home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Иоанн Цимисхий прибыл на берег Дуная с многочисленной свитой. Думая ночью о предстоящей встрече с русским князем, император повелел, чтобы его сопровождали все находящиеся в лагере полководцы и высокие особы, чтобы оделись они в лучшие наряды, со знаками достоинства. Никогда не видав русского князя и представляя себе его честолюбивым, гордым, Иоанн был уверен, что Святослав явится на встречу со свитой в лучшем своем наряде, со знаменами, знаками власти, и хотел затмить его роскошью.

Ехал император Иоанн со всей своей свитой к берегу Дуная под развернутыми знаменами империи, окруженный бессмертными. На нем был красный, золотом шитый скараман-гий, плечи прикрывала багряная хламида с золотыми застежками, у пояса висел драгоценный меч, на груди переливались и сверкали жемчуга и золото, шапка на голове горела разноцветными камнями, красные сандалии упирались в золотые стремена. Так же пышно разрядились полководцы и высшие сановники Иоанна — соцарствующий император Константин, патрикий и проэдр Василий…

На берегу Дуная они остановились. Здесь стоял шатер, перед ним — скамьи, широкий, покрытый красным бархатом стол, а на нем корчаги с вином, кубки. Император сошел с коня, еще раньше его спешились полководцы. Иоанн сделал ру-кой'знак проэдру Василию, и они вдвоем отошли к обрыву, о чем-то беседуя. Полководцы и сановники стояли молча, они видели, что император недоволен.

И тогда на плесе, ниже Доростола, появился челн. На берегу было тихо, и все слышали, как над Дунаем в челне гремят уключины, как ударяют о воду весла. Вскоре стало видно, что на веслах в челне сидят шесть гребцов, а седьмой стоит у кормила. Возле самого берега челн круто повернул и носом зарылся в песок.

Спутники императора Иоанна кинулись было к берегу, чтобы узнать, кто посмел причалить тут в присутствии императора ромеев, но тотчас же остановились… Гребцы на челне вынули весла из уключин, кормчий опустил кормило, и все вышли на берег. Кто-то подтянул челн повыше, и вперед вышел человек, который только что стоял позади гребцов и управлял челном.

Был он одет как все гребцы, только подпоясанная ремнем белая сорочка и такие же штаны были чище, чем у прочих, да у пояса висел меч. Лишь тогда, когда он приблизился, император и его спутники увидели, что на бритой голове человека серебрится прядь волос, спадая к уху. Высоко подняв голову, человек смотрел на императора, чуть прищурив глаза, а на его устах, под длинными усами, играла улыбка.

— Здрав будь, император ромеев, и вы, полководцы! — сказал князь Святослав и, взявшись правой рукой за крыж меча, согласно обычаю, поклонился Иоанну и полководцам. — Ты меня хотел видеть, и вот я приехал.

Иоанн понял слова киевского князя, он знал язык болгар, с которыми ему пришлось немало воевать и просто встречаться в Константинополе. Долго-долго смотрел он на князя, и в его глазах были удивление и растерянность. Не ждал он, что Святослав, как простой гребец, приедет на встречу с ним, императором, не думал, что русский князь оденется, как простой воин, не ожидал, что Святослав так прямо, как равный к равному, подойдет к нему.

Было в душе императора и другое. Увидев Святослава, он понял, что князь Руси иначе сделать и не мог. За простотой и непринужденным поведением Святослава император Иоанн увидел что-то более значительное и важное, чем его растерянная свита.

Логофет ждал знака Иоанна, чтобы через толмачей передать все русскому князю. Но император Иоанн дал понять, что будет говорить со Святославом лично, и обратился к нему:

— Благодарю за привет, князь! Да, я хотел тебя видеть, говорить с тобой. Пойдем, князь, к шатру!

— А может, поговорим в челне? — предложил, смеясь, Святослав. — Любо там, император… вода да небо…

Это было неслыханное оскорбление. С императором ромеев никто не смел так разговаривать. Император Иоанн приглашает русского князя к себе в шатер, а тот смеет звать его в челн?! Вся овита стояла наготове, все ждали распоряжения императора.

Но случилось чудо. Император ромеев Иоанн, перед которым падали ниц не только полководцы, но и целые народы, не возмутился, услыхав эти слова князя Святослава, а ответил:

— Добро, князь. Пойдем в твой челн…

Растерянные полководцы и вся свита остались на круче, не зная, что делать, — нарушался церемониал двора. А император со Святославом медленно шли по сыпучему песку и остановились у челна. Князь подал рукой знак, и шесть гребцов, молодых, здоровых парней с бородами й усами, неприязненно поглядывая на императора, отошли по берегу вверх и остановились.

Только тогда император и Святослав ступили в челн и сели друг против друга.

— Так вот ты какой! — тихо промолвил Иоанн Цимисхий.

— А ты, император, думал, что я иной? — искренне засмеялся князь Святослав, от чего на его левом ухе заколыхалась тяжелая золотая усерязь с подвесками — двумя жемчужинами и большим рубином.

— Да нет, — ответил на это император. — Я слышал, будто ты очень гордый, и не думал, что приедешь, как простой гребец, на челне…

— Ты не заметил, что я держал кормило…

Наступило молчание. Над Дунаем было тихо. Мимо челна медленно струилась вода, такая чистая, что на дне можно было разглядеть каждую песчинку. Две серые чайки с криком летали над челном, а вверху, в голубом небе, застыл, казалось, на месте и вглядывался вниз коршун.

— Ты меня звал, император, — прервал молчание Святослав. — О чем же ты хотел меня спросить?

— Я хотел спросить тебя, князь Святослав, — начал император, — почему забрался ты так далеко от родной земли и пришел сюда?…

— Отсюда до Русской земли, — ответил Святослав, — рукой подать. Вот она, Русская земля. — Он указал на левый берег Дуная. — До Константинополя, сдается мне, отсюда куда дальше. Впрочем, ты знаешь, император, пришел я сюда не по своей воле, звал меня император Никифор и дал мне даже за это золото.

— Покойный император звал тебя и дал золото, чтобы ты усмирил непокорных болгар…

— Я усмирил непокорных болгар, — Святослав засмеялся, -дошел до самой Преславы. Но тогда ты выступил против меня и болгар.

— Я должен был выступить, — вскипел Цимисхий, — ведь ты заключил мир с болгарами…

— А зачем мне было воевать с ними далее? Я выполнил волю императоров, прошел всю Болгарию, покорил кесаря Бориса и уложил мир.

— Если ромеи давали русам золото, то их император должен был заключить и мир…

— Мы не печенеги, — сказал Святослав, — ради золота не воюем. За Русь мы, император, стояли…

— За Русь? — император тряхнул своей рыжей бородой. -Хороша Русь, если ты дошел со своим войском чуть ли не до Константинополя! Императоры ромеев никогда не ходили на Русь, они не стояли под стенами Киева. А русы все время идут и идут на империю и не раз уже стояли под стенами Константинополя…

— Что императоры ромеев не стояли под стенами Киева -это правда, — согласился Святослав. — Киев не Доростол, император. Не завидую я тому, кто осмелится стать у его стен, -достанется, как печенегам. Но когда ты говоришь, что ромеи не идут на Русь, то это ложь.

— Почему ложь? — притворился удивленным и даже обиженным Иоанн.

Князь Святослав не успел ответить. И он, и император подняли головы. Над ними испуганно закричали чайки. До сих пор они свободно летали над водой, но висевший в небе коршун камнем упал вниз. Испуганные внезапным появлением хищника, птицы сначала кинулись в стороны, но потом закричали громче прежнего, точно сговаривались, и вместе кинулись на кровожадную птицу. Коршун пытался было обороняться, заклекотал, но скоро пустился поскорее вдоль Дуная прочь. Чайки долго гнались за ним, потом вернулись и принялись летать над челном, словно жалуясь: «Ки-и-ги! Ки-и-ги!»

О чем думал император ромеев в эти минуты? Прищурив светло-голубые глаза, сжав губы, он часто дышал тонким, острым носом, снял шапку и провел рукой по рыжим волосам, по огненно-красной бороде, словно ему было душно.

Князь Святослав, продолжая смотреть на чаек, закрутил правой рукой ус…

— Ой, горе бедным чайкам, — промолвил он, — однако же они дали злодею хлебнуть дунайской водицы… Вот так, император, бывает…

— Ты сказал, — сердито перебил его Цимисхий, — что императоры ромеев солгали. В чем ложь?

— Тебе ведомо, император, о чем речь… Когда-то, не при нашей еще памяти, над морем Русским сидели наши предки. А сейчас? Климаты? Почему же Климаты, коли это исстари наша земля? Ну, хорошо, пусть уж будут и Климаты. Но почему императоры ромеев посылают своих воев на север от Климат, на запад, на восток?

— Князь Святослав, это ложь…

— Ой, нет, император, не ложь… Вспомни, сколько городов поставили ромеи над Русским морем, сколько крови пролили русы в Тмутаракани, в низовьях Днепра, Итиль-реки, Днестра. А Саркел, император? Ведь его построили ромеи на нашем пути, на землях русских. А что сказали бы императоры ромеев, если бы князья земель Руси начали завоевывать Сирию или Халдею? Нет, император, Русь никогда и нигде не посягала на земли империи. Империя стремится стать и уже стала на русские земли… Чудно мне, император! Ведь у ромеев много земель у моря, в Азии, полмира…

— "У Руси, — перебил его император, — не меньше земель, чему ромеев…

— Это правда, — сказал Святослав и улыбнулся. — Много земель суть на Руси, — он прищурил глаза и мечтательно поглядел вдаль, за Дунай, за косы, — так много, что ты и помыслить не можешь, император… От Русского моря до далеких северных украин, от болгар до Итиль-реки и гор Орал… Велика земля, полмира…

Император глядел из-под густых бровей на князя Святослава, который очень спокойно рассказывал про Русь, и глаза его в эту минуту, казалось, потемнели. А когда князь Святослав поймал на себе пронизывающий взгляд императора и умолк, Иоанн отвел глаза, вздохнул, обернулся, посмотрел на свою свиту, которая по-прежнему неподвижно стояла на берегу…

А потом император Византии склонился ближе к князю Святославу и таинственно зашептал:

— У тебя полмира, полмира у меня. Зачем же нам ссориться, князь Святослав?

— О чем ты говоришь, император? — не понял его Святослав.

— Ты и я — мы два богатыря, — продолжал так же тихо Ци-мисхий, — и я хочу, чтобы мы поступали как богатыри. Слушай, князь! Давай поделимся! По Дунай — все мое, за Дунаем -твое. Я буду сидеть в Константинополе, ты — в Киеве.

Князь Святослав посмотрел на императора ромеев, потом обернулся, посмотрел за борт челна. Там текла голубая вода, плавали мелкие рыбки, на дне лежали отшлифованные волной камни. И вдруг, опустив руку в воду, князь Святослав достал со дна камень.

Император вздрогнул. Зачем киевский князь взял этот камень? Не зная, что станет делать князь, Иоанн напряженно следил за каждым его движением…

А князь Святослав все держал камень у себя на ладони, смотрел, как с него в Дунай падают большие серебристые капли.

— Видишь, какой чудесный камень? — промолвил князь Святослав. — А скажи мне только одно, император: чей это камень?

Император не понимал, к чему ведет киевский князь.

— Камень?! — он засмеялся. — Как чей? Если камень в твоей руке, он твой…

— А теперь? — Князь Святослав засмеялся и кинул камень далеко от челна. Сделав дугу, камень врезалвя в голубую гладь и исчез, а по воде пошли круги.

Император молчал.

— Чей же сейчас этот камень? — еще раз спросил князь Святослав.

— Ты спрашиваешь меня о странных вещах, — хмуро ответил Цимисхий. — Теперь камень ничей… Но что все это значит?

— Видишь, император, — сказал Святослав, — камень и то -вот он мой, а вот уж и не мой. А ты хочешь проложить границу мира, разделить его на две половины. «Это, говоришь, мое, а это — твое». А разве ты или я можем его разделить? Ты сказал: есть Византия, есть Русь, и это очень большие земли. Но это еще не вся земля. Вот сидим мы с тобой здесь, на Дунае, но это земля Болгарская. Да и не только она. Есть франки, англы — по эту сторону, а там, за Русью, — монголы, китайцы… Да разве это камни, которые можно швырять туда или сюда? Ты хочешь покорить полмира, потом захочешь покорить и весь мир. Нет, император, покорить вес мир никому не удастся…

— Ты меня не понял, — промолвил Иоанн Цимисхий. — Византия не стремится покорить весь мир. Я хотел только договориться, где мое, а где твое…

— Наши послы, сдается, все и поделили. Византии — свое, Руси — свое, Болгария меж нами.

Император Иоанн смотрел на Дунай.

— Да, — он махнул рукой, — наши послы как будто обо всем договорились, но я еще кое-что хотел добавить…

Он умолк на минуту и посмотрел на Святослава.

— От себя хотел добавить, — продолжал Цимисхий, — что восхищен тем, как ты боролся со мной… Ты, князь, хороший полководец.

— Любо мне слышать сие от столь искусного и хитрого полководца, как ты, — ответил Святослав. — Но с тобой боролся не я, а Русь…

— Боролась Русь, а ты — ее князь. И я хотел бы в знак уважения к тебе… и Руси наречь тебя кесарем, василевсом Руси, дать вам светоч истинной веры — христианство…

— Благодарю тебя, император, — откровенно сказал Святослав. — Но зачем нам, Руси, кесари да василевсы? Есть на Руси киевский князь, есть князья земель и другие князья. Право же, император, не нужны нам еще и кесари, а тем паче василевсы. Что же до христианства, то у нас на Руси уже немало христиан, мать моя, княгиня Ольга, была христианкой.

Однако я и еще много наших людей держимся старой веры, которую вы называете язычеством… С христианством не враждую, но еще не ведаю, император, чья вера лучше. У каждого свое. По-твоему, христианство лучше, а по-моему, надо жить, как мои отцы и деды, язычником Руси хочу быть. К чему спорить, император. Может, когда-нибудь и язычники станут христианами, и, может, христиане сделают то, чего не свершил бы варвар, язычник. Подождем, император. Куда и зачем нам спешить, ежели между нами любовь и мир?

— Но мы ведь встретимся еще с тобою, князь? Правда, почему бы тебе не приехать в Константинополь?

— Князья киевские не раз уже посещали Константинополь, — процедил сквозь зубы Святослав. — Моя мать, княгиня Ольга, там тоже была и много о ваших чудесах рассказывала. Дивен Константинополь, хочу и я там побывать и буду. Но почему бы тебе, император, не побывать на Руси, в городе нашем Киеве? Ведь и о Киеве говорят немало, но никто из императоров римских не посетил его. Приезжай, император! Мы встречаем своих гостей с хлебом.

— С чем? — не понял Цимисхий.

— С хлебом, говорю, а порой и с солью.

— Добро! — промолвил император. — Приеду. — Он встал и продолжал стоя: — Император Никифор, — сказал он, — послал к тебе своим василиком Калокира. У меня есть сведения, что он в вашем стане…

— О император! Твой посол до конца служил Византии и шел с нами от Киева до последнего дня…

— Я хочу, чтобы ты его вернул…

— Я могу вернуть только его труп — сегодня ночью Калокир повесился,…

— Жаль, — закончил император. — Что ж, князь, я сказал тебе все, что хотел…

— А я поведал, что думал… '

Они вместе сошли на берег, приблизились к шатру, где стояли на столе корчаги с вином. Слуги кинулись разливать вино, проэдр Василий сам услужливо налил кубок Святославу.

Но князь, подойдя ближе к столу, сам взял большую корчагу с вином и налил доверху два кубка…

— Хочу пить на тя, — сказал он императору и первым поднял полный кубок.

— Спасибо! — хмуро ответил император. — И я выпью за тебя…

Они выпили кубки до дна.

Пили за императора и полководца.

Вскоре князь Святослав попрощался, спустился по круче к берегу и ступил в челн.

Гребцы высоко подняли весла, князь Святослав стал у кормила. Гребцы опустили весла в воду, князь круто повернул кормило, дал знак гребцам, и челн поплыл против быстрого течения. А над ним полетели с жалобными криками чайки.

Стоя у шатра, император Иоанн долго смотрел, как уплывает все дальше и дальше, борясь с течением, челн. Осторожно ступая по песку, к нему подошел проэдр Василий. Когда император обернулся, он увидел сердитое, перекошенное злостью лицо проэдра, его злые глаза,

— Хитер киевский князь! — прошипел проэдр. — Он не выпил вина из моего кубка…

Небрежным движением, будто случайно, он опрокинул со стола одну из корчаг, и красное вино струйкой потекло из нее, а кровавое пятно долго еще впитывалось в песок.

Это был не Буколеон, а поле битвы под Доростолом. Но постельничий, проэдр Василий, и здесь не покидал всю ночь своего императора. Он проследил, чтобы вовремя подали ужин и вино императору, и поужинал вместе с ним. Император выпил много, проэдр — ровно столько, чтобы внимательно слушать, а самому не сказать лишнего.

Постельничий Василий вышел из шатра и сел на скамью; он видел, как император погасил светильник, слышал, как он долго ворочался в постели, тяжело вздыхал, потом успокоился и, видимо, уснул.

В стане было темно, стан молчал. Вокруг шатра императора, на широкой площади, по углам которой размещались эте-риоты, эскувиты и иканаты — вся охрана императора, — стояла ночная стража. В броне, со щитами И мечами, не имея права шевельнуться, они казались на фоне серого неба большими каменными изваяниями. Было тихо и дальше, в землянках, где спали конные и пешие войска фем и таксиархий. Император мог спать, ничто ему не угрожало.

Однако Цимисхий не спал. Прошел, должно быть, час, и проэдр Василий услышал, как он поднялся со своего ложа, прошелся взад и вперед. Проэдр даже вскочил — шаги императора прозвучали у самого полога.

— Ты не спишь, проэдр? — услышал он голос Иоанна.

— Нет, император, не сплю. Проэдр не может спать, когда почивает василевс. Но, я слышу, император не спит?

— Да, не сплю, — сказал Цимисхий, выходя из шатра. Он постоял с минуту, пока его глаза не привыкли к темноте, и опустился на скамью. — Садись и ты! — тихо промолвил он.

Так император Византии Иоанн Цимисхий, в темную ночь, после окончания длительной войны и заключения мира с Русью, выйдя из шатра, сел рядом с проэдром Василием и повел с ним беседу.

— Почему же император не спит? — спросил еще раз проэдр Василий. — Ведь император заключил мир, увидел поверженного князя Святослава, а потом выпил доброго вина…

— Все это так, — донесся из темноты голос императора Иоанна, — Русь побеждена, князь Святослав пбвержен, я выпил вина. Но сон бежит от меня. Я хочу, очень хочу спать, но думы прогоняют сон.

— Какие же это думы, император? — с сочувствием спросил проэдр Василий.

— Святослав! — сказал император громче, но так, чтобы его не услышали стражи.

— Святослав?! — Проэдр засмеялся. — Побежденный князь?

— Проэдр, — начал Иоанн, — я видел в своей жизни многих врагов, многих из них победил. Но всегда, победив врага, я уже не боялся его. А сейчас я боюсь. Да, проэдр, я боюсь. Вот она, — император указал в темноте на очертания Доростола, — загадочная Русь. Я говорил с князем Святославом — и не понял его, я не знаю, кто он. И даже когда они уйдут отсюда, я буду их бояться. Русь — это страшная, нависшая над империей туча, Святослав — это язычник, это Перун, который идет против Христа. А что мы без Христа? Ничто!

— Это правда, император, — согласился проэдр Василий. -Русь — страшная для нас земля, это так. Либо Византия, либо Русь, Перун или Христос — и это так. На небе лишь один Бог, на земле может быть только одна империя, а в империи — один василевс. Так сказал сам Христос: «Едино стадо — един пастырь». Но почему ты думаешь, император, что Христос должен воевать с Перуном только мечом?

— А чем же еще можно с ним воевать? Вином? Так Перун знает, какое вино ему можно пить, а какое нет…

— Если он не захотел выпить кубок с цикутой, то надо сделать кубок из его черепа.

— Проэдр! Я согласен заплатить сто, двести, триста кентинариев. Да если бы за его смерть мне пришлось отдать пол-империи, я не пожалел бы и того. Слышишь, проэдр?!

— Ты слишком щедр, император, и забыл о том, что в нашей казне пустовато. Ста кентинариев будет достаточно.

— Что же ты сделаешь?

— Я пошлю, император, к тем же самым пацинакам васи-лика и дам им золото, сто кентинариев… Покойный Калокир писал мне из-под Адрианополя, что беседовал об этом с каганом Курей. Если князь Святослав пойдет по суше, они встретят его в поле, если морем — на Днепре.

— Проэдр! Позволяю тебе дать пацинакам столько золота, сколько они потребуют. Только не откладывай, спеши, проэдр!

— Я сделаю все, что нужно, — засмеялся проэдр. — Где бессильна стрела, там всемогуще золото. Пока в империи есть золото, она еще сильна. Однако с Дуная ползет туман, иди в шатер, пора на покой…

И над Дунаем, и над всей землей царила ночь. Спокойно уснул наконец император Византии, спал и его стан. Не спали только в Доростоле. Там, за стенами крепости и на берегах Дуная, горели огни, отблеск которых блуждал по тучам, и звучали голоса — русы готовились в дорогу.

Не спал и проэдр Василий. Сидя на скамье у шатра и глядя на небо, на Доростол, на огни над Дунаем, он упорно о чем-то думал, и если бы кто-нибудь сейчас увидел его лицо, то заметил бы, как играет на нем улыбка — порой мечтательная, порой злобная.

Проэдр Василий в эту ночь думал о том, когда же он теперь даст смертельный яд еще одному императору Византии — Иоанну. Но дальше? Что он будет делать дальше?

Проэдр Василий хотел побыть императором Византии хотя бы день. Может быть, в этот день возвратится душа в его тело? Только почему-то слабеет тело у проэдра Василия, не поздно ли возвращать душу?

Князь Святослав торопился. В Доростоле, да и повсюду в низовьях Дуная стояла еще хорошая погода, все вокруг зеленело и цвело. Но с севера, из-за гор, порой дули свежие ветры, а высоко в небе плыли белые, прозрачные облачка — наступала осень.

Несколько дней, работая даже по ночам, вой спускали на воду лодии. Ладили рассохшиеся на горячем солнце днища, ставили щоглы, увязывали реи, чинили и шили ветрила, грузили на лодии все необходимое для дальней дороги; потом приняли с греческих кумварий дань — по две медимны жита на каждого воина.

Все эти дни на Дунае, в Доростоле и на поле за ним было тихо. Византийский лагерь стоял на месте, вокруг него день и ночь ходили виглы, на греческих кораблях гребцы по-прежнему не сушили весел. Здесь находился и император, его сверкающее знамя реяло над главным шатром среди лагеря.

Князь Святослав, зная этого коварного и хитрого врага, велел остерегаться, держать дозор в поле, на стенах и возле лодии.

У князя Святослава болело сердце не только по своим во-ям. Он думал и о болгарах, которые так храбро, не жалея ни крови, ни жизни, боролись наряду с русскими воями. Вой Руси возвращались в родные земли, в Киев. Но что будут делать без них в своей поневоленной земле болгарские смерды и парики?!

Потому князь велел, пока русские вой стояли в Доростоле, уходить из города, уезжать на конях, плыть на лодиях тем болгарам, кому не было места в Доростоле и кого здесь ждала неминуемая жестокая расплата, страшная казнь.

И болгарские вой, опасаясь, что Доростол станет их могилой, бежали отсюда. По ночам стража провожала их далеко за город, где не видно было ромейских вигл. В то же время от берега одна за другой отчаливали однодеревки-долбленки: они плыли на север — к Железным воротам, на юг — к устью Дуная.

Пришлось и Микуле попрощаться со своим побратимом Ангелом.

Ангел был тяжело ранен мечом в ногу и не мог ходить. Как и многие раненые болгары, он лежал у стены над Дунаем. Здесь за ними ухаживали здоровые вой, доростольские жены, девушки.

Стояла душная августовская ночь. Где-то за Дунаем бушевала гроза, там сверкали молнии, но так далеко, что громовые раскаты не достигали Доростола.

— Наши вой готовят лодии, — Микула указал на берег, — и отвезут вас подальше от Доростола, вверх по Дунаю.

Ангел молчал.

— Может, доберешься и ты до своего села, — продолжал Ми-кула. — Доброе село! Помнишь, как мы там бывали?

Далеко где-то сверкнула длинная зигзагообразная молния, и Микула на миг увидел освещенное ее зеленоватым светом лицо Ангела — страшное, с блестящими глазами, острыми скулами, закушенными губами.

— А что там, в селе? — долетел до Микулы голос Ангела. Болгарин умолк, но до Микулы донеслись странные звуки — сомнения не было, Ангел плакал.

— Ты так не говори, — Микула близко-близко склонился к Ангелу. — Это не конец. Слушай, Ангел, это не конец.

— Как же не конец? — спросил Ангел. — Ничего у меня теперь нет, и Цвитаны тоже.

Он заплакал, уже не скрываясь. Сверкнула молния, и Микула увидел его орошенное слезами лицо, тоскливый взгляд, кривившийся от плача рот.

— Слушай, Ангел, — сурово промолвил Микула, — нельзя плакать! Ты ведь не женщина! Перестань!

Этот окрик, видимо, подействовал на Ангела. Микула услышал, что друг стал дышать ровнее, спокойнее. А в темноте нашла и сжала Микулину руку рука Ангела.

Так, держась за руки, они помолчали некоторое время: Ангел — лежа у стены, Микула — сидя на земле возле него. И хотя за Дунаем одна за другой сверкали зарницы, друзья, казалось, их не замечали, каждый погрузился в свою думу.

— Так, — промолвил напоследок Микула. — Ты сказал — конец. Нет, Ангел, не конец! А разве мало урона причинили мы ромеям? Верь, они едва не истекли кровью, и долго еще будут кровоточить их раны. Да и люди, сколько бы они ни жили, этого не забудут! Разве можно забыть?

При свете молний, сверкавших все чаще и чаще, они смотрели на стены Доростола, которые напоминали каменные глыбы, на широкую, необъятную гладь Дуная, где вырисовывались ряды людей, на воев, которые ходили вдоль берега и казались великанами.

— И тебя я никогда не забуду, — добавил Микула, вспоминая все дни, которые ему суждено было провести с Ангелом. — Разве можно это забыть? — закончил он, пожимая руку побратима.

Ангел в ответ только крепко-крепко стиснул руку Микуле.

— А ты тоже не забывай, — снова начал Микула. — Будет трудно — вспоминай меня, всех нас… Вот тебе и станет легче.

— О! — вырвалось тогда у Ангела. — Тебя и всех вас я никогда не забуду.

— Вот видишь! — Микула засмеялся. — Д ты говоришь — конец! Нет, лиха беда — начало. А конец еще далек, далек…

Он на минуту задумался, потом нерешительно промолвил:

— Вот я думал: что бы тебе оставить на память? Меч или щит — у тебя они есть, а мне еще пригодятся. Жаль, Ангел, ничего у меня нет… А впрочем, погоди, придумал…

Он порылся за пазухой и положил Ангелу в руку небольшую, но довольно тяжелую вещицу.

— Это Мокоша, — сурово промолвил Микула. — Добрая боги-' ня, богатая, она родит все на земле, оберегает человека и все живое. Помнишь, Ангел, я молился ей тогда, перед битвой? Она и помогла — тишина, мир… А теперь я дам ее тебе, пусть помогает.

— Но ведь это твоя богиня, — ответил Ангел.

— Я возвращаюсь домой, — возразил Микула, — там у меня много богов. Там они повсюду — там у меня жена, дочь, сын… Нам боги помогут. А Мокоша пусть тебе служит, хоть ты и веришь в Христа.

— Я верю в тех богов, которые мне помогают. Спасибо, Микула, я возьму Мокошу.

И он повесил оберегу Микулы себе на шею.

В это время к ним подошли вой. Пора было нести раненых. Микула помог отнести Ангела, сам уложил его в уголке одной из лодий, а прощаясь, склонился к нему и поцеловал.

Это была последняя лодия с ранеными болгарами. Микула стоял на берегу, а лодия уплывала все дальше и дальше.

Осень ходила над морем. Порой с запада еще подувал теплый ветерок, но его встречали с востока бури, быстро остывала вода. Взбесившиеся волны бороздили море, тяжелые свинцовые тучи низко висели над небосводом, время от времени проливаясь дождем.

Когда ветер дул с запада, вой стояли у ветрил, когда заходил с востока — садились на весла и вычерпывали воду. Стояли на острых носах, вглядываясь в темную даль, не отходили от кормил.

Их невзгоды разделял и князь Святослав. Он довольствовался, как и все, коротким ночным или дневным отдыхом, а остальное время проводил со своими людьми, смотрел на высокие волны, с шумом и ревом вздымавшиеся впереди и позади лодий, поглядывал на запад, где остались берега Дуная, и на серый, затянутый туманами восток. А когда становилось трудно, брался за весло или кормило.

Лодии не останавливались. Когда же волны стали вздыматься, как горы, князь день и другой советовался с воеводами: не лучше ли во избежание беды зайти в какой-либо лиман? Однако, взвесив все, решили пробиваться сквозь бурю и волны, чтобы быстрее войти в лукоморье и быть поближе к родной земле, к Днепру.

Но когда однажды утром вырвались они из пасмурных морских просторов и увидели излучину, страх запал в их души. Пески там уже покрыл иней, под лучами выглянувшего из-за туч солнца берега лежали ослепительно белые, холодные.

И все— таки они поплыли вверх по Днепру, чтобы добраться хотя бы до острова Григория, а там дать весть тиверцам и уличай, послать гонцов в Киев. И хоть зимой добраться в Киев!

Но чем дальше они поднимались по Днепру, тем гуще плыли и с шумом налетали одна на другую и выскакивали на берега льдины. Лодии затирало; порой, казалось, их зажмет со всех сторон, превратит в щепы. И дозор, которому Святослав белел идти впереди лодий вдоль берегов Днепра и смотреть, не притаился ли где враг, вдруг вернулся и сообщил, что ниже порогов по обе стороны видел в плавнях печенегов, которые, наверно, поджидают русских воев.

Задумался князь Святослав с воеводами. Весной и летом печенеги часто стоят над порогами в ожидании легкой добычи, но что делать им тут зимой, когда все вокруг засыпает снегом? Уж не подослал ли их кто?

Некоторые воеводы советовали князю:

— Оставим, княже, лодии здесь, сами купим коней у херсо-нитов и борзно двинемся в Киев…

— Не продадут нам коней херсониты, — ответил на это Святослав. — А коли и ехать борзно, то как повезем с собой наше добро?!

Князь говорил правду: надеяться, что херсониты продадут им лошадей, не приходилось. А если бы они и раздобыли коней, то как ехать? С неба валит снег, морозы крепчают с каждым днем, в поле ни проехать, ни пройти, у порогов и на каждом шагу их подстерегают печенеги.

Князь Святослав велел воям возвращаться к белым берегам, к лукоморью. Лучше уж стоять там, где есть хоть одиночные села, где, может, что-нибудь продадут херсониты, чем замерзнуть среди Днепра или погибнуть от кривой сабли печенега.

Это была лютая, холодная и голодная зима. В позднейшие времена летописец, упоминая о походе князя Святослава и об этой зиме, писал, что не было у них брашна, и быша глад ве-лий, по полгривныллатили за конскую голову. Сколько горя и мук, сколько смертей таится за этими скупыми словами!

Чтобы деревянные лодии не затер лед, князь велел вытащить их на кручи.

И вой, да и он сам несколько дней по пояс в ледяной воде тащили тяжелые лодии на берег, волочили на высокие кручи.

Некоторые лодии перевернули, чтобы в долгую зиму приютиться под ними, выкопали на берегу землянки — спасаться от ветров и мороза. Обошли вокруг берега, вырубая каждое деревцо, подбирая каждую щепку, чтобы хоть немного согреться зимой и сварить какую ни на есть похлебку. И когда наступила зима, здесь, на белых берегах, вырос целый стан, окруженный песчаными валами на случай, если посмеет напасть враг.

Враг не напал. Печенеги, видимо, посидели до первых морозов над порогами и двинулись дальше в поле, где были глубокие овраги, в которых можно было укрыться от ветров, где росли леса — топливо, водились звери — мех и мясо на всю зиму, близко находились города и села, с которыми печенеги торговали.

Но стану на белых берегах угрожали и другие враги, и врывались они туда не через валы.

Первым врагом были болезни. Отправляясь в Киев, князь Святослав велел взять с собой всех раненых. Некоторые из них умерли в дороге, и их опустили в море, некоторые долго и тяжело хворали и помирали один за другим на белых берегах.

Хворали и здоровые вой. Моровые болезни ходили по стану. Вой тяжело страдали от простуды, желудочных и еще неведомых болезней, от которых тело покрывалось струпьями… Но больше всего мучил голод. Князь Святослав не ошибся: херсониты доподлинно знали, что русы сидят на белых берегах, но в поле не показывались. Когда же русы с большим трудом добрались до Херсонеса, чтобы купить коней и волов, то с них драли полгривны за конскую голову…

И поныне там, в приднепровских песках, тлеют кости воев князя Святослава. Много их в ту пору пришло сюда — мало осталось. А те, кто остался, ждали весну, но не знали, дождутся ли.

Среди ночи с моря Русского поднялся ветер. Он подул над Днепром — и зазвенели льды; пролетел над курганами и косами — встали вихри песка и снега; уперся в далекие леса — и, пригнувшись к земле, застонали, заскрипели вековые деревья. Но люди, зимовавшие на белых берегах, не испугались. Услыхав среди ночи печальный стон ветра, они выходили из пещер, хижин, настилов над лодиями и подставляли обветренные, обмороженные лица навстречу его теплому дыханию.

«Теплый ветер, — радовались они, — растопит снега, взломает мосты на Днепре, понесет лодии домой, в Киев… Вей, ветер, сильней повевай из теплого края!»

А ветер, словно услышав их мольбы, не унимался и дул, дул с моря несколько дней подряд, крепчал, бушевал, наконец взломал лед на Днепре и принялся его дробить, выбрасывать на кручи и гнать мимо белых островов.

И как ни свистел в песках ветер, как ни грохотал ледолом на Днепре, но вой услышали, как высоко-высоко среди туч, в голубом небе, родились и полетели к земле чарующие звуки. Там из далеких полуденных стран на север летели гуси и журавли.

Это было только начало весны. Еще несколько дней шумел и гремел Днепр, льдины наскакивали на льдины, ударяясь о берега, лезли на кручи. Ветер заходил с севера, дышал холодом, порою с неба срывался и снежок — срывался и таял.

Однако вой знали, что пришла весна, и, не в силах больше усидеть здесь, на белых берегах у моря, рвались к родным селениям. И как только между серыми льдинами кое-где зачернела темная днепровская вода, они принялись спускать лодии, ладили весла, осматривали ветрила…

Ранней весной 972 года лодии князя Святослава отчалили от белых берегов над Русским морем и поплыли вверх, к Киеву.

Князь Святослав и воеводы опасались, что у порогов можно налететь на засаду. Печенеги обычно весною уже поспешают к Днепру, чтобы встретить гостей с севера и с моря. Решили разделить лодии на три отряда: первый отряд будет пробивать путь по Днепру, второй повезет все ценное и в случае нужды придет на помощь первому, третий будет служить заслоном-прикрытием. Князь Святослав поплыл впереди. Как всегда, он хотел быть во главе своих воев…

Это был очень тяжелый путь. Подуй низовка, вой поставили бы ветрила и лодии полетели бы к родным берегам. Но ветер не только не помогал воям, а дул с севера и гнал встречную волну. Вой выходили на берег, брали бечевы и пробовали тащить лодии. Но путь преграждали затоны, плавни, да и опасно было тащить лодии вдоль берега, где за каждым кустом мог притаиться печенег. Приходилось идти на веслах — против быстрого течения, высокой волны. Люди же после трудной зимы были измучены и обессилены.

Вот потому и получилось, что русские вой, пустившиеся в путь с белых берегов ранней весной, продвигались медленнее победного шествия весны, и, когда вдали замаячил остров Григория, все вокруг уже буйно зеленело, цвело.

Передние лодии пристали к острову, когда солнце склонялось к западу. Князь Святослав велел укрыть лодии меж прибрежных кустов и под скалами, а дозору оглядеть остров — печенеги могли притаиться там в густых рощах и оврагах. Дозор вернулся, когда солнце стояло уже совсем низко на западе. На острове, доложили вой, никого не обнаружено, не видать ни конских, ни человеческих следов…

Только тогда князь Святослав разрешил сойти всем на берег. Надвигались сумерки, и ходить по острову можно было без опаски. Если бы на левом берегу и сидел печенег, он ничего бы не заметил.

Вышел на берег и князь Святослав. Он хорошо помнил это тихое место на краю острова, куда пристали лодии. Вблизи, на большой поляне под скалами, по-прежнему шумел молодой листвой вековой дуб, перед которым приносили жертвы те, кто счастливо миновал пороги, и те, кто с великим страхом к ним подходил. Князь Святослав приносил здесь жертву, когда шел со своими воями на брань. Он хотел принести жертву и теперь — ведь их путь до порогов закончился счастливо, пусть же боги берегут воев и на порогах!

Князь Святослав остановился перед дубом, готовясь принести в жертву богам черного пса. Полукольцом, в глубоком молчании, стала за князем его дружина. Солнце дошло до небосклона и коснулось скал. Темная вода неслась мимо острова, далеко на той стороне чернел левый берег.

На багровом небе отчетливо вырисовывался могучий дуб.

Его ствол напоминал великана, длинные ветви казались протянутыми вперед руками, на ветвях висели истлевшие убрусы, пробитые шлемы, щербатые мечи, ржавые копья…

С Днепра повеял вечерний ветерок, и, как живые, зашевелились убрусы, забряцали шлемы, мечи и копья, словно о чем-то говорили воинам.

— Боги требуют жертвы, — пролетело между воев.

Князь Святослав принес в жертву богам пса и, окропив кровью ствол дуба, промолвил:

Боги! Мы счастливо вернулись сюда, Приносим вам жертву за помощь вашу. Боги, помогите нам и дальше, помилуйте, Даруйте победу на брани, мир на земле…

Вой повторили слова князя Святослава.

А над левым берегом Днепра, где среди густых кустов стояла старая верба со сбитой Перуновым огнем вершиной, кружили и кружили два аиста. Они то спускались к вершине вербы, на которой чернело их гнездо, сердито стрекотали клювами, то вдруг, словно испугавшись, шарахались в стороны, от гнезда и снова начинали кружить в небе.

Аисты пугались не зря: на вершине вербы, прячась среди ветвей, сидел дозорный с луком и тулом у пояса. Под деревом, в кустах, скрывалось несколько всадников — черных, загорелых, в низких бараньих шапках и в таких же куцых кожушках, подпоясанных ремнями, на которых висели кривые сабли.

Один всадник был одет лучше других: шапка была на нем соболья, украшенная несколькими крупными самоцветами, из дорогого соболя был сшит кожушок, на груди на золотой цепи висела тамга с непонятными письменами, сабля была окована золотом и украшена жемчугом. Если бы князь Святослав мог увидеть всадника с тамгою, он узнал бы в нем кагана печенегов Курю, который клялся ему когда-то под Киевом в дружбе.

Но что стоило слово печенега-разбойника! Еще в прошлую осень его разыскали у Днестра послы императора Цимисхия. Они дали ему мешок с золотом и посулили еще столько же, если он в поле над Русским морем или где-нибудь на Днепре убьет киевского князя Святослава. Каган Куря, памятуя свой неудачный поход на Киев и оскорбление, нанесенное ему князем Святославом, согласился.

И когда князь Святослав плыл со своими воями по Русскому морю, то с суши — из оврагов и лесов — за ним внимательно следил каган Куря со своими всадниками. Ромеи не воевали — воевало их золото. Князь Святослав плыл по морю — печенеги продвигались по суше, вой князя зимовали на белых берегах — каган Куря стал улусом повыше, у Днепра. Ранней весной печенежская орда вышла в понизовье, каган Куря видел, как лодии русских воев отчалили от белых берегов и поплыли вверх по течению.

Тогда каган понял, что час мести настал. Вернувшись в улус, он велел орде с кибитками, женами, скотом продвигаться на восток, а сам с несколькими тысячами всадников направился вверх по Днепру. И пока вой князя Святослава плыли против течения, каган Куря, прячась в лесах и оврагах, продвигался со своими всадниками вдоль Днепра все дальше и дальше, ожидая удобного случая, когда сможет напасть на князя Святослава.

Случай представился. Каган Куря знал, что лодии князя Святослава поделены на три отряда. Разведчики кагана как-то подкрались к самым лодиям, когда вой остановились на ночлег, и узнали, что князь Святослав плывет во главе. С левого берега каган видел, как передние лодии остановились у острова Григория…

Аисты долго кружились над вербой. Стало темнеть, и они опустились в свое гнездо, — видимо,-решили ночевать рядом с черным человеком, может, он не тронет их. Правда, время от времени аисты пугались и высовывали длинные шеи из гнезда, — черный человек, сидевший рядом, разговаривал с теми, которые стояли внизу.

— Лодий не видать? — спросили из кустов.

— Нет, больше нет, — ответил дозорный с дерева.

— Что на острове?

— Разожгли костер…

— Они приносят жертву своим богам, — бросил, засмеявшись, один из тысяцких, которые окружали кагана. — Я знаю, жертвы у них приносит князь…

Каган Куря смотрел на Днепр, который быстро темнел и сливался с берегами. На острове Григория, в голубой мгле, горел красноватый огонек. Там князь Святослав приносил жертву, а вокруг стояли его вой…

Опершись на луку седла, Куря задумался. Когда князь Святослав двинулся с белых островов, каган думал идти рядом по берегу Днепра, до порогов, где русские вой вынуждены будут выйти на берег, чтобы волоком потащить свои лодии, и тут же напасть на них. Там, на берегу, у порогов, когда они выбьются из сил, каган собирался подкрасться ночью к стану и поквитаться со Святославом.

Но удобный случаи представился сейчас. Князь Святослав остановился на острове Григория с кучкой воев. Прочие лодии еще далеко, они прибудут не ранее утра…

На острове еще раз замигал красноватый огонек и погас. Каган Куря знал: русские вой по ночам не зажигают костров. Загасив огонь, они сейчас перейдут на другое место. Впрочем, куда им деться? Остров не поле, далеко не уйдешь.

Темная ночь опускалась на Днепр, черным было лицо кагана Кури.

— Это была последняя его жертва, — процедил каган сквозь зубы. — Пусть все наши вой выходят к Днепру.

И пришла еще одна тихая, черная, как уголь, ночь; она прикрыла своим пологом берега и остров, вверху запылали звезды-самоцветы, а их отражения, как горячий жар, заколыхались на водной глади.

Князь Святослав знал, что у каждой ночи, а тем более темной, есть уши, а у врага нож. Поэтому он, как всегда на далеком пути от белых берегов, велел воям лечь спать, а страже стать на кручах, вдоль берега.

На острове Григория воцарились тишина и покой. Утомившись после трудной дороги, спали на лодиях, и прямо на песке, и на скалах вой князя Святослава. Им снились очаги родных жилищ, жены, дети. То тут, то там у берега и на скалах в конце острова сидела стража. Уверенные, что к острову в эту темную ночь никто не доберется, вой порой смежали веки. Цсе, казалось, спало на Днепре и на берегах, спала вся земля.

Не спали только соловьи. И тысячу лет назад, как и теперь, весной, в такую ночь, повсюду — в камышах и кустах на берегах Днепра, в рощах и дубравах, на косах и в плавнях,-всюду лилась тысячеголосая, победная соловьиная песня.

Эту песню слушал и князь Святослав. Он лежал высоко на круче, откуда был виден Днепр с берегами, подстелив под себя попону, а под голову положив седло. Вытянув ноги и опершись головой на луку седла, он смотрел на усыпанное звездами небо и их отблески в воде, упивался свежими запахами земли и слушал соловьиное пение.

Недалеко от князя, на песке, спали воеводы и простые вой. Спали крепко. То тут, то там слышался храп, сонный бред… Но князь Святослав не мог заснуть. Седой, но еще молодой, жизнелюбивый, он слышал, как бьется среди этой великой тишины его сердце, касался рукой холодного песка и ощущал тепло своего тела, глубоко дышал и пьянел от ароматов земли, воды, воздуха. Страстная соловьиная песня пробуждала в нем бесконечные воспоминания.

Теперь, когда уже близок был конец великого похода, князь Святослав думал о том, сколько за эти годы пролилось русской крови, сколько полегло людей там, в горах Болгарии и на берегах Дуная. И что ждет их на Днепре и в открытом поле?

И грустно было, что не все люди Руси ведают, какая страшная опасность надвигалась на них, не все знают, чем угрожала им империя ромеев. А пройдут годы — люди и подавно не узнают, что свершила сейчас Русь…

«На небе горят звезды, — думал князь, — это души наших предков. Они молчат и никогда ничего не скажут о себе. Умрем мы — и тоже затеплимся звездами на небе. Но и мы никогда не расскажем о том, что было в наше время. Почему? Почему?»

Внизу, под кручами, кипела вода, плескались волны. Сколько по этим волнам проплыло русских воев! Сколько их проплывет позже, после них, когда истлеют кости воев князя Святослава, — через сто, тысячу лет?

И что кроется за этими кровью окропленными годами? Какие люди, какие языки, племена будут жить здесь?

Князь Святослав вздрогнул. Неужели и тогда будет литься кровь, неужели люди будут так же враждовать между собой, неужели греческая империя или новые империи поработят и сотрут с лица земли русских людей?

Вдруг князь Святослав заметил, что недалеко от него на песке сидит человек.

— «Еще кому-то не спится, — подумал Святослав. — Кто же он -воевода или воин?»

Тихо, чтобы не разбудить других, князь Святослав спросил:

— Кто ты, человече?

— Это я, княже, — долетел тихий голос. — Воин твой Микула…

— Ты разве на страже?

— Нет, княже. Так сижу… не спится…

Микула встал и, тихо ступая по песку, подошел и остановился.

— Чего стал? Садись, Микула…

— Ой, нет, княже, — ответил воин. — Вот сижу, и не хочется спать. Вода течет — родная вода, в небе звезды, будто стража, соловьи поют, дохнуть боишься, любо мне здесь, вот и не сплю…

— Правда, — князь Святослав вздохнул. — Любимая, родная земля, нет ее краше…

Он приподнялся, сел и, широко расставив руки, уперся в песок и несколько раз глубоко вздохнул.

— Не раз я тебя видел, человече, — тихо промолвил князь, -а все-таки не знаю, откуда ты.

— Из Любеча, князь…

— Коли из Любеча, то знаю, — сказал князь. — Близко там бывал, видел. Вот вернемся в Киев, поеду в Любеч и к тебе тогда зайду…

— Зайди, княже. Там каждый укажет, где живу, Микулу, сына Анта, спроси либо просто Малка… так все меня кличут… Приму тебя, княже, как отца…

— А найдется чем угостить?

— Ой, князь, князь! Нам бы только к родному очагу — и будем богаты. Зайди, княже, не забудь…

— Не забуду, Микула. У тебя, верно, жена, дети… Микула помедлил с ответом.

— Когда-то наш род, — медленно промолвил он, — Антов род, был большим и сильным. А сейчас рассыпался прахом. Один я с семьей сижу у очага отцов… Жена у меня — Виста, сын — Добрыня, в твоей дружине служит…

— Добрыня — твой сын? — не в силах скрыть удивления спросил князь. — Как же мне его не знать! Еще моя мать, княгиня Ольга, взяла его ко двору и очень любила, посылала на великие дела. А когда родился мой сын Владимир, приставила Добрыню к нему дядькой. Добрым он был дядькой, вырастил Владимира княжить в Новгород, то и Добрыню с ним отправил. Видишь, какой ваш род, Микула!

— О, наш Добрыня добрый воин! — с гордостью промолвил Микула. — Должно быть, в деда Анта пошел…

— А может, в тебя, в отца?

— Что ты, князь! — тихо возразил Микула. — Не воин я, а смерд, мне бы не меч, а рало!…

— Не говори так, Микула, — возразил князь. — Твой меч я видел. И впредь так поступай: паши, а когда придет час — руби…

— Так и сделаю, князь, — сказал Микула. — Вернусь домой -и за пахоту… Теперь уж можно пахать…

— Значит, недаром ходили, — с волнением молвил князь, -в далекий поход на ромеев?

— А почему меня, смерда, об этом спрашиваешь? — спросил Микула.

— Я — только князь ваш, — ответил Святослав. — А ходили со мной смерды… Им, а не мне судить, не даром ли мы ходили.

— Нет, — уверенно промолвил Микула, — ходили мы не зря. Признаюсь тебе, князь, когда шел я на брань, то не знал, иду ли за правое дело…

— И что? — насторожился князь, увидев, что Микула замялся.

— Но потом понял, что коли не пошел бы — погиб. И все мы здесь, — он повел рукой вокруг, — погибли бы. Вел ты, княже, нас на правое дело. Не пошли бы мы — пожаловали бы сюда ромеи, не побей мы их — они нас перебили бы до последнего. А я, князь, еще и сам хочу жить и чтоб дети мои жили… Спасибо тебе!

И князю Святославу показалось, словно видел он перед собой тяжелую черную тучу, которая вынырнула из глубин моря, надвинулась на него и уже висела над самой головой, но вдруг упала где-то рядом на землю и разлилась по ней серебристо-голубыми ручейками.

— Спасибо и тебе! — сказал князь.

— А за что? — удивился Микула.

— За то, что шел со мной, — ответил Святослав и продолжал: — Спасибо тебе за весь род. Ведь у тебя не один Добрыня?

— Есть у меня еще дочь… Малуша, — точно проснувшись, откликнулся Микула. — Только где она сейчас, не ведаю. Взял ее Добрыня в Киев; там, сказывали, попала Малуша в княжий двор… Когда шли на брань и довелось побывать мне в Киеве, ходил я на Гору, искал дочь… Сказывали, нет там Малу-ши, работает где-то далеко, в княжьем селе…

Микула умолк. Заметив, что князь Святослав после его слов вздрогнул, вздохнул, он подумал, что сказал что-нибудь лишнее. Микула даже съежился, вобрал голову в плечи и неподвижно сидел, черный, на сером песке.

Князя Святослава поразило не то, что отец Малуши смерд, обычный воин. Нет, он и раньше знал, что Малуша не княжеского и не боярского рода, а из тех простых людей, что, подобно многим другим, работают в поле или ратоборствуют с врагами. Таким, именно таким должен был быть и отец Малуши.

Но узнать о том, что отец Малуши шел с ним рядом, боролся за его жизнь, не жалея живота и сил, — видеть все это князю Святославу было нелегко. Так вот каков ее отец, каковы люди земли Русской!

Князю Святославу захотелось в этот поздний час поведать Микуле обо всем, но он понял, что делать этого не следует. Если говорить с Микулой до конца, то придется рассказать все, что произошло с Малушей, и все, что произошло за много лет с ним, Святославом. И то, что он скажет, будет без начала, ибо Святослав не знает, почему так полюбил Малушу, и без конца, ибо не знает он, как сложится все, когда они вернутся в Киев.

Единственное, что хотелось сделать князю Святославу в эту минуту, — это поддержать воина Микулу простыми словами, поблагодарить за все, что он сделал, уверить, что трудится и ратоборствует он не напрасно, что за все получит награду.

— Ты не унывай, Микула, — сказал князь Святослав. — Теперь на-Русской земле долго не будет брани, не зря проливали кровь наши люди, они вернутся к своим родам и селениям. Вернешься и ты, Микула, в Любеч, увидишь жену, сына, будешь в Киеве — найдешь Малушу. А я уж помогу тебе, поищу Малушу. Жива она и здорова, где же ей быть?!

Микула пододвинулся на песке, схватил руку Святослава.

— Спасибо, князь, — едва слышно, но от всего сердца промолвил он, — спасибо за твои слова, за дочь Малушу… Сам, пожалуй, я и не разыщу ее. А коли поможешь, найдется наша Малка.

— Найдется, — твердо сказал князь. — Найдется наша Малка… Только заговорились мы с тобой, Микула… Ты ложись! Спи! Завтра дальше в путь…

И князь Святослав лег, положил голову на седло и смежил глаза, будто задремал. Микула отошел на несколько шагов, тихо сел на песок, потом лег и тут же уснул.

Но князь Святослав не спал. Убедившись, что Микула спит, он сел и долго смотрел на него и на других воев, которые лежали повсюду у берега…

«Нет, — думал князь Святослав, — такие люди не могут погибнуть! Не для того боролись наши отцы, не для того проливали мы кровь, чтобы исчезнуть, подобно волнам, в неизвестности. Минуют десятки, сотни лет, но потомки вспомнят если не имена, то хотя бы великий труд своих предков…»

Всю жизнь провел он на коне. Но разве он жаждал войны и крови, как говорят люди? Впрочем, кто говорит? Русские люди не скажут, что князь Святослав зря проливал кровь, не скажут вовеки, что он, князь Святослав, водил их на ненужные войны… Это ромеи кричат на весь мир, что князь Святослав свиреп, что он разбойник, что это он идет на них войной и жаждет их смерти. Но почему, почему они так говорят?

Только потому, что ромеи ненавидят Русь и его, князя Святослава, только потому, что хочется им видеть русов перед собой на коленях, потому, что они хотят захватить Русскую землю… Если бы они этого не хотели, если бы не точили непрестанно мечи против Руси — и русские люди не брали бы меча в свои руки, у них вдоволь своей земли, чужая им не нужна. У них достаточно и людей — рабов им не нужно, они не завидуют чужому богатству — о, Русская земля обильна и плодородна…

Но если русские люди понимают, что на них точат мечи, знают, кто это делает, видят, как коварно подкрадывается к их городам, лесам и рекам враг, то как могут они спокойно сидеть, как могут ждать своей смерти?! Вот почему и ведет на бой своих людей князь Святослав. Не он идет, не он один борется — идут, борются все люди Руси…

И спокойно стало на душе у князя Святослава. Ему захотелось, как и всем его воям вокруг, отдохнуть перед далекой дорогой.

Но перед тем, как уснуть, он спустился к воде и долго прислушивался. На Днепре было очень тихо. Волна'у самых ног чуть касалась песка. Князь Святослав склонился, набрал полные пригоршни холодной воды, вымыл руки, несколько раз сполоснул лицо, и ему стало немного легче. А потом тихо, чтобы не разбудить воев, поднялся на кручу, лег, опустил голову на седло, вытянул руки и сразу уснул…

И, верно, потому, что довелось ему в эту ночь говорить о Малуше, увидел он дивный сон.

Снится князю — как это бывало и раньше, — что идет он в широком поле где-то под Родней, вокруг зеленеют травы, среди них множество цветов, невдалеке синеет Днепр. И хочется ему выйти на берег и отдохнуть.

Но видит князь — и это тоже не раз ему снилось раньше, -стоит на берегу под вербой, в белом платне, белом платке, вся какая-то светлая, знакомая, желанная, Малуша.

Князь Святослав бежит по траве, летит, ломает ветки шиповника с красными ягодами, колючки ранят ему руки, но он бежит с пригорка на пригорок к Днепру. И останавливается перед Малушей.

Только почему же — этого никогда не бывало в прежних снах — у Малуши такие невеселые глаза, почему сорвалась и покатилась по щеке слезинка-жемчужина, почему скорбно стиснуты в печали ее уста?

— Малуша! Услада моя, Малуша! Что с тобой?

Но не протянула она рук, а подняла их над его головой, будто осеняя его. Глаза были те же, а взгляд материнский, губы не шевельнулись, а он услышал:

— Отдохни, князь мой, отдохни!

И он послушал ее, чувствуя, что и в самом деле ему очень хочется отдохнуть. Прилег на землю. И Малуша села над ним, взяла в руки его голову, и он увидел ее глаза.

— Отдохни, князь, отдохни! Ты долго искал, а я здесь… Земля да я, и ты здесь, мой князь!

Но что это? Только что он видел над собой глаза Малуши, но вот это уже не глаза, а две звезды, которые он еще княжичем видел давным-давно, еще когда они ночевали в поле с дядькой Асмусом.

— Отдохни, князь, отдохни!

Звезды— сестрицы мерцали над ним, они были на диво приветливые, теплые. Почему же они летят от него, летят так, что в небе слышен свист, крик?

Кто знает, долго ли спал князь Святослав, но вдруг сквозь сон он услыхал странный звук и проснулся…

На другом конце острова раздался дикий, исступленный крик и повторился на берегах и косах понизовья. Казалось, что вокруг острова закипели, зашумели днепровские воды…

Князь Святослав вскочил на ноги, сразу поняв, что к острову подплыли печенеги, окружили стан, накинулись на стражу, идут сюда, он узнал их крик — призыв к бою.

О поле битвы! Оно страшно днем, когда человек идет на человека, когда на землю льется горячая кровь, когда от удара меча обрывается человеческая жизнь!

Но с чем сравнить ночную битву на острове Григория, когда после трудной и далекой дороги отдыхали русские вои, а коварный враг подстерег их и, как тать, ворвался в стан?!

Это была неравная битва. Печенеги, как коршуны, долго следили за русскими воями. Они видели, где те остановились, где заночевали. Русские же не знали, откуда свалился на них враг, и видели перед собой только черную ночь.

Это была неравная битва еще и потому, что русская рать растянулась по Днепру и на острове их было полторы-две тысячи. А через Днепр переправилось на остров в эту ночь вдвое, а может, и втрое больше печенегов.

И все же русские вой бились так, как всегда. Рубили врагов без пощады. И смело смотрели смерти в глаза. А умирая, верили, что за них отомстят другие.

Стан русских воев был окружен — князь Святослав понял это, как только услышал со всех сторон крики печенегов. Значит, стража на острове перебита, помощи ждать не приходится, нужно бороться самим.

Он подал знак: если его услышит русский воин, то поймет князя, услышит печенег — пусть бережется.

— Вои русские! — крикнул князь Святослав. — Становитесь в круг, я здесь, потянем на печенега!

И, перекликаясь друг с другом, русские вой становились в темноте плечом к плечу, сливаясь в живую стену, поднимали перед собой щиты и нацеливались острыми копьями.

Так в самом начале стычки с печенегами князь Святослав сумел поднять, сделать круг, сотворить стену против печенегов и на какое-то время спасти жизнь многим своим воям.

Но печенеги яростно лезли на стан князя Святослава; они поняли, что подкрасться внезапно и вырезать всех воев им не удалось. Они понимали, что перед ними выросла стена воев, и потому любой ценой старались поскорей пробить эту стену, чтобы она не обрушилась на них.

Над островом стоял разноголосый крик, его эхо катилось по воде к обоим берегам. Где-то в темноте ржали всполошившиеся кони. Окружив стан, не умолкая ни на минуту, кричали печенеги. Русские вой, подбадривая друг друга и нагоняя страх на врага, не отставали от печенегов. Вокруг бряцали щиты, звенели мечи, свистели копья, отовсюду к небу неслись стоны раненых и умирающих…

Вокруг стана рос вал — это были тела печенегов; там же смежали глаза, прощаясь с жизнью, и русские вой. Этот вал высился в темноте как грань между жизнью и смертью, он тянулся, казалось, к самому небу.

Князь Святослав рубился наравне со своими воями. Он видел, как смело они умирают, но понимал, что сила одолевает силу, их мало — печенегов много, их будет еще меньше, а по Днепру плывут на конях к острову новые и новые враги.

И еще раз князь Святослав попытался спасти своих воев, хотел продержаться до рассвета, когда к острову, возможно, подплывут другие лодии и когда они уже при свете смогут не вслепую обороняться, а сами кинутся на печенегов.

Князь дал знак, от воина к воину передавалось веление князя, и, выстроившись в несколько рядов, они стали отходить к концу острова, где высились скалы: там печенеги могли нападать на них только с одной стороны, только там можно было продержаться.

Князю Святославу посчастливилось обмануть печенегов. Только когда русские вой, скопившись в одном месте, прорвали кольцо печенегов и, повесив на спины щиты, стали пробираться к мысу, только тогда печенеги поняли, что русский князь со своими воями вырвался из кольца и, возможно, сам собирается на них напасть…

Как бешеные волки, кинулись они за русскими воями, спотыкаясь в кустах и падая на камни. Печенеги старались забежать вперед, стиснуть русов с боков и снова замкнуть в кольцо…

Поприще, может, два поприща всего и пришлось пройти русским воям от их стана к скалистому мысу, но каким трудным оказался этот короткий путь! Выбирать в этот краткий миг перед рассветом не приходилось. Решалось: жить или умереть. Печенеги бросили в бой все, что могли, русские вой -все, что имели…

И русы пробились к мысу и вышли на скалы.

За Днепром светало. На темном небе рдели звезды. В этот предрассветный час они горели еще ярче, чем ночью; лучезарные, сверкающие, светло-зеленые, они пылали, переливались, мерцали в бездонной глубине. А на краю неба уже медленно прорезывалась серая полоска, вскоре она покраснела, словно налилась кровью, потом порозовела, побледнела и, наконец, набравшись сил, засветилась, посылая вперед; точно гонцов, лучи света.

Вся земля, казалось, замерла, притихла в эту торжественную минуту. Глубокое небо было чисто, без облачка; Днепр величаво катил к морю свои воды, такие спокойные, что в них, как в зеркале, отражалась каждая звездочка. Тихо было на обоих берегах Днепра, в заливах и плавнях, только соловьи там пели о страсти и любви.

Со скал, высившихся над островом с севера, князь Святослав видел, как из-за Днепра властно идет рассвет, и глубокий вздох вырвался у него из груди.

Жить, о, как хотелось жить князю Святославу в этот чудесный ранний час! Бороться! О, сколько еще могли бы бороться за родную землю князь Святослав и его вой!

Но что делать дальше, как сражаться?! Князь Святослав, воевода Бождар, дружинник Микула, еще три отрока — шесть человек, вот сколько их из двух тысяч дошло до мыса. За ними — скала, круто обрывающаяся над Днепром, перед ними -ватага озверелых печенегов, они кричали, грозили, размахивали кривыми саблями, готовили копья.

В лучах рассвета, который все шире и шире разливался вокруг, князь Святослав увидел внизу перекошенное от злобы лицо печенега, которое показалось ему знакомым. Нет, князь не ошибся: с кривой саблей в руке, бросаясь с места на место, каган Куря что-то кричал своим воям.

Гнев, обида и презрение охватили князя Святослава. Он понял, кто привел сюда печенегов и кто послал на него кагана Курю.

— Скажи, собака, — крикнул он со скалы, — сколько греческих золотников получил ты за наши души?

Куря ничего не ответил Святославу; он был уверен, что киевский князь на этот раз не вырвется из его рук, велел своим воям быстро идти к скале, и те двинулись вперед.

Так пришел смертный час князя Святослава. Он огляделся.

Скала, где они стояли, круто обрывалась над днепровскими водами. Внизу — пропасть. Один шаг — и только брызги полетят по камням. Конец, смерть.

Но пристало ли воину, а тем паче князю Руси, даже в самую страшную минуту накладывать на себя руки?

Смерть в бою — честная смерть, самогубец — трус; по поверью русских людей, такого после смерти ждет вечное проклятие, позор.

Князь Святослав переглянулся с воеводой Бождаром, с Микулой, отроками и по их глазам увидел, что они думают то же, что и он. Что ж, коли смерть, так в бою.

И с мечом в руке князь Святослав пошел вперед, а за ним двинулось еще пятеро. Они шли против сотни врагов, но не страшились их, не боялись смерти, не думали о ней.

В этот последний свой час вой, воевода и князь Святослав бились так, как никогда. Их было шесть. Упал воевода Бож-дар, упали три отрока, упал Микула. Остался один Святослав…

Но и один он шел вперед — с мечом в правой руке, со щитом в левой. К нему подскочил печенег и перебил левую руку, -князь Святослав выронил щит, но оставался еще меч. Несколько стрел впились ему в грудь, но князь киевский шел дальше.

И только на один миг приостановился князь Святослав. Он стоял, высоко подняв голову, очень бледный, и широко раскрытыми глазами смотрел вдаль…

Там, на голубом днепровском плесе, он увидел лодии… О, если бы эти лодии были здесь, если бы вой, которые сидят за веслами, знали, что творится на острове! Но на лодиях ничего не знают, вой сидят за веслами, вой плывут домой…

Еще шаг вперед ступил князь Святослав и вдруг, точно сломанное копье, упал на землю.

Так умер киевский князь Святослав.

Смерть князя Святослава была столь величественна, что остановила даже печенегов. Долгую минуту стояли они на месте, словно не верили в случившееся. Потом кинулись вперед и стали рубить мертвое тело Святослава.

Но тут кто-то закричал тревожно, испуганно:

— Лодии… Лодии!…

И все посмотрели вдаль, на низовье. А потом стремглав побежали со скалы, перепрыгивая через тела, к берегу, где паслись их кони. Бросались в воду, чтобы скорей переплыть Днепр и бежать в поле.

На далеком плесе, словно повиснув между небом и водой, вырисовывались лодии русских воев.

Раненный в голову, весь порубленный, лежал Микула под скалой, не в силах подняться на ноги, и видел, как все это было.

Князю Святославу воздали погребальную почесть, как и всем его далеким и близким предкам — князьям антским, Полянским, по закону и покону русскому.

На высокую кручу острова Григория, к священному дубу, под которым обычно приносили жертвы, вой вытащили ло-дию князя Святослава, усыпали ее травой, украсили цветами, на носу сделали подобие княжеского стола, застелили его багряными коврами и на него положили тело князя Святослава, укрыв его знаменем.

Все знали и понимали — князя Святослава с ними нет. Вот лежит в лодии все, что от него осталось. Но князь Святослав жив и будет жить, он поднимается на своей лодии в небо и погрузится в иной мир — беззаботный, радостный, где цветут Пе-руновы сады, где сам Перун высекает молнии, где живут чудесные дивы.

Это — трудный и долгий путь. Может быть, князю Святославу придется мчаться на коне между скалами, которые расходятся очень редко и то лишь на мгновение, может, доведется ему биться со злыми духами или переправляться через небесные реки и платить перевозчику за переправу. Да и сам он, наконец, должен есть, пить, кто-то должен помогать князю в этой дороге…

В лодию князя Святослава поставили корчаги, наполненные зерном, маслом, вином, убили лучшего, любимого княжеского коня. Жрец отрубил голову белому петуху и кровью его окропил лодию. А многие воины тем временем секирами рубили сухое дерево, ветви и тащили дрова к лодии.

Над островом величаво звучало:

Ой, не стало Святослава, князя нашего не стало. Горе Киеву-городу и всем землям нашим настало. Что собрался князь Святослав в далекую дорогу, Белы руки на груди сложил, вытянул быстры свои ноги… Ой, встань, княже, встань, — нет, не встанет Святослав, не встанет, Ой, взгляни на нас, — нет, не взглянет Святослав, не взглянет.

Ой, едет наш князь, едет князь в далекую дорогу, Помолись же за нас, не забудь о нас у Перунова порога…

В руках жреца появилась длинная головешка. Он коснулся ею сухого валежника, и по нему змеями побежал огонь. Днище лодии и насад окутало облако дыма, из которого то тут, то там, вырывались острые языки пламени… Клубы дыма поднялись над островом и потоками покатились над Днепром.

— Слава! Слава князю Святославу! — вырывались возгласы. Это была торжественная минута. Дым развеялся, теперь вся лодия была в огне. Лодия князя Святослава покидала землю и выплывала в просторы небесного, вечного моря…

— Слава! Слава князю Святославу!

И как это бывало перед боем, воины ударили мечами о щиты, загремели сулицами, копьями, секирами. Заиграли свирели, забили в бубны, накры. И многим из тех, кто смотрел на лодию, казалось, что князь Святослав поднялся, стоит на лодии и ведет ее в безбрежные просторы.

А под скалой лежал с глубокой раной на голове воин Мику-ла и плакал, глядя на это.

Из Доростола император Иоанн Цимисхий ехал в Константинополь весьма поспешно. Миновав Плиску и Данаю, он остановился только на несколько дней в Преславе.

Здесь император советовался со своими полководцами, как им через горные ущелья спуститься в долину Фракии. Сделать это было нелегко: начиналась уже осень, в ущельях ревели и пенились реки, издалека несся грохот обвалов.

Однако не одно это беспокоило императора. Повсюду в горах блуждали отряды непокоренных болгар, где-то справа от перевалов стоял со своими четырьмя сыновьями и большим войском комитопопул Шишман — лютый враг Византии. Император и его полководцы, боясь своих врагов, условились, что часть легионов пройдет справа от главной дороги, часть -слева, сам же император с бессмертными будет продвигаться посередине.

Император и его полководцы никого не боялись только в Преславе. Здесь они чувствовали себя победителями и полными хозяевами. Сразу же после торжественного входа в Пре-славу император велел немедленно забрать в Вышнем граде все сокровища каганов, нагрузить их на колесницы, поставить вокруг стражу, а при переходах через горы везти колесницы за ним и бессмертными.

Все эти дни кесарь Болгарии Борис добивался приема у императора Иоанна. Но император всячески уклонялся от разговора. Прибывшему в Преславу со своими боилами кесарю сначала сказали, что император выехал к легионам в гору. Другой раз заявили, что василевс захворал, третий раз — что у него нет времени для разговоров.

Наконец император Иоанн нашел время и для кесаря Бориса. Это было тогда, когда все сокровища болгарских каганов лежали уже на колесницах, а сам император собирался выступать из Преславы.

Император Иоанн принял кесаря Бориса в Золотой палате, где когда-то принимали древние каганы. Император сидел на позолоченном троне Симеона, по сторонам и позади стояли полководцы. Кесарь Борис вошел в палату в кесарском одеянии и поклонился императору ромеев.

— Великий василевс, — сказал он, — я прибыл сюда, чтобы поблагодарить тебя и твоих полководцев за спасение Болгарии.

Долгим, пронизывающим взглядом посмотрел император на кесаря Бориса.

— Я сделал все, что обещал, — ответил он. — Болгария очищена от тавроскифов до самого Дуная. Князь Святослав побежден, а я ныне возвращаюсь в Константинополь.

— Надеюсь, — промолвил кесарь Борис, — великий василевс повелит, как нам быть далее. И я еще добавлю, что всех нас удивляет, почему, по слову императора, у нас забирают сокровища…

На бледном лице императора Иоанна проступили красные пятна, что обычно случалось с ним в минуты наибольшего раздражения. Но он сдержался и медленно произнес:

— Почему ты думаешь, кесарь, что сейчас за Болгарию отвечаешь ты? Нет, Борис! Дед твой Симеон и отец Петр довели ее до гибели. На западе у тебя стоят Шишманы — они захватили половину Болгарии. А что происходит у тебя на востоке? Ведь там полно непокорных болгар. А в горах и долинах? Всюду одно и то же. Как же могу я сейчас, радея о Болгарии, оставить здесь, в Преславе, сокровища кесарей? Пока что мы будем их хранить в Константинополе. — На минуту он умолк. -Но обо всем этом лучше говорить не здесь, а в Константинополе, кесарь Борис. Ты поедешь следом за мной.

Так закончил император Иоанн последний свой прием в Преславе.

С великой славой возвращался император Цимисхий в Константинополь. Он сам позаботился об этой славе. Разбитые легионы Цимисхия еще стояли под Доростолом, а в Константинополь уже мчались гонцы с вестями, что войска империи наголову разбили тавроскифов, а их князь Святослав принужден заключить позорный мир. Еще Иоанн Цимисхий стоял в Преславе и думал, как ему перейти ущелье, а в Константинополе все уже твердили, что Цимисхий навеки покорил болгар, наложил на них дань и везет с собой сокровища Крума.

И никто в Византии не знал, что не князь Святослав, а сам Иоанн Цимисхий желал заключить мир с русами. Никто не знал, что император ромеев с остатками своих легионов хочет поскорее уйти из Болгарии, где земля горит у него под ногами; никто не знал, что император Цимисхий мечтает теперь только об одном — быть в Константинополе, за высокими стенами Большого дворца, в Буколеоне. Но в Константинополе встречали Иоанна Цимисхия как победителя.

В день, когда Цимисхий возвращался во главе своих легионов, за стенами Константинополя, у Влахерна, собралась огромная толпа. На берегу, откуда был переброшен по челнам через Золотой Рог мост, стояли василисса Феодора, патриарх с духовенством, эпарх города, патрикии, члены сената, синклита, димоты и димархи. Тут же находились два хора — из соборов Софии и Святых апостолов. Всех этих избранных окружали воины, они стояли на страже вдоль всего берега и на мосту. А позади них толпился городской люд. Многие залезали на стены и деревья, немало набилось в лодии, которыми кишмя кишел Золотой Рог.

И вот наконец на галатском берегу, поднимая столбы желтой пыли, появились всадники. Все закричали:

— Император! Император!

Но император был еще далеко. По мосту проехало несколько сот закованных в броню бессмертных, еще несколько сот и еще несколько сот. Некоторое время никто не показывался. И уже потом, в окружении проэдра Василия, императора Константина, Варда Склира, патрикия Петра и многих полководцев, появился на белом коне Иоанн Цимисхий.

Император чувствовал себя прекрасно, хорошо выспавшись после многих бессонных ночей в летнем дворце на Гала-те. Утром он позавтракал, выпил вина, а теперь видел Константинополь, толпы народа, слышал пение хоров, и от всего этого у него кружилась голова.

— Многая лета тебе, божественный Иоанн! — начинали ди-моты.

— Многая лета, многая лета, многая лета! — подхватывали хоры.

— Многая лета Иоанну с августами! — продолжали димоты.

— Многая, многая, многая лета! — еще громче славословили хоры.

Под торжественное пение хоров патриарх подал императору драгоценный скипетр и золотой венок, а димоты услужливо подставили Иоанну спины, когда он сходил с коня.

Здесь, на берегу Золотого Рога, уже стояла запряженная четверкой лошадей, обитая бархатом и украшенная самоцветами колесница, и димоты расчищали среди толпы путь, чтобы император мог к ней подойти.

Однако Иоанн Цимисхий не сел в колесницу, в которой его не могли видеть. Он велел поставить на колесницу драгоценную икону Божьей матери, вывезенную из Преславы, и короны болгарских кесарей. Сам же, надев золотой венец и взяв скипетр, вскочил на коня, — о, в Константинополе все знали и теперь убедились, какой ловкий наездник император! Так он и въехал в город, с венцом на голове, со скипетром в руке, с красной багряницей на плечах.

В тот же день, к вечеру, император совершил выход в Золотую палату. Там все давно приготовили для этого первого после войны выхода. Папия со своими диэтариями несколько ночей до этого не спали — мыли мраморные полы, натирали до блеска светильники и паникадила, развешивали на стенах знамена и дорогие ткани, украшали все цветами.

Каждый из сановников мечтал попасть на этот выход, но император велел пригласить в Золотую палату прежде всего посла Германской империи, посла Венеции, всех знатных чужеземцев, полководцев, и потому многим сановникам пришлось стоять в конхах вокруг Золотой палаты, а еще некоторым сидеть за закрытыми дверями в Орологии.

Во славе и величии вошел император в Золотую палату, сел на золотой трон, обозрел толпу собравшихся и дал знак логофету. И тогда в палату ввели кесаря Болгарии Бориса.

К нему были прикованы тысячи глаз. Только теперь понял кесарь, почему, оставляя Преславу, император повелел ему следовать за ним, почему везли его в закрытом возке, почему заставили ждать так долго в Орологии, на смех и глумление всем сановникам.

Но у кесаря-труса оставалась еще капля надежды, и по знаку логофета он пошел вперед, направился к императорскому трону. Это была страшная минута — идти и чувствовать, что за каждым твоим движением следят император, послы, знатные чужеземцы, тысяча глаз. Кесарь Борис боялся, что упадет. И он, наверное, упал бы, если бы логофет не подал ему знак опуститься перед троном императора на колени.

— Почему ты надел на себя багряницу и красные сандалии? -прозвучал голос императора ромеев.

«Конец», — подумал кесарь Борис, вставая.

И это был действительно конец: несколько диэтариев подскочили к нему и сорвали багряницу, сняли сандалии. Босой, раздетый, стоял кесарь Борис среди Золотой палаты. А впрочем, он уже был не кесарем, а самым ничтожнейшим из всех, кто толпился здесь, в палате.

И тогда Борис вспомнил о Боге: ведь если император Ци-мисхий сорвал багряницу с него, с кесаря, то в Болгарии остается еще патриарх, не подвластный ни императору ромеев, ни константинопольскому патриарху, он может защитить кесаря Болгарии.

— Я обращаюсь к Богу, — воскликнул развенчанный кесарь, — я призываю на помощь церковь и патриарха болгар!

Стиснув губы, император Цимисхий долго смотрел холодным взглядом на Бориса, а потом процедил:

— Да будет тебе известно, что болгарского патриарха тоже не существует, есть только константинопольский патриарх, которому отныне подлежит и болгарская паства.

Итак, по слову Цимисхия уничтожалась Болгария — ее кесари, церковь.

Но императору ромеев и этого было мало. Он хотел, чтоб над кесарем Борисом, а следовательно, и над Болгарией, насмехались не только в Золотой палате, но и во всем Константинополе, во всем мире.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа, — сказал император, -властью, данной мне от Бога, посвящаю тебя в магистры…

Бледный и растерянный, стоял магистр Борис перед троном императора. Он не нашел ничего другого, как стать на колено и поцеловать красную сандалию императора, которая пахла пылью. Отныне он сам был пылью!

Войско Иоанна Цимисхия отходило от Дуная очень медленно. Легионы же его стояли на месте, грабя и объедая города и села. Лишь тогда, когда в гирле появились первые хелан-дии из Херсонеса, а прибывшие на них купцы рассказали, что видели далеко в Понте лодии со знаменами киевского князя, легионы снялись с места и направились в горы.

После них в болгарских селах стало еще труднее и горше -новеллом императора Иоанна многие придунайские земли жаловались акритам. А те были еще большими кровососами бедных болгар, чем легионеры.

Акриты шли в села, и вставали дымы над колибами и хижинами, а по улицам неслись стоны и стенания. Акриты хватали все, что только могли унести, — меха, жито, последнего ягненка.

Ангел знал, что творится в селах над Дунаем, вскоре узнал он, что акриты появились и в его родном селе. Будь Ангел здоров, он ушел бы в горы, наточил бы нож и кровью отплатил за жену, за все обиды. Но сломанная кость ноги не срасталась, он не мог вставать даже с помощью палки и лежал в углу своей колибы на соломе, смотрел на покровину и думал тяжкую ДУМу.

Правда, он не был одинок. Его не покидали соседи, они приносили ему еду, лечили рану, а когда начались холодные ночи, ставили в ногах мангал с горящими углями. Нет, он не был одинок, только пусто было на душе и на сердце.

Это сердце тоскливо сжалось и забилось, когда Ангел услышал крики на улицах родного села и тяжелую поступь ак-ритов.

Подобно волкам, ворвались они в его колибу. Ангел сидел в углу на соломе.

— Встань!

Он показал на искалеченную ногу.

— Ты был у Святослава? Это ты показывал ему тропы в горах?

Ангел долгим грустным взглядом окинул акритов, и ненависть сдавила ему грудь.

— Я, — ответил он, — и ныне с ним сердцем.

— Собака! Хватайте его! — закричал один из акритов.

Ангел не мог ходить, и они выволокли его из колибы и потащили по мокрой дороге. Это была страшная мука. Болела не только нога, но и все тело. Однако, сжав зубы, он молчал, только раз или два с губ сорвалось страшное проклятие.

Был вечер, когда Ангела привязали к сухой вербе на горе за селом. Перед ним лежала глубокая голубая долина, по ней блуждали туманы, солнце на западе уже скрылось за темными горами, но на востоке его лучи еще касались высоких туч, оковывали их края золотом.

Ангел видел, как стаскивают к дереву сухой валежник, слышал, как внизу высекают огонь. Он знал, какая невыносимая мука и страшная смерть ждут его.

Ангел не боялся смерти, он знал, что жил праведно, жил трудно, что после смерти ему будет, может, легче, чем теперь. Несказанно больно было то, что так долго, с таким трудом и все же тщетно они боролись с ромеями, что сейчас они повержены, что гибнет Болгария, ушла на восток Русь.

А внизу уже разгорелся огонь, волною взметнулся, окутал Ангела, клубами покатился в долину дым, пламя охватило вербу, сухое дерево запылало, затрещало.

И когда Ангел был не в силах уже терпеть, он закричал так, что его услыхали в селе. Крик этот пронесся далеко-далеко по всей долине, к Дунаю:

— Князь! Святослав! А-ге-ге-й! Вой русские! Микула! Слышите?! По-ми-и-раю!

С этими словами он умер. Среди ночи, надвинувшейся с востока, с Дуная, долго еще горела над высоким обрывом сухая верба. И долго еще, когда с гор подул ветер, вспыхивало ясным огнем дерево и сыпались, летели на запад искры — все, что осталось от Ангела.

Поздней осенью 976 года император Иоанн Цимисхий, возвращаясь из Сирии в столицу империи, остановился на ночлег в долине близ горы Олимп, в имении патрикия Романа.

Это был уже не тот Иоанн, который вступал с фалангами бессмертных в Родопы, долгие месяцы стоял под стенами До-ростола, говорил на Дунае с князем Святославом, который со славой вернулся в Константинополь и сорвал багряное корзно с кесаря Бориса.

Болгария была побеждена, но народа Болгарии император покорить не смог. Болгария распалась. В одной ее половине правили враги императора — Шишманы. Но и в другой, присоединенной к Византии, то тут, то там вспыхивали восстания. Возмущенный император самолично с большим войском выступил против непокорных болгар, обложил город Трали-цу, ставший очагом восстания. Двадцать дней старался он взять город копьем, но не только не взял, а дождался того, что болгары сами напали на войско ромеев.

Тогда же перед лагерем римских воинов упала с неба, освещая ослепительным светом все небо и потрясая землю, большая звезда. Император Иоанн и его войско тотчас покинули стан и в ужасе бежали.

И все же они не ушли от подстерегавшей их беды. На другой день, когда войско ромеев, миновав долину, торопилось пройти ущелья, на них с большими силами напали болгары, перебили несметное число бессмертных и обычных воинов, уничтожили всю конницу, забрали имущество, захватили даже шатер императора Иоанна с сокровищами.

Но не только на востоке империи было неспокойно, восстания и мятежи бушевали в самой империи, в Азии и во многих городах и землях вдоль Средиземного моря.

Ссылаясь на то, что идет защищать Гроб Господень, Иоанн ведет легионы в Малую Азию, вступает в Сирию, после ожесточенной битвы берет крепость Мемпеце, где завладевает прядью волос, якобы принадлежавшей Иоанну Предтече, налагает громадную дань на Анамею и Дамаск, врывается в Ворзю и не оставляет камня на камне от крепостей Валанеи и Вириты.

Однако не было покоя императору Иоанну, ему казалось, что земля горит у него под ногами, что весь мир против него, что его окружают одни враги.

Император Византии не ошибался. В продолжение всей своей жизни он был врагом других народов и теперь пожинал только то, что сеял. Безумный император хотел покорить мир, и теперь мир мстил ему. На крови, войне, несчастье других он хотел построить собственное счастье, а счастье уже давно отвернулось от него…

Теперь он возвращался из далекой Сирии в Константинополь, но сама природа словно задерживала его движение. На Иоанна и его воинов жаром дышала Аравийская пустыня. Там, где они проходили, долго еще среди песков высились могилы — болезни и моровая язва косили людей. Они были, казалось, властителями мира, но голодали в этой стране, где все сгорело, а люди, покинув свои шатры, ушли куда глаза глядят.

И как это бывает, император Иоанн обидел того, кто стоял к нему ближе всех, и тем заставил своего злейггего врага сделать последний шаг.

Когда войско переправилось через Пропонтиду и василевс увидел Византию, он обратился к своему проэдру со словами:

— Жадный, корыстолюбивый Василий, это ты повинен во всех несчастьях, которые непрестанно преследуют меня. Я осыпал тебя золотом, дал тебе богатейшие области Византии — Лонтиаду и Дризу. В знак любви и доверия назвал тебя — первого из всех паракимоменов — проэдром, первым после себя. Ты же обманывал и предавал меня. Ты думал о себе и только о себе. Ты не сделал ничего, чтобы Византия была сильна и счастлива. Ты не радел и обо мне, своем императоре.

Упреки эти были несправедливы: до сих пор проэдр Василий, как вернейший пес, день и ночь сторожил своего императора, выполняя каждое его желание, и делал лишь то, что повелевал император. Только Феофано проэдр помогал вопреки воле императора.

Проэдр не стал спорить с императором. Он понял, что вершина успеха Иоанна позади, что император стоит над бездной, куда давно уже влек его неумолимый рок. Осталось только подтолкнуть василевса.

В тот же день они заночевали с императором вблизи Олимпа, в доме патрикия, севастофора Романа. Патрикий, многим обязанный императору, достойно, с большой щедростью принимал Иоанна и его полководцев, устроив роскошный ужин.

Но во время ужина случилось нечто необычайное и страшное: после захода солнца на севере, у самого небосвода, появилась сверкающая звезда с ослепительно белым, похожим на конский хвост следом, который поднимался вверх. По бокам звезды высилось на небосводе несколько будто бы кровавых полос, напоминающих копья.

— Проэдр! — испуганно обратился к Василию император Иоанн. — Скажи, что предвещают эти полосы и звезды?

Проэдр Василий не задержался с ответом. Сколько раз в самые тяжелые минуты своей жизни обращались к нему с трудными вопросами императоры Византии, и каждый раз он утешал их, до тех пор пока сам не карал лютой смертью. Так и теперь проэдр Василий тотчас ответил императору Иоанну, а отсвет далекой звезды осветил его морщинистое, старческое лицо и седую голову.

— О василевс! Эти кровавые полосы, стоящие на небосклоне, -твои враги. Выше над ними висит твоя звезда, а ее хвост — это наша сила, легионы. Ты победишь, император!

Ответ удовлетворил пьяного императора. Он лег, но заснуть не смог. Позвав проэдра Василия, он велел налить кубок вина. И проэдр налил вина, а на дно бросил яд, который давно носил у сердца.

— Выпей, император, и ты спокойно заснешь! — сказал он. Император Иоанн выпил бокал до дна и в самом деле заснул так, как давно уже не спал.

Перед рассветом императору стало плохо, он проснулся от страшной боли в животе и в груди у самого сердца.

— Проэдр! — позвал император. — Что со мной? Я умираю…

Проэдр Василий долго стоял со светильником в руке у ложа императора и, прищурив глаза, смотрел на его бледное, перекошенное от боли лицо…

— Нет, император, — пересохшими губами ответил проэдр Василий, — ты не умрешь, ты — бессмертен, император.

— Как можешь ты говорить мне о бессмертии, — крикнул раздраженный и вконец перепуганный Цимисхий, — если я вижу: вот она — смерть?!

— Ты захворал, — утешал проэдр, — от тлетворного поветрия Азии, где всюду нас подстерегали болезни. Нам следует скорее ехать в Константинополь — там ты выздоровеешь.

Они тронулись на другой день вечером, когда стало немного прохладнее. Умирающего императора положили на носилки, которые привязали между двумя лошадьми. Глаза его заволакивало пеленой, смертный холод сковывал руки и ноги, а угасающий взгляд был прикован к звезде, которая неумолимо нависла на северной стороне неба.

— Что это за звезда? — шептал император. — Нет, это не моя звезда. Она идет с севера, слышишь, проэдр, с севера. Мы -только кровавые столбы, только столбы…

За императором шел Василий. Здесь, за носилками императора, он не был уже проэдром — первым, здесь он был последним.

С трудом передвигая слабые ноги, Василий думал о том, что вот они скоро придут в Константинополь, скоро там не станет императора Иоанна и похоронят его в им же выстроенном храме Спасителя на Халке. А тем временем в Константинополь приедет Феофано, за которой он тайно уже послал дро,-мон…

Но что даст это Василию? Не подняться ему. И Феофано пишет, что она тяжело больна. Что же остается? Песок поп ногами?!

В Великом Новгороде звонит колокол, и по узким улицам со всех концов на площадь у широкого Волхова спешат мужи новгородские, идут жены и дети.

С Волхова дует свежий ветер, там стоят на якорях, качаясь на высокой волне, широкие учаны и шнеки, длинные лодии с насадами, легкие струги. Вой и рыбаки, которые стоят на этих лодиях, не прочь бы побывать там, на берегу, на площади, где звонит колокол. Но встречная волна не пускает.

И они только смотрят, как со всех сторон Новгорода стекаются к площади мужи новгородские, идет, высоко подняв секиры, дружина… А вон, видят они, идет князь новгородский Владимир, по правую руку от него шагает воевода Добрыня, по левую — тысяцкий Михало.

Князь Владимир поднимается на высокий помост, что стоит у вечевого колокола, снимает шапку. Ветер с Волхова перебирает его длинные русые волосы, раздувает полы темного бархатного платна, подпоясанного кожаным поясом, на котором висит драгоценный меч.

— Мужи новгородчи, — начинает князь Владимир, поднимая правую руку, в которой крепко зажата его княжеская шапка, — отцы и братья мои! Я созвал вас сюда, на вече, дабы поведать вам — неспокойно у нас на Руси, невзгода в городе Киеве…

Свистит, ревет ветер, он подхватывает над Волховом белых чаек, несет и кидает сюда, к площади, где собрались мужи. Здесь птицы кружат, точно белая тучка, борются с ветром и стонут.

— Мужи новгородчи! — громко говорит князь Владимир. -Трудное время настало для Руси и нас, аже князь Ярополк убил брата своего Олега и поиде на земли Руси. Что деяти има-мо, новгородчи, мужи мои?

Минуту на площади у Волхова стоит тишина, — всех поразило известие, поведанное князем Владимиром. А потом со всех сторон звучат голоса, несутся взволнованные крики:

— Не допустим, княже, усобицы на Руси!… Пойдем, княже, ратовать за Русь! Кличь, княже, верхние земли, пойдем против убийцы князя, заратуем Русь!

И уже над многотысячной толпой засверкали секиры, замахали шапки, поднялись темные, натруженные руки.

— Веди нас, княже! Станем за Русь!

1 сентября 1958 г. Киев


предыдущая глава | Святослав | КРАТКИЙ ПОЯСНИТЕЛЬНЫЙ СЛОВАРЬ