастием, лишаясь разума от одного вида капитоновского кнута.

– Оставь его, – сдался, наконец, воевода и поднялся со своего стула. – Как поступим, Семен Прокофьевич? Второй доносчик насмерть угорел, его честность тоже не проверить. А допросные листы что? Бумага. Правду свою человечек делом должен подтвердить, на дыбе от нее не отказаться. Сейчас я боярину Харитону больше верю, он в прошлый раз противу своей честности за весь вечер на дыбе слова не сказал. Такую силу только истинная правда дать может.

– Правда… – задумчиво повторил Зализа. – А кто еще ее знать может, Павел Тимофеевич?

– Челядь в усадьбе знать может, – задумчиво пробормотал воевода. – Среди нее сыск свести надобно. Жена его может знать. Дочку так же допросить надобно.

– Нет! – дернулся на веревке Харитон Волошин. – Алевтину не трожте! Не знает она ничего!

– Чего не знает? – моментально встрепенулся Кошкин и пнул кулаком подьячего в спину: пиши. – О чем она рассказать может?

– Ни о чем! – застонал на дыбе боярин, словно вместо кнута его подвергли еще более страшной пытке. – Не знает она ни о каких крамолах.

– Ты боярин, коли сказывать начал, так продолжай, на половине не останавливайся, – посоветовал воевода. – Лишнего сыска проводить не заставляй. Все равно истину достанем.

– Не надо сыска… – Волошин мучительно замотал головой. – Не надо… Один. Один я крамолу затеял… Никто не знал. Потому и колдунов я в глуши собирал, что никто в усадьбе о чародействе моем не знал. Ни одна душа. Таился я от каждого, и от жены своей Полины таился, и от дочки. Не знают они ничего. Богом клянусь, не знают…

Опричник и воевода одновременно заглянули в допросный лист: успел ли подьячий записать нежданное признание? Не упустил ли чего? Нет, все было правильно, писец не упустил ни слова.

– Капитон, сними их обоих, – распорядился Павел Тимофеевич. – Наше дело сделано. Теперь потребно обоих в Москву, в Разбойный приказ вместе с допросными листами отправлять. Судить и карать – их дело.

Для Северной пустоши история со странным появлением иноземной судовой рати и колдунов на берегу Невы закончилась. Чародеев частью порубил, частью полонил засечный наряд, ратники сами ушли на Березовый остров, зачинщик крамолы найден и схвачен. Остались только две привычные беды – свены и орден. Но с ними порубежники не один век знаются, на русскую землю не допустят. Не впервой.


Одна фраза | Земля мертвых | Сентябрь