home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



49

Она сидит перед телевизором и смотрит рекламный блок, идущий посреди десятичасового выпуска новостей. Экран пульсирует цветом, потом демонстрируется какой-то спортивный ролик. Реклама фирмы "Найк".

– Тебе лучше придумать обалденно хорошее объяснение, – шипит она.

Он, в искреннем удивлении, вскидывает глаза.

– Объяснение? Чему?

Ярость исходит из ее души, отражаясь в глазах.

– Кенсингтон-плейс. Годовщина нашей свадьбы. Помнишь?

Чувство вины и стыд ударяют Реда под дых.

– О Сьюзен. Господи боже мой. Прости! Мне так жаль! У нас снова...

– Ты прислал мне факс, в котором говорилось, что мы пойдем на обед. Якобы любовное послание. С большим сердцем, кучей маленьких сердечек и надписью. Вспомнил, "воздыхатель" хренов?

Она не кричит. Пока. Отчего становится еще хуже. Начни она с ходу орать, Реду было бы куда легче. Сьюзен ругается, он отругивается, оба кричат, обмениваются оскорблениями – и получается, что оба и виноваты. Но сохраняя внешнее спокойствие, она тем самым молчаливо возлагает вину на него, дожидаясь, пока он, не выдержав нервного напряжения, вспылит и взорвется первым. И уж тогда будет виноват вдвойне. К изначальной вине добавится еще и то, что он мало того что сам все испортил, так теперь еще и дает волю злости, обрушиваясь на жену с упреками. Как будто это не она намеренно вывела его из себя. А ведь что-что, а выводить Реда из себя она, если хочет, умеет, как никто другой.

– Сьюзен. Милая.

Ред делает к ней шаг, но только шаг. Не больше. Кому, как не ему, знать, что в таком настроении ее лучше не трогать. Она готова ощетиниться шипами ярости, словно иглами дикобраза.

– Знаю, Сьюзен, что бы я ни сказал, это ничего не изменит, но все равно позволь мне объяснить, что произошло. А произошло у нас сегодня очередное убийство. Связанное с предыдущими, которыми я занимаюсь. Так что с самого ленча я был по уши в этом деле.

Это, конечно, не совсем правда. Но всяко лучше, чем признаться: "Я медленно сходил с ума на Кольцевой линии".

– Ты вообще представляешь себе, Ред, вообще представляешь, что ты наделал?

– Сьюзен, я...

– Нет. Позволь мне закончить. Ты выскажешься потом, если считаешь, что тебе есть что сказать.

Она умолкает, подбирая слова, хотя, надо думать, до его прихода мысленно отрепетировала эту гневную речь не раз и не два.

– Итак, Ред, мы пытаемся что-то склеить. Ты задумываешь романтическую встречу, такую, будто мы только познакомились, а не пытаемся спасти наш долбаный брак. И посылаешь мне этот факс, действительно трогательный. У меня, во всяком случае, потеплело внутри, чего давненько не было. И вот я, воодушевленная этим посланием и исполненная решимости сделать сегодняшний вечер каким-то особенным, прихожу домой, чищу перышки, капаю духами сюда и сюда, – она указывает на запястье и шею, – и сижу жду здесь до восьми. Тебя нет, и я, решив, что ты, поскольку в последнее время весь в делах, приедешь прямо с работы, беру такси, чтобы не опоздать, и отправляюсь к Кенсингтон-парк. Где и сижу, как распоследняя дура, битый час. Три раза – три раза! – я набираю номер твоего мобильного, и каждый раз этот хренов автомат своим гнусным голосом сообщает мне, что "данный номер отключен". Через некоторое время все в ресторане, хотя и тайком, начинают коситься на меня, кто с насмешкой, кто с сочувствием. Наконец я не выдерживаю, встаю, отправляюсь домой и всю дорогу плачу, потому что одно дело, когда ты просто ведешь себя как свинья, а совсем другое – когда вроде бы обещаешь стать человеком, а отчебучиваешь еще худшее свинство. Кто ты после этого, как не последний мерзавец? На кой черт я вообще с тобой валандаюсь?

Она встает, проходит мимо него, выходит в коридор и поднимается по лестнице в спальню. Дверь Сьюзен не закрывает – помнит, что обещала дать ему возможность высказаться. Только вот желания делать это у него сейчас явно нет.

Ред идет на кухню и ставит чайник на плиту, чтобы вскипятить. Он кладет в чашку чайный пакетик, плюхает туда немного молока и зачерпывает ложкой сахар из сахарницы. Белый сахар, в темно-коричневых пятнышках от кофе. Ложка задевает о край чашки, и сахар рассыпается по всему кухонному столу. Чертыхнувшись, Ред правой рукой сметает сахар в левую ладонь.

"Я знаю друзей, семьи которых распались, – думает он, – но, кажется, до сих пор по-настоящему не понимал, каково это на самом деле. А теперь все эти крупицы, которые и составляют брак, проскальзывают у меня сквозь пальцы, словно сахарный песок, и чем упорнее я хватаюсь за них, стараясь вернуть каждую на место, тем быстрее они рассыпаются и разлетаются, оказываясь вне пределов досягаемости.

Знаю я и людей, которые устраивают ссоры ради качественного секса после примирения. Такого рода секс и вправду хорош настолько, что, в известной степени, позволяет скомпенсировать то, чего недостает в супружеской жизни. И это позволяет сохранить семью, правда, лишь с помощью стимуляции подобного рода, да и то до определенных пределов. Все, что раздувается искусственно, неизбежно возвращается в прежнее положение или же с треском лопается".

Он наливает воду из закипевшего чайника, помешивает и тычет ложечкой в чайный пакетик, пока напиток не становится, по его мнению, достаточно темным. Пакетик летит в мусорное ведро. Когда Ред входит в спальню, Сьюзен уже в постели, лежит спиной к двери. Ред слегка отпивает чай и ставит чашку на прикроватный столик.

– Ну, теперь моя очередь высказаться?

Она не шевелится. Он ждет несколько секунд, потом решает принять ее молчание за согласие.

– Он снова взялся за свое.

– Кто?

– Серебряный Язык.

– Когда?

– Сегодня. Сразу после того, как я отправил тебе факс. Собственно говоря, я только отошел от аппарата – собрался пойти и перехватить с Джезом по сэндвичу, – как зазвонил телефон.

– Я не хочу это слышать, Ред.

Ее голос приглушен одеялом.

– Номер четыре, Сьюзен. Четвертая жертва. Человек по имени Барт Миллер. И знаешь, как Серебряный Язык убил его? Он снял с него кожу, Сьюзен. Снял кожу с живого человека и оставил зажатой в его же руке. Через четверть часа после того, как был отправлен факс, я смотрел на человека без кожи на туловище. Теперь ты понимаешь?

Она перекатывается и поворачивается к нему, приоткрыв лицо.

– Ред, это мы уже проходили. Пойми, мне плевать, даже если бы Барта Миллера нашли в Темзе с ногами, схваченными в ведре с бетоном. Он мне, на хрен, не муж, не друг – никто! Мне наплевать. Неужели ты не понимаешь?

Ред вскакивает. В его горле клокочет гнев.

– Барта Миллера держали вверх ногами, чтобы он подольше не потерял сознания. Он знал, что происходит с ним. Лабецкий утверждает, что это могло продолжаться до получаса. И все время, пока с его груди и спины сдирали кожу, он все это ощущал. Можешь ты представить это себе, Сьюзен? Можешь? Полчаса, когда каждая секунда, пропитанная болью, ощущается как столетие. Вдумайся в это, хотя бы на мгновение, и тогда ты, может быть, поймешь, почему я веду себя так, как веду.

Сьюзен снова перекатывается в сторону от него. Ред ныряет в постель и хватает ее за плечи, вне себя от ярости, вызванной нежеланием понять и выслушать его.

И тут до Сьюзен, похоже, доходит. Она поворачивается на постели и притягивает его к себе, переплетая руки за его плечами и уткнувшись ртом ему в волосы. Оба, и он и она, несут какую-то невразумительную чушь, крики переходят во всхлипы и бормотание, она издает тихие, бессмысленные, успокаивающие звуки.

Потом Сьюзен немного отталкивает его и припадает губами к его губам. Их языки – языки – соприкасаются, и словно слабый разряд электрического тока пронзает Реда. Его руки движутся под ее ночной рубашкой, находя подол и задирая его вверх, на бедра, открывая темноту лона, а потом и грудь. Она приподнимается на подушке, помогая ему снять с нее рубашку через голову, в то время как сама расстегивает на нем сорочку и брюки. Одеяло летит на пол, оба они обнажены, он наваливается на нее, она наклоняется, чтобы направить его внутрь себя, он закрывает глаза...

Освежеван заживо...

Он ощущает, как косточки бедер Сьюзен перемещаются под кожей, под его прикосновением, и ему кажется, будто это прикосновение – единственное, что соединяет его с реальностью. Ибо эмоциональный вихрь уносит его прочь от этой реальности. Глаза его закрыты, но на внутренней стороне век, как на экране, он видит содранную, зажатую в кулаках кожу, трупы, свисающие с перил, ложки, вставленные во рты, и кровь, ручьями, потоками хлещущую оттуда, где раньше были языки. И пока он не открывает глаз, эти образы не оставляют его, захватывают, не оставляя места ни для чего другого.

Не выдержав, он открывает глаза и смотрит вниз. Его обмякший, бессильный член словно насмехается над ним. Вот и весь экстаз, в который должно было вылиться примирение.

Он сползает с кровати только затем, чтобы поднять с пола трусы и прикрыть свой срам, берет со столика еще не успевшую остыть чашку чая и спускается в гостиную. Где садится перед телевизором, не видя ничего и ненавидя себя.


предыдущая глава | Мессия | cледующая глава