home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



35. Под землей

Когда вахмистр сказал Марусе, что «сюда идут другие», и доложил генералу о всплывшей «Херменегильде», Лидка хотела попросить, чтобы он прислал кого-нибудь на усиление охраны и сам далеко не уходил или хотя бы оставил Шарика. Но Калита быстро выскользнул за дверь, пес за ним — и… только их и видели. Со двора еще можно было услышать приглушенный зов, тихий скрип седла, цокот копыт, а затем воцарилась тишина.

Именно эта долгая тишина переносилась тяжелее всего. В полумраке время текло медленно, Лидка не могла даже вызвать «Бацу» — после сообщения о высадке радиостанция должна была молчать в течение сорока минут.

— Чтобы не всполошить их, — шепотом объяснила она Марусе и рассказала о полученном ими задании, — нам нужно впустить их, выследить, зачем пришли, и только после этого задержать.

Стоя на коленях у открытого окна с автоматами, они молчали, боясь пропустить хоть один звук во дворе. Слышали лишь собственное дыхание и учащенный стук своих сердец. Вдруг недалеко и очень громко заревел двигатель.

— «Рыжий!» — воскликнула Огонек.

Танк, постояв на месте еще минуту, тронулся, шум его мотора начал отдаляться, становиться глуше, пока, наконец, не растворился в ночи.

— Теперь мы одни остались, — констатировала радистка.

— Не совсем. — Маруся оглянулась на ротмистра, все это время молча стоявшего в глубине темной комнаты.

— Если десант вернется, троих тоже будет маловато.

— «Рыжий» и уланы не подпустят. Не будь моей «шарманки», можно было бы перейти к артиллеристам. Все веселее. — Лидка расстегнула воротничок гимнастерки. — Душная ночь.

— Ой какое красивое сердечко! — Санитарка заметила на шее у Лидки янтарь на черной ленточке.

— Сначала Вихура обещал остаться со мной… — Лидка еще продолжала думать о своем. — Как же так, то глаз не сводит, а сам на танке уехал.

— Это он тебе подарил?

— Нет, — возразила она, как бы мстя ему, и быстро прибавила: — Кое-кто другой.

— Гжесь?.. Густлик?

— Нет, не угадала…

На горизонте взлетела красная ракета, вслед за ней, ближе, еще две. Светлый румянец, появившийся на лицах девушек, медленно сходил.

— Если до пяти не вернутся, то нам не увидеться, — с горечью сказала Маруся. — А вдруг им там санитарка нужна?

— Вахмистр приказал никуда не отлучаться, — вмешался молчавший до сих пор офицер.

Девушки обернулись в сторону, где он стоял в накинутой на плечи шинели. Офицер потирал руку об руку, будто мерз. А может, он таким способом хотел совладать со своими пальцами: они у него дрожали.

Огонек решила, что офицера надо как-то отвлечь от его, как ей показалось, тяжелых мыслей, спросить о чем-нибудь. Ей уже не раз приходилось видеть такие неспокойные руки. Многие солдаты, когда у них после ранения отбирали оружие, вели себя так же беспокойно — они не привыкли быть безоружными.

Ее опередила Лидка, заявив, что фрицы, по-видимому, уже далеко, наши дали им жару, доказательством чего служат ракеты. Она подозвала офицера к столу и стала расспрашивать его о прошлом. Он охотно и подробно отвечал ей.

— А балы? Сколько балов в год устраивалось?

— По-разному бывало, ну что-нибудь около пятнадцати. Но три были самыми важными и блестящими — рождественский, бал-маскарад и в полковой праздник, — отвечал ротмистр, сидя на лавке.

Издалека донеслось едва слышимое эхо тяжелого взрыва. Маруся, находившаяся у открытого окна, вздрогнула, но, захваченная рассказом, не проронила ни слова.

— И все в платьях, ожерельях? — спросила Лидка и невольно потянулась к своему янтарному сердечку. — А сабля не мешала танцевать?

— Оружие, извините, пани, оставляли в гардеробе, перед тем как войти в зал, как женщин оставляют дома, когда отправляются на войну.

— Значит, вы нас не признаете за женщин? — бросилась в атаку кокетливая радистка.

— Война — дело грязное, кровавое. Снаряды танковых орудий, гусеницы, давящие людей… — Руки офицера, до этого спокойно лежавшие на столе, снова задрожали. Он заметил это и спрятал их от девушек. — Женщины должны сохранить нежные сердца и ласковые глаза, чтобы встречать возвращающихся под родную крышу…

— Раньше, может, так и было. А сейчас нет крыш. Разрушены, — прервала его Маруся и, услышав второй, уже более явственно донесшийся звук разрыва, добавила: — Может, вы и правы и где-то есть такие женщины, но Лидка и я… И почему я не поехала на «Рыжем»?..



Кос и вахмистр уже несколько дней назад разработали систему простейшей сигнализации, прочертив на карте четыре наиболее вероятных маршрута продвижения десанта вглубь и дав трем из них названия. Последний, именно их маршрут к морю, остался безымянным. Так как Шарик принес под ошейником чистую карточку, Саакашвили повел танк в направлении фольварка и поля, на котором происходила кавалерийская атака. Он шел на большой скорости, так как было условлено, что, прежде чем танк приблизится к противнику, его встретит патруль уланов.

Довольно большой участок они проехали по шоссе со скоростью более сорока километров в час. Это заняло немного времени, и вскоре на фоне неба можно было различить мощные ветви дубовой рощи. Вдруг подозрительно заскрежетала правая гусеница, и, едва механик успел затормозить, она порвалась.

Кос не стал даже отдавать команды: ведь и так все было ясно. Молча приступили к работе. Экономия слов в подобных ситуациях стала традицией экипажа. Работа шла слаженно. Правда, звено, которым заменили старое, было далеко не новым. Первый болт вбили как раз тогда, когда в лесу послышался громкий стук копыт и из-за деревьев выскочили трубач и два улана. Увидев танк, они немедля натянули повода.

— Вахмистр интересуется, почему вы не едете? — крикнул запыхавшийся трубач.

— Мотор новый, а ноги старые. — Григорий развел руками. — Надо коня подковать.

— А немцы как? — спросил Янек.

— Одни хозяйничают в том фольварке, который нам попался, а другие скрылись в кустах на холме и как сквозь землю провалились.

— А может, в тот бункер на самой вершине? — напомнил Елень.

— Лесничий, которого зарезали, говорил, что там под землей что-то есть, — вспомнил Кос.

— Вахмистра интересует… — повторил трубач.

— Подожди, я сам ему скажу, — прервал его командир и отдал распоряжение: — Саакашвили и Вихура останутся и докончат работу. Если фрицы будут возвращаться, прикройте огнем шоссе. Плютоновый Елень в рядовой Черешняк поедут со мной на конях.

Трубач понял, освободил левое стремя от ноги, подъехал ближе. Янек схватился за седло и вскочил на коня позади трубача. То же самое, следуя его примеру, сделали Томаш и Густлик. Шарик сначала с удивлением взирал на эту быструю смену транспортных средств, даже недовольно гавкнул — ему не было выделено место, — а потом рысцой бросился за конниками.

Глядя вслед отъезжающим, Вихура с пафосом продекламировал:

— Побыть одному на шоссе темной ночью — мечта моей жизни, мечта.

— Стихи?

— А ты что думал? Мне же Лидка рассказывала, как ты ее грузинскими стихами очаровывал. А что, я хуже тебя?

— Ну, если не хуже, то иди сюда, выровнять нужно. — Григорий показал, как Вихуре держать болт, воткнутый в трак сорванной гусеницы. — Наше счастье, что у десантников нечем долбануть по танку.

— Если только гранатой…

— Не подойдут. Отсюда видимость хорошая.



Тяжелая ноша утомила коней, они начали переходить на шаг. Когда всадники прибыли на место, небо прояснилось, показалась луна. Было так, как предвидел Густлик, — на пригорке, с которого несколько дней назад был обнаружен обоз в фольварке и стадо коров, их ждал Калита, а еще в нескольких метрах дальше темнел овальный купол, прикрытый маскировочной проволочной сетью с пестрыми листьями из пластика. На бетоне чернел контур растрескавшегося входа в бункер, а рядом вмятины, оставленные рикошетирующими артиллерийскими снарядами.

Вахмистр коротко обрисовал положение и уныло закончил:

— Без саперов не справиться. Или просить помощь, или ждать, пока немцы не вылезут из бункера.

— А что, если есть другой выход? — спросил Кос. — Например, где-нибудь в районе фольварка?

— Фольварк мы тоже окружили и держим под наблюдением: там двенадцать уланов с тремя ручными пулеметами.

— Подождите, дайте посмотреть.

Укрываясь в кустарнике, Янек по склону холма пробрался к фольварку. В узком овраге он увидел коновода, держащего под уздцы четырех лошадей. Вправо от него находилась замаскированная позиция ручного пулемета, в неглубоком, наскоро отрытом окопе он увидел трех уланов. Метрах в двухстах от этого места виднелся двор фольварка, освещенный лунным светом; оттуда доносились ритмичные удары. Казалось, что кто-то ломом разрушает стену.

Из коровника, не подозревая, что за ним наблюдают, вышел немец и направился к колодцу.

Пулеметчик долго держал его на мушке, а потом сказал со злостью так громко, что его услышал Кос:

— Стукнуть бы его.

— Вахмистр с тебя тогда шкуру спустит, — ответил ему его второй номер. — Ждать нужно.

— И почему они там стучат?

— Сходи посмотри.

— Сам иди.

— А меня это не интересует.

Многое отдал бы Янек за то, чтобы узнать, что означал этот стук и что ищут немцы в фольварке и под землей.

Дело было не только в приказе генерала разузнать намерения противника, а и в том, чтобы разгадать их дальнейшие планы. Ведь, не оценив обстановки, можно наделать таких дел…

Его рассердил подносчик пулеметного расчета. Трудно воевать с такими солдатами, которых ничто «не интересует». Когда Кос вернулся, он заявил Калите резче, чем это было нужно:

— Нельзя было позволять им забираться под землю или туда уж лезть вместе с ними…

— Ни в одном уставе не записано, что кавалерия должна преследовать противника под землей. Да и как, когда вход не открывается.

— Мы это еще проверим. А вы только потом обо всем доложите генералу.

— Слушаюсь. И об аварии с танком. Конь, например, не станет посреди дороги без всяких причин.

— Пошли, — бросил Кос Еленю и Черешняку.

Еще не зная, что делать, они ушли за деревья и вое четверо вместе с Шариком улеглись в нескольких метрах от входа в бункер. Томаш, единственный из них, кто захватил вещмешок, срезал ножом березовую ветку и засунул ее под погон дли маскировки.

— Если они сейчас не вылезут, то засну, — широко зевнув, прошептал Елень. — Дал бы мне свой мешок под голову… — Он потянул вещмешок к себе.

— Жесткий. — Черешняк усмехнулся.

«Тротил! Вот что всегда надо иметь с собой, — подумал Кос, — хотя бы парочку шашек». Ни один план проникновения в бункер, пришедший ему на ум, не был реальным.

Никто из людей не заметил этого, а Шарик почувствовал, что его хозяин волнуется. Он ткнулся носом ему в руку, потом провел лапой по голенищу сапога и показал в сторону того, что сначала он принял за камень, а теперь напоминало лысого ежа.

— Смотрите, — прошептал Янек.

В бетонной щели, метрах в двух выше входа, сверкнул отраженный свет месяца, и из нее вверх медленно пополз тонкий пружинистый стержень антенны.

— Может, выдернуть его, к чертовой матери? — спросил Густлик.

— Нет, спугнем их. — Кос покрутил головой. — Надо по-умному. Если у фрица не будет приема, может быть, вылезет, а вы…

— Ясно. — Елень потянул Томаша за рукав. — Пошли, сынок. Ты можешь с этим познакомить фрица, — он показал стиснутый кулак, — и не смотреть, какая при этом у него шишка вскочит.

Когда они осторожно подошли ко входу и притаились, Черешняк для уверенности спросил его шепотом:

— Можно, сколько хочу?

Силезец подтвердил кивком головы и приложил палец к губам.

Янек взобрался на купол, присел рядом с антенной и осторожно надвинул на нее ствол автомата. Немного приподнял его и снова опустил. Шарик лежал рядом, доложив морду на вытянутые лапы, и следил за стволом автомата. Его настолько увлекла эта операция, что он даже тихонько взвизгнул.

— Радиоволны не проникают через металлический экран, — тихо пояснил ему Кос. — Все знать хочешь?



Обер-лейтенант флота Зигфрид Круммель не любил Балтики. Он хорошо чувствовал себя на широких просторах Атлантического океана, даже в Северном море и гораздо хуже в этой «мелкой тарелке», как он имел обыкновение говорить о Балтике. Если же в беседе принимали участие только его близкие друзья, то он еще добавлял:

— Здесь в воздухе слишком много лишнего. Того и гляди, что-нибудь свалится на голову.

На войне, однако, редко приходится выбирать место по вкусу. С осени сорок четвертого года подводная лодка под командованием Круммеля плавала по Балтике. Ускользая от все более назойливых охотников за подводными лодками, от «ильюшиных», Круммель прикрывал линии коммуникаций, ведущие к окруженным в Латвии дивизиям. Потом были дивизии, окруженные в Восточной Пруссии, позднее гарнизон, яростно защищающий Колобжег от натиска польских частей, и, наконец, эта десантная операция.

На базе ему было сказано, что речь идет о чрезвычайно важном сырье для нового оружия, чудодейственного оружия, которое призвано было не только спасти великий рейх и Адольфа Гитлера от поражения, но и принудить их врагов к капитуляции. Он верил, — по крайней мере, очень хотел верить, — что такое оружие, может быть, и будет создано раньше, чем станет уже поздно. Правда, он все-таки с удовольствием остался бы на борту своей лодки, если бы не брат.

Группа парашютистов-десантников под командованием Хуго Круммеля не выполнила своей задачи, была разгромлена, но последнее сообщение, которое ей удалось передать, было из района фольварка. Именно здесь, и этом районе, по-видимому, укрылись те, кому довелось уцелеть. Редко бывает, чтобы подразделение погибло целиком или полностью попало в плен. Может, и на этот раз кому-то удалось скрыться, может, даже в подземельях, где спрятано сердце чудодейственного оружия.

Круммель сидел под тенью, отбрасываемой ригой фольварка. Он смотрел, как один из матросов опустил ведро в колодец и спокойно вытаскивал его с помощью коловорота.

«Операция пока развивается успешно, без препятствий, даже слишком хорошо, — суеверно подумал он и сплюнул, чтобы не сглазить. — И люди поверили в себя. Не так уж страшны эти красные. И не такие они бдительные, если десант до сих пор не обнаружен».

Матрос с ведром вернулся, вошел в покосившиеся ворота и закричал:

— Вода, господа! Свежая вода!

Через отверстие в стене вылез один из танкистов, опустился на колено и начал жадно пить.

— Что с танками, камерад? — спросил матрос.

— Все в порядке, — ответил танкист, вытирая лицо рукавом комбинезона. — Можно отправляться.

За стеной раздавался скрежет металла. Несколько раз в проломе стены промелькнул свет.

Круммель поднялся, вошел в ригу. Танкист встал по стойке «смирно» и доложил:

— Я готов, господин обер-лейтенант.

Зигфрид кивнул головой и, обращаясь к сидящему в углу радисту, спросил:

— Что нового под землей?

— Ни одного сигнала, господин обер-лейтенант. Он должен выдвинуть антенну. — Он взглянул на холм с бункером, как будто мог на таком расстоянии увидеть, успел ли радист в бункере выдвинуть антенну.



Бетонный купол метровой толщины скрывал под собой не артиллерийские казематы, а вентиляционное оборудование не пущенного в эксплуатацию подземного завода. Строительство было прервано на последней стадии монтажных работ, буквально за день до занятия района польскими частями. С тех пор, с половины марта, в бункере светили подвешенные к потолку на равных промежутках лампы, питаемые от мощных аккумуляторных батарей. Зарешеченные лампы высвечивали из тьмы широкие бетонные ступеньки, ведущие вниз.

В небольшой нише, в месте, заблаговременно приготовленном для монтажа заводской радиостанции, коренастый солдат в форме танкиста возился с передатчиком, не понимая, почему близкие четкие радиосигналы снаружи вдруг замирают, становятся неслышными, затем возникают вновь, чтобы спустя мгновение опять исчезнуть.

— Тысяча чертей! — буркнул он себе под нос и направился к выходу.

Рядом с закрытым на три задвижки выходом стоял часовой с автоматом на груди.

— Мне надо выйти наружу, — объяснил радист. — Антенну наладить.

Часовой, охраняющий выход, хорошо помнил запрет командира группы, но он видел, как мучится радист, и решил помочь восстановить связь. Они дружно принялись отвинчивать толстые металлические лапы, поочередно сдвинули все три. Когда радист взялся за последнюю задвижку, часовой придержал его и на всякий случай погасил ближайшую лампу. Осторожность, мол, никогда не помешает.

Только после этого они в полумраке отодвинули стальную задвижку и начали толкать наружу овальную железобетонную дверь. Конусообразная глыба покатилась почти бесшумно по стальным направляющим и, лишь в конце скрипнув, повернулась. В отверстие были видны ветви деревьев на фоне ночного неба.

Часовой наблюдал за радистом, выбежавшим наружу, и с двух метров увидел, как сильный удар свалил его на землю. Не имея возможности оказать ему помощь или быстро закрыть вход, часовой бросился внутрь бункера, притаился за углом, здесь же, неподалеку от входа, готовый выстрелить или нанести удар широким морским ножом, который он выхватил из-за пояса.

За его спиной имелась под стеклом кнопка с надписью на стене «Тревога».

Мелькнула мысль: нажать. Рука уже было потянулась к кнопке и… замерла на полпути. Он застыл, всматриваясь в овальное пятно лунного света и носков своих сапог. Если кто-нибудь попытается ворваться сюда, его выдаст тень.

Снаружи доносились неясные шумы и голоса. Часовой сообразил, что против него несколько человек. Вновь подумал, не включить ли сигнал тревоги, но, представив себе обер-лейтенанта Зигфрида Круммеля, который с пистолетом в руках станет допытываться, почему он нарушил приказ, отбросил эту мысль. Он понимал: спастись можно, только закрыв вход. Когда кто-нибудь попробует войти, появится шанс, тогда надо мгновенно нанести удар и быстро действовать, не дать опомниться другим.

Тем временем в нескольких метрах от входа, который охраняли Густлик с автоматом и Томаш с винтовкой, состоялось экстренное совещание.

— Сильно стукнули, ничего не сможет сказать, — заявил Калита, осмотрев радиста.

— Заскочим втроем. Больше никого не надо, — предложил Янек. — В темноте и в толкотне, того и гляди, своих перестреляешь. Сами же говорили, вахмистр, что это работа не для уланов.

— Только не ввязывайтесь в схватку, — предостерег вахмистр. — Генерал говорил: не дать им уйти с тем, за чем пришли.

— Хорошо, — согласился Кос и побежал к открытому входу, как будто хотел нырнуть в него.

Притаившийся немецкий часовой, услышав снаружи шорох, поднял руку с ножом и, как только на светлом пятне появилась тень, ударил с полуоборота. Лезвие ножа, предназначенное для человека, прошло в нескольких сантиметрах над лбом Шарика.

Собака вскочила в бункер, оттолкнулась лапами от стены и молниеносно бросилась на немца. Борьба продолжалась не более двух-трех секунд. Вбежал Янек и включил фонарь.

Нож уже валялся на бетонном полу, а овчарка готова была вцепиться зубами в горло немца.

Последовала команда:

— Отпусти!

Часовой, воспользовавшись моментом, левой рукой разбил стекло и нажал кнопку тревоги. Резкий прерывистый звон огласил помещение, когда появился Густлик. Черешняк еще торчал у входа в бункер — ему мешал вещмешок, с которым он не хотел расстаться ни на минуту.

Пленный, уверенный, что ему не избежать смерти, несмотря на ствол автомата, направленный на него, вырвал чеку из гранаты, засунутой за пояс. Густлик бросился на немца, наотмашь стукнул его прикладом и, выхватив гранату, швырнул ее наружу через вход.

— Внимание!

Через секунду за стеной бункера тишину разорвал взрыв.

Резкая вспышка осветила танкистов, припавших к земле. Осколки просвистели над головами, ударили в стену и в сплетение электрических проводов.

Вспышка сменилась темнотой, замолк сигнал тревоги. Глаза медленно привыкали к мраку, сначала видны были лишь руки и оружие, потом стены, наконец свет, идущий откуда-то снизу.

— Отчаянных солдат взяли в этот десант, — громко зашептал Густлик, отодвинув в сторону тело часового. Он прочистил пальцем ухо, спросил: — Звенит еще или нет?

— Порваны, — Янек показал на черные провода и быстро ощупал Шарика. — Цел ты, пес?

Осторожно, с автоматами наготове все пошли вниз, прячась в нишах.

— До чего же поганый завод строили, — пробурчал Густлик, заглядывая на бетонные ступени, ведущие вниз, откуда шел свет.

Кос, чтобы взглянуть, подошел ближе. Томаш, желая освободить ему место, отошел назад, оперся о металлическую трубу вентилятора, а та неожиданно рухнула вниз в вертикальную шахту.

Парень потерял равновесие, растопыренными пальцами заскользил беспомощно по бетонной стене.

Подскочивший Елень едва успел ухватить его за вещмешок. Оба следили за падающей трубой, которая, блеснув на свету, исчезла в темноте. Долго еще было тихо, пока со дна не послышался грохот, многократно повторенный эхом.

— Хорошо, вещмешок на тебе — было за что схватить…

— Никогда не видел такого колодца, — признался Томаш.

— Не схвати я тебя вовремя, увидел бы… — тихо ответил ему Густлик. — А теперь, сынок, охраняй тылы. Будешь нашим арьергардом.

— Что это такое?

— Тыловое охранение.

Сделав глубокий вдох, будто готовясь броситься в холодную воду, Елень сбежал по лестнице на полэтажа, припал на колени с оружием, готовым к действию, и подал знак. Вслед бросился Янек, двумя большими скачками миновал прикрывающего и прильнул к стене этажом ниже.

Вперед готовился выйти Томаш, но Густлик не ждал, — сменив Янека, он снова оказался впереди него.

Томаш и Шарик, оглушенный немного взрывом и уставший после борьбы, едва поспевали за ними. Когда нужно все время оглядываться, чтобы убедиться, нет ли кого за спиной, на лестнице и упасть нетрудно. Так они спустились этажей на семь, а может, на десять.

Еще два прыжка — и Янек оказался на широкой, хорошо освещенной лестничной площадке, разделенной толстыми колоннами. Он подал знак рукой Густлику, чтобы тот подождал, а сам осторожно занялся осмотром: дальше вниз вели только темная вертикальная шахта и скошенные отверстия в бетоне, как бы подготовленные для труб.

За колоннами едва виднелся железобетонный люк, очень похожий на верхний. Над люком — крупное изображение черепа. Один жест — и рядом уже был Елень, чуть сзади — Томаш с винтовкой, из-за колонны высовывалась голова Шарика. Каждый, даже самый тихий, шаг отзывался эхом, каждый неосторожный удар приклада вызывал многократно повторяемый шум. Кос попробовал открыть люк, крышка легко подалась. В люке, несмотря на темноту, они увидели странную неподвижную фигуру в очках.

Густлик вскинул автомат и… опустил. Оказалось, что это прорезиненный комбинезон в маске, подвешенный на крюке. Янек, постукивая рукой о колено, подозвал Шарика и, потянув носом воздух, приказал ему нюхать. Собака не проявила никакого беспокойства, и Густлик нырнул в люк, за ним — Янек. Теперь они находились в камере величиной с комнату средних размеров, с двумя очень толстыми бетонными стенами. Здесь висели желтые и зеленые комбинезоны, маски, резиновые сапоги и брезентовые полотнища с двумя белыми кругами посредине, соединенными тремя толстыми лучами. Множество крюков под низким потолком придавали помещению вид гардероба. Дальше было прямоугольное отверстие, которое можно было закрыть двумя парами броневых плит в углублениях на рельсах и роликах. На внутренней плите белел рисунок, сделанный масляной краской: скелет с косой на плече и надпись по-немецки крупными буквами: «Внимание! Эта смерть невидима». Томаш, только что присоединившийся к остальным, перекрестился и склонился к уху Густлика.

— Костел?

— Нет.

— А что написано?

— Что здесь смерть косит раньше, чем ее увидишь.

Черешняк с недоверием смотрел на силезца, сомневаясь, что это не шутка.

Кос протиснулся через броневые плиты и осмотрелся вокруг. В довольно высоком с полукруглым сводом зале под перекрытием проходил рельс, по которому двигался кран — вагонетка с зацепом и цепи на талях с большим крюком. В полу чернели круглые отверстия, рядом лежали толстые металлические крышки с ручками.

— Здесь они что-то прятали, — прошептал Янек.

— Золото?

— Не знаю. Тяжелое что-то. — Густлик попробовал приподнять одну из крышек, но не смог сдвинуть ее ни на сантиметр.

— Вот дьявол! Как свинцовая.

— Везде пусто, — сказал Кос, осторожно пробираясь вглубь.

Вдруг Шарик без приказа выбежал вперед, догнал своего хозяина и преградил ему дорогу. Поведение собаки пробудило у Янека слегка усыпленное чувство бдительности. С большой осторожностью он заглянул в уходящий в сторону туннель — в нем находились низкие транспортные вагонетки. Там в глубине, в темном переходе, кто-то зашевелился, и вдруг загрохотала пулеметная очередь, прорвавшая тишину сумасшедшим эхом.

Из-за угла тотчас ответил Кос. Проскочив под прикрытие опоры у другой стены, он вновь открыл огонь, но с той стороны ответа не последовало. Кос услышал лишь громкий смех и увидел, как сбоку выдвигается броневая плита, отрезая выход.

— Теперь они смотаются, а мы здесь застряли, — сказал Густлик, занявший рядом огневую позицию.

Погас свет. Все погрузилось в непроницаемый мрак. И едва Янек успел зажечь фонарь, висевший на груди, как в стенах туннеля засверкали взрывающиеся тротиловые заряды. Пронзенные белой молнией, треснули, искорежились бетонные крепления, рухнули вниз.

— Бежим! — крикнул Елень.

Все бросились назад, перескакивая через открытые бункеры. Собака обогнала их. И когда все почти пробежали сводчатый зал, вновь сверкнул огонь, и воздух сотрясло от взрыва. Взрывная волна повалила их на пол. Потолок обвалился, свет окончательно погас.



Долго было темно. Косу казалось, что он лежит навзничь. Он прислушивался к шуму то и дело падающих обломков и ждал наступления страшной, последней в его жизни боли. Она возникла, но какая-то тихая, ее можно было перенести. Болели грудь, плечи. Кос попробовал пошевелить пальцами, ему удалось это, и тогда он, ладонью найдя фонарик на поясе, нажал на кнопку. Сквозь густую пыль слабо засветилась лампочка. Сначала свет едва пробивался, потом стая ярче. Рядом Янек увидел обращенное вверх лицо Густлика с закопченными бровями.

— Жив? — выдохнул Янек.

— Ага. — Елень зажмурил глаза.

— А почему глаза жмуришь?

— Слепит. Поверни фонарик.

— Не могу. Руку прижало.

Густлик с трудом вытащил руку из-под толстой железобетонной балки. Окровавленными пальцами отвел в сторону фонарик, посмотрел вокруг.

Они лежали головой к голове под развалинами взорванного свода. Остались в живых случайно, лишь потому, что падающие балки, сцепившись концами искореженной арматуры, образовали треугольное пространство высотой не больше волчьей норы.

— Дали они нам. Не выдержат железки — и конец. Придушит.

— А если выдержат?

— Тогда поживем, пока воздуху хватит.

Несколько минут они тихо лежали, поглядывая друг на друга. У обоих на лбу выступил пот и стекал на брови. Густлик, который мог двигать одной рукой, вытер пот со лба Коса.

— Знаешь, Янек… — начал Густлик проникновенно.

— Знаю… — перебил Янек, взглянув в глаза друга.

И снова воцарилась тишина. Бетонная пыль забила ноздри, горло, ела глаза. Накал лампочки быстро слабел. Кос подумал, что ее надо погасить, чтобы сэкономить батарейку. Но зачем? Пусть светит.

Они лежали рядом, не ведая, сколько минут или часов прошло, но зная, что где-то есть ночь с запахами травы и росы и каждый может свободно пить из огромного воздушного океана.

Елень открыл глаза, почти в беспамятстве посмотрел на друга и снова закрыл их. В тишине можно было уловить лишь едва слышное дыхание. И вдруг, будто сквозь вату, проник собачий лай. Они уставились друг на друга.

— Шарик? — удивился Янек. — А перед этим будто Маруся звала…

— Это тебе показалось, — ответил неуверенно Густлик.

Он с ужасом заметил, как одна из балок дрогнула, а арматурная проволока начала изгибаться. Закрыл глаза. Открыл. Между двумя упершимися друг в друга балками образовалась щель шириной пальца в два, затем она стала медленно, но верно расширяться. Заскрежетали стальные прутья.

— Что это? — Кос вытащил из-под спины зажатую руку, повернул голову.

Сверху посыпались осколки бетона, вновь поднялась пыль, и в узком просвете засверкали две пары глаз — Томаша и Шарика.

— Езус Мария, а я было подумал, что она уже вас скосила, — выдохнул с облегчением Черешняк.

— Та, что на дверях? — спросил Густлик и, дважды глубоко втянув воздух, прибавил: — Слабо ей, только пальцы прищемила.

— Пес показал. Сейчас еще немного подтяну.

Подсвечивая фонариком, они видели, как Томаш выбирает цепь на тали, а крюк тянет балку вверх. Шарик, скуля, разрывал лапами бетонный щебень. Густлик повернулся, сдвинул от щели обломки и мигнул Янеку.

— Поживем еще немного…


34. «Херменегильда» появляется из-под воды | Четыре танкиста и собака | 36. Война нервов