home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4

В Киеве воины земель русских останавливались в предгра-дье, на Подоле, по всей Оболони; немало их — благо стояло ведро — дневало и ночевало у Почайны и Днепра.

Микуле повезло. Придя в Киев вместе с любечанскими во-ями земли Черниговской ранее воев иных, дальних земель, он нашел себе приют в предградье, у кузнеца Мутора.

Немало чудес довелось повидать Микуле в корчийнице Мутора, который справедливо считался лучшим кузнецом предградья. Он варил железо, медь, серебро, делал любую кузнь — мечи и шлемы, миски и братины, гривны и перстни; его даже называли вещуном — кудесником.

А какой на самом деле был кудесник Мутор? Большая семья: жена Талка, два сына, две дочери — все они ютились в тесной хижине, спали вповалку на земле. Сам Мутор и работал и ночевал в корчийнице, подле кузнечного меха. И все же он дал Микуле уголок рядом с собой, беседовал с ним тепло, душевно.

В корчийнице Микула внимательно приглядывался ко всему, частенько и помогал Мутору. Было что-то таинственное, непонятное в сверкающих искрах, которые вырывались из-под меха и растапливали железо, серебро, медь. Широко раскрыв глаза, глядел Микула на Мутора, когда тот цедил из ковшика в форму жидкий металл, а позже вынимал оттуда гривны, перстни, лунницы.

И все, все вокруг казалось странным и непонятным для Микулы, который жил до сих пор вдали от Киева, в веси над Днепром, — и предградье, и Подол, и Гора. Выйдя из корчий-ницы, он часто стоял и смотрел на Гору, на крутые склоны, вал, стену с башнями.

Выходил из кузницы и Мутор.

— Что, Микула, на Гору глядишь?

— Да вот гляжу и думаю: что там? Мутор улыбался.

— Там, на Горе, за частоколом, валом и высокими стенами, живет князь с дружиной, боярами, воеводами. Туда, Микула,-попасть нелегко — есть земля, есть Гора, а мы живем в предградье, между небом и землей…

— А как бы мне туда попасть, на Гору? — спрашивал Микула. — Мой сын Добрыня — дружинник у князя, да и дочку давно когда-то взяли на княжий двор.

— О Добрыне узнать нетрудно, — ответил Мутор, — сходи на торг — там всех дружинников знают.

— Что же ты замолчал, Мутор? Разве княжьи дружинники недобрые люди?

— Дело не в том, — промолвил Мутор, — что дружинники плохие люди, только, видишь ли, их очень недолюбливают у нас в предградье. Что делает княжья дружина? Спит, ест да еще пьет меды из княжьих медуш. Впрочем, — добавил он, -теперь и ты дружинник…

Микуле стало горько от этих слов: ведь он шел не ради еды и питья.

— Это я пошутил, — поправился Мутор, заметив, как съежился Микула. — Ты, брат, не дружинник, а воин. Я тоже, если понадобится, стану воином. А дружинником не хочу — негоже мне ходить за данью…

В это время на Боричевом взвозе появились дружинники, и Микула с Мутором долго смотрели, как они спустились к Днепру и стали купать лошадей.

— Добрыню ты разыщешь, — повторил Мутор. — Ступай на торг, спроси. Вот дочь найти труднее — князей много, и у каждого дворов немало.

— Княгиня Ольга ее взяла…

— А ты думаешь, у княгини Ольги один двор? Нет, брат мой, есть у княгини двор и на Горе, и тут, за городом, в Выш-городе, в Ольжицах, в Будутине. Хороша наша княгиня Ольга, да много дворов имеет.

О Добрыне, как оказалось, разузнать было очень просто. Первый же дружинник, к которому робко приблизился на торге Микула, ответил, что знает Добрыню-любечанина. Однако тут же добавил, что Добрыня недавно уехал в Новгород и вряд ли этим летом вернется. Значит, Микуле нечего было искать Добрыню.

Пытался Микула расспросить кое у кого на торге и о дочери, но какова она собой, как попала в Киев, где работала, толком объяснить не мог.

— Была у меня дочь, — говорил он, — молодая, кареглазая, взяла ее княгиня, а куда — не ведаю…

Кто и что мог ответить на это отцу, у которого болело сердце по дочери, который видел ее даже во сне такой, какой ушла она из землянки над Днепром?

Так Микула долго и тщетно пытался что-нибудь узнать о Малуше на Подоле, и вдруг какой-то подолянин-седельник сказал ему:

— А почему бы тебе, человече, не сходить на Гору самому? Микула поднял глаза.

— Да разве туда пустят?

— Почему не пустить? Лишь бы по делу:… Хочешь — пойдем со мной. Надо мне снести воеводе седла. Если поможешь, пойдем.

Микула охотно согласился помочь, взвалил одно седло на шею, два взял под мышки и двинулся вслед за седельником, который тащил на спине несколько седел.

Так они и поднялись на Гору. Микула боязливо прошел следом за седельником через ворота и очутился на большом дворе, где стояли княжьи терема да хоромы бояр и воевод. Позднее, когда Микула старался припомнить, что он видел на Горе, все путалось у него в голове: обливаясь потом, шел он мимо каких-то теремов, хором; в одном месте Микула приметил Перуна с золотыми глазами, серебряными усами — перед ним горел огонь… Все это напоминало Микуле дивный сон, и он не знал, где кончался сон и начиналась явь.

Хорошо запомнилось только одно: когда они отнесли седла во двор какого-то воеводы и Микула остался один, он отступил в сторону, чтобы не попасть в людской поток, прошел через сад и: очутился у городской стены.

В этом уголке княжьего двора было безлюдно и тихо, У самой стены стояли старые груши, на их ветках — ульи. Микула даже испугался: на ульях были такие же знаки, какие он когда-то видел в лесу.

Присев под одной из груш, он вспомнил ту далекую ночь, когда острым топором стесывал знаки с деревьев — только щепки летели на залитую лунным светом траву.

А теперь он в Киеве, на Горе, и опять над ним знаки, а скоро, может быть, завтра, он пойдет с князем против ромеев, и этот знак-знамено будет развеваться над ним…

«Что же случилось? — думал он. — Чей я теперь и какое зна-мено мое?»

В это время на тропинке вблизи стены послышались шаги. Микула вскочил и увидел, что к нему приближается женщина, еще молодая, красивая, в светлом платне, со связкой ключей в руке.

Заметив Микулу, женщина остановилась — она, видно, не ждала, что кого-нибудь здесь встретит, и очень удивилась, но взгляд ее был ласков, на губах играла улыбка.

Микула низко поклонился женщине, а она приветливо кивнула головой.

И тогда, обрадовавшись, что ему встретилась хоть эта женщина, Микула подошел ближе и сказал:

— Дозволь мне, жено, спросить. Была у меня дочь… Малу-ша. Давно когда-то взяла ее к себе княгиня Ольга. Вот я и зашел сюда ее поискать.

Женщина вздрогнула — верно, не ждала, что этот человек подойдет к ней, да еще и заговорит, — даже ключи зазвенели в ее руке.

«А может, — подумал Микула, — она княжьего роду? Защити меня копьем своим, Перун, помоги спуститься с Горы на землю!»

Женщина смотрела на Микулу, и теперь он увидел, что глаза у нее не такие добрые, как ему показалось сначала, не таким красивым было и ее сердитое лицо.

— А ты почему тут очутился, на Горе? — спросила женщина.

— В Киев пришел и сюда, на Гору, попал потому, что иду на брань, за Русь и земли, — бормотал бессвязно Микула.

Тогда женщина вздохнула с каким-то, казалось, облегчением, поглядела на драную сорочку Микулы, на его лапти и почему-то улыбнулась.

— Знала я Малушу, — промолвила она, — встречались когда-то. Рабыней она была на дворе у княгини Ольги.

— Точно, — согласился Микула и засмеялся. — Я — холоп, дочка — рабыня, такие мы все, робьи люди… А жива ли она?

— Дочь твоя Малуша жива, — ответила женщина.

— Слава Перуну! — вырвалось у Микулы. — Где же она?

— Жива, — продолжала женщина, — только живет не в Киеве. Она работала на Горе, да не справлялась, вот княгиня и отослала ее в свое село…

— Добро! — промолвил Микула. — Малуше, пожалуй, лучше в веси, нежели здесь, на Горе. Теперь мне больше ничего и не нужно. Лишь бы Малуша была жива и здорова. А если вернусь с войны, то разыщу ее, отвезу в свое село, к Висте. Скажи, кого благодарить мне, что узнал всю правду о Малуше, и как тебя величать?

— Пракседа я, ключница княжьих теремов.

— Хвала Перуну, что он свел меня с такой высокою женою! Спасибо тебе, Пракседа, за все и за Малушу!…

Микула хотел, видимо, еще что-то сказать, но не успел и сошел с тропинки.

— Это наш княжич Владимир меня ищет, — промолвила Пракседа. — Княжич, а княжич? Я тут! — крикнула она.

По тропинке быстро шел юноша в белом платне, подпоясанный золотистым шнуром.

— Пракседа! — крикнул он. — Я хочу пойти на городницы. По Днепру лодии из Новгорода плывут…

Но, увидя, что Пракседа стоит не одна, он умолк и, убавив шаг, подошел к ним.

Микула стоял и смотрел на княжича. Так вот какой Владимир, сын князя Святослава! Здоровый юноша, с добрым лицом, ласковым взглядом…

— Кланяюсь тебе, княжич! — тихо промолвил Микула.

Но почему, взглянув в глаза Владимира-княжича, Микула вздрогнул? Ему показалось, что он давным-давно видел эти глаза, смотрел в них, знает…

Но это длилось одно лишь мгновение — Микула никогда и нигде не мог видеть княжича Владимира.

«Гляди, какие добрые глаза у князей!» — только и подумал Микула.

Пракседе же показалось, что и княжич Владимир слишком внимательно поглядел на холопа Микулу, сделал даже почему-то шаг вперед. Но опять это длилось лишь мгновение, княжич снова повернулся к Пракседе.

— Я пойду на стену, — сказал он.

— Ступай, княжич, ступай, — ответила Пракседа.

И Владимир, направившись к стене, медленно стал подниматься на городницу. Микула долго смотрел ему вслед. Вокруг него летали и гудели пчелы.

Вечером Микула рассказывал Мутору:

— Ну, теперь я все разузнал. Добрыня уехал по велению князя собирать воинов, дочь моя, Малуша, была на Горе, а сейчас работает у княгини в селе. Все теперь знаю, хвала Перуну… А что не повидались, то успеем в другой раз, после брани. Время терпит…

— А теперь, наверно, скоро будете выступать? — спросил Мутор. — Ждали, слышал я, новгородцев и воинов верхних земель. А ныне приплыли по Днепру и новгородцы, и чудь, и весь — разные земли. Ты погляди только, Микула, что творится на Почайне и Днепре!

— И верно, — согласился Микула, поглядывая на Почайну и Днепр, где стояли сотни лодий с диковинной резьбой и цветными ветрилами. — Немало, как вижу я, прибыло, велика наша Русь. Теперь и впрямь скоро двинемся. Спасибо тебе, брат мой, что пригрел в своей корчийнице! Когда-нибудь еще встретимся, поговорим…

— Почему когда-нибудь?

— А как же иначе?! Брань начинается, брат, и я иду!

— «Я иду»! — с досадой повторил Мутор. — Думаешь, мне легко, что ты идешь, а я — нет? Да разве только ты — вся земля поднялась, вся Русь…

— Кого князь кличет, тот и идет…

— Разве надо звать? — крикнул Мутор. — Слушай, Микула! Сам видишь, живется мне трудно. Кто я? Кузнец-кудесник. А что у меня есть? Погляжу вокруг — сердце надрывается… Кругом горы, Днепр как море. Любо мне все это: и город Киев, и Днепр, и эти луки.

— Любо, — задыхаясь, повторил Микула.

— Так как же я могу сидеть здесь, если вы уходите туда?

— Так ты пойдешь с нами?

— Пойду, брат, Русь зовет…


предыдущая глава | Святослав | cледующая глава