home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement






ВО-ВТОРЫХ, РОССИЯ


В тревожные дни лета 1941 года боевые действия происходили на двух основных пространствах: среди холодных свинцовых волн Северной Атлантики и на обширных равнинах матушки-России. Ход войны на обоих театрах порадовал бы толстовского генерала Кутузова.

В России Красная армия откатывалась назад, по мере того как целые ее корпуса перемалывались жерновами нацистской военной машины и попросту исчезали. Связь выходила из строя, солдаты слепо бросались в атаки и погибали, генералы не справлялись с командованием, и их расстреливали за трусость. Русский фронт превратился в кошмарное столпотворение разбитых дорог, горящих полевых складов, обезумевших лошадей, подбитых танков, бестолково передвигающихся офицеров и солдат. Однако при всем хаосе и отчаянии, героизме и трусости генерал Кутузов обнаружил бы знамения будущих побед: из товарных вагонов поездов высаживались и двигались к фронту массы новобранцев; длинные вереницы нацистских танков вязли в грязи, ожидая, когда подсохнет земля; русские держались днями и неделями в окопах, блиндажах, сгоревших танках. В войсках вермахта закрадывались в голову первые сомнения в победе, — русские, в отличие от поляков и французов, проявляли признаки упорства.

В Северной Атлантике война выглядела иначе. Здесь в летние дни по морю медленно передвигались большие конвои — 50-60 грузовых и коммерческих судов. Величавые колонны, по 10-12 кораблей в каждой, шли с дистанцией тысяча ярдов друг от друга. В десятимильном пространстве вокруг сновали взад и вперед быстроходные, маневренные эсминцы и корветы. Все тщательно планировалось: комплектование конвоев, наиболее безопасные океанские маршруты, зигзагообразное движение с целью ввести в заблуждение противника наиболее целесообразным способом. Однако в кромешной тьме штормовой ночи, когда корабли прикрытия сближались, чтобы не потеряться, все могло случиться, включая перебранку между командиром американского эсминца, не уверенным, что его приказы выполняются должным образом, и командиром немецкой подводной лодки, недовольным выполнением своих распоряжений.

В конечном счете эти непохожие фронты объединились по законам глобальной войны, но в тот момент всеобщее внимание сосредоточилось на конвульсиях русских. В начале июля военачальники в Лондоне и Вашингтоне были готовы списать со счета Красную армию. Эксперты утверждали, что ее разгром — вопрос времени; дело лишь в том, каким образом Западу использовать это время. Существовали опасения, что Сталин уступит и даже пойдет на новую сделку с Гитлером. Черчилль настаивал на том, чтобы руководствоваться голой целесообразностью. Он не забыл и не простил России бездействия в те долгие месяцы, когда англичане в одиночку противостояли Германии. Когда Майский попытался добиться от него помощи, Черчилль взорвался:

— Мы не связывали свое выживание с вашими действиями... Вы не имеете права упрекать нас!

Однако сомневаться в подлинной позиции Черчилля не приходилось: он готов объединиться с самим чертом, чтобы сокрушить Гитлера.

Большинство американцев были менее склонны к такому союзу. Изоляционисты почувствовали, что пришло их время. Разочарованные растущей поддержкой сотрудничества с Англией, они ухватились за новый аргумент в пользу невмешательства в войну в целом и отказа в помощи большевистской, безбожной России в частности. «Эйфория спала!» — торжественно провозгласила «Чикаго трибюн». Победа коммунистов, резко заметил сенатор Тафт, более опасна, чем победа фашистов. Обозреватель «Нью рипаблик ТРБ» Джон Т. Флинн спрашивал: «Намерены ли мы спасать Европу от коммунизма?» Герберт Гувер возражал против любой помощи Советам, поскольку это просто позволит им захватить больше территорий и превратить в посмешище борьбу с Гитлером за спасение демократии. Сенатор Гарри Трумэн подвел итог:

— Если мы увидим, что одерживает верх Германия, следует помочь России; если будет побеждать Россия, то следует помочь Германии, и таким образом дать им возможность убивать друг друга сколько угодно, хотя при любых обстоятельствах я не хотел бы, чтобы победа осталась за Гитлером...

Сторонники вмешательства в войну вновь обратились к аргументам целесообразности. Не время, предостерегал комитет «В защиту Америки», позволять идеологии заслонять от американцев необходимость борьбы с нацизмом. Уолтер Липпман писал, что американцы должны отнестись к войне как взрослые люди, а не как дети, ведущие идеологические споры. Многие интервенционисты расценивали пессимистически шансы России выжить и призывали администрацию воспользоваться случаем для увеличения вдвое помощи Англии. Высказывалось мнение, что помощь Англии продлит сопротивление Советов, поскольку поставки американских самолетов позволят англичанам усилить бомбардировки Германии. Нацистское вторжение в Россию побудило по крайней мере сторонников вмешательства в войну сосредоточиться на поддержке Атлантического альянса и стратегии «приоритет Атлантики».

А что Рузвельт? Он не испытывал ни малейшего желания спорить с воинственными антикоммунистами, представителями церковных кругов, американцами польского происхождения, финского происхождения, патриотическими организациями и сонмом других идеологических группировок. Президент стремился определить настроения широких народных масс, скрывавшиеся за требованиями отдельных группировок с той и другой сторон. В течение десяти дней после начала вторжения он получил от Хэдли Кэнтрила, известного аналитика из Принстона, суммарные итоги последних опросов общественного мнения. Усилия нацистов обеспечить моральную поддержку своей «священной войне» против России среди американцев успеха не имеют, докладывал Кэнтрил. Подавляющее большинство американцев желали России победы в войне с Германией. Немногие американцы возражали против оказания помощи России в том же объеме, что и Англии. Если нападение нацистов и произвело перемену в общественном мнении США, то она состояла в поддержке идеи оказывать большую помощь Англии. Отсюда следовал для Рузвельта главный вывод: оказывать помощь России, но не за счет стратегии «приоритет Атлантики».

Все зависело, полагал Рузвельт, от способности России продержаться до зимы и, следовательно, от солдатских масс, удерживавших протяженный извилистый фронт, от их командиров, от кремлевских руководителей и от протяженных путей снабжения России извне. Выстоят ли Советы? По мере того как немцы продвигались в глубь России, президент получал взаимоисключающие рекомендации. Военные еще сомневались; посол в Москве Лоуренс Штейнхардт поначалу выражал пессимизм; мнение бывшего посла Дэвиса было более обнадеживающим. В конце июля поступила телеграмма от Гопкинса, который вернулся в Лондон утрясать вопросы стратегии и тылового обеспечения. Не желает ли президент, чтобы он отправился в Москву? Следует убедить Сталина продолжать борьбу, несмотря на потери, доказывал Гопкинс, и личный посланник мог бы вселить в него уверенность, «что мы готовы работать над проблемой долговременных поставок необходимых материалов». Рузвельт ухватился за возможность прямо связаться с Кремлем.

Изможденный и больной, Гопкинс пустился на летающей лодке «Каталина» в длительный перелет по маршруту от Норвегии в советский порт Архангельск. После четырехчасового банкета и двухчасового сна он вылетел в Москву, где Штейнхардт вкратце ознакомил его со сложившейся обстановкой, пожаловался на кремлевскую страсть к секретности и повел на прием к Сталину.

— Я сказал господину Сталину, что прибыл в качестве личного представителя президента, — докладывал Гопкинс Рузвельту. — Я выразил от имени президента убеждение, что главное сегодня — разгромить Гитлера и гитлеризм. Я сообщил ему о решимости президента и нашей администрации оказать СССР всю возможную помощь в возможно короткий срок.

Каковы непосредственные потребности России, спросил Гопкинс, и что ей понадобится для долговременной войны? Непосредственно необходимы зенитная артиллерия, тяжелые пулеметы, винтовки, ответил Сталин, затем высокооктановое авиационное топливо и алюминий.

— Дайте нам зенитные орудия и алюминий, и мы сможем воевать три или четыре года.

После переговоров с Молотовым и британским послом Крипсом Гопкинс снова встретился со Сталиным. Президент, сказал он Сталину, хотел бы знать мнение советского лидера о войне. Сталин сообщил, что в начале вторжения германская армия на русском фронте насчитывала 175 дивизий. Теперь их число увеличилось до 232, но немцы могут довести его до 300 дивизий. «...Мистер Сталин заявил, что он сможет мобилизовать 350 дивизий и будет держать их под ружьем до того времени, когда начнется весенняя кампания в мае 1942 года».

Сталин продолжал говорить: о необходимости закалить свои войска в боях, чтобы они поняли, что немцы не супермены; о том, как стойко сражаются русские в окружении и далеко в тылу у немцев; о своем впечатлении, что натиск немцев несколько ослаб; о качественном отличии (крайне подробно) танков и самолетов противоборствующих сторон; о том, что Красная армия не считает опасными для себя финские, румынские, итальянские и все другие дивизии, кроме немецких. В конце беседы он попросил Гопкинса передать президенту нижеследующее личное послание:

«...Величайшая слабость Гитлера состоит в массах порабощенных народов, которые ненавидят его, и в аморальных методах его правления». Эти народы могут почерпнуть воодушевление и моральную силу, необходимую для сопротивления Гитлеру, только из одного источника, и это Соединенные Штаты. Он констатировал, что влияние в мире президента и правительства США колоссально.

Соединенные Штаты неизбежно, продолжал Сталин, «сойдутся в конечном счете с Гитлером на каком-нибудь поле брани. Мощь Германии настолько велика, что даже при способности России защитить себя, сокрушить немецкую военную машину очень трудно и объединенными силами Англии и России. Он сказал, что одолеть Гитлера, и, возможно, без единого выстрела, могло бы только одно — заявление, что Соединенные Штаты намерены присоединиться к войне против Германии. Война, по его мнению, предстоит ожесточенная и, видимо, долгая; что, если мы объявим войну, американский народ проявит настойчивость в том, чтобы его армия сразилась с немецкой. Сталин хотел, чтобы Гопкинс передал президенту: он будет приветствовать американские войска на любом участке русского фронта под полным командованием военачальников США». Последнее предложение — поразительная уступка правителя России.

Позднее Гопкинс вспоминал, что в беседе Сталин не допустил ни одного лишнего слова, жеста или манерности. «Это напоминало разговор с абсолютно отлаженным механизмом, интеллектуальной машиной. Иосиф Сталин знал, чего хочет сам, чего хочет Россия, и полагал, что это известно собеседнику...»

На самом деле Сталин внушил Гопкинсу более оптимистичное представление о советском сопротивлении немцам, чем диктовала обстановка. Однако отчеты Гопкинса укрепляли Рузвельта в решимости ускорить предоставление России необходимой помощи. В течение июля эта помощь была ничтожной — менее 7 миллионов тонн разных материалов, и это при огромных потребностях России. Поставки увязали в трясине проблем: русские точно не представляли, в чем нуждаются; вашингтонские ведомства, заинтересованные в накапливании поставок для собственных целей, перекладывали ответственность друг на друга; Государственный департамент, министерство финансов и ФКВ спорили о мерах по закупке русского золота и предоставлении Москве кредитов; Стимсону не хотелось расставаться с самолетами, предназначенными для Англии или собственных вооруженных сил. Рузвельту пришлось признать, что он не может выделить для России некоторые виды вооружений, особенно зенитные орудия, потому что сами Соединенные Штаты в них нуждаются. Но его тревожило, что Сталин, почувствовав себя покинутым предательским Западом, просто выйдет из борьбы или даже переметнется на сторону Гитлера. Кроме того, внутри страны становились все более крикливыми противники администрации.

«Если кто-нибудь насильно отправит Уилера рекрутом на борту парохода, отходящего в Конго, — писал Рузвельт Франкфуртеру, — найдет ли его по пути предписание об освобождении от службы? Не отвечайте, если не хотите, — оно дойдет не дальше Верховного суда! Уилер или я — один из нас должен умереть!»

Раздражение Рузвельта вышло наружу на заседании правительства 1 августа. Он открыл его с выражения возмущения по поводу того, что русских «водили за нос» в минувшем месяце.

— Я устал от разговоров о том, что они получат то или это.

Президент больше не желал слышать, что посылается на бумаге, но хотел знать, что уже направлено морем. Министры сидели разинув рот от удивления в связи с необычным поведением шефа. Выслушав получасовую лекцию, попытались ответить. Стимсон в большом раздражении пожаловался, что не информирован о текущих нуждах русских. Моргентау заметил, что в отсутствие Гопкинса ни у кого нет власти производить поставки. Икес разрядил обстановку предложением послать в Россию через Японию один из новейших бомбардировщиков, который по пути подожжет Токио, сбросив на столицу несколько зажигательных бомб.

Однако от президента нелегко отделаться — он потребовал немедленно отправить Советам сотню или более истребителей.

— Отправьте самолеты с большой помпой на следующей неделе, — сказал он Стимсону, — даже если их придется взять у армии США.

Президент проинформировал, что поручит одному из лучших администраторов в Вашингтоне заняться удовлетворением русских заявок. Выбор Рузвельта пал на Уэйна Коя: сразу после заседания он дал ему указание «действовать решительно, опираясь на авторитет президентской власти, и упорно, как гвоздь в сиденье... Принимайтесь за дело».

Кой попытался, но его возможности были ограниченны. Только через несколько недель общий экспорт в Россию достиг 30 миллионов долларов. Атмосфера прагматизма и лихорадочной импровизации окружала все предприятие. Рузвельт не мог дать четкое моральное обоснование помощи России из-за господствовавших антисоветских настроений. Не мог он пойти и на изменение формулировки стратегии — отсутствовала уверенность, что Россия способна выстоять. Основной своей задачей он считал просто содействие тому, чтобы сопротивление России агрессии нацистов продлилось. Президент был привержен стратегии первоочередной поддержки Англии и других стран Атлантики — стратегии, выработанной им совместно со своими военачальниками на длительный период и теперь обросшей законодательными, бюрократическими, финансовыми и политическими связями, интересами и ожиданиями.

Нападение Гитлера на Россию и растущее сопротивление Советов быстро меняли соотношение сил в мире с огромными последствиями для большой стратегии. Но США все еще держались стратегии «приоритет Атлантики».



ВО-ПЕРВЫХ, АТЛАНТИКА | Франклин Рузвельт. Человек и политик (с иллюстрациями) | ОБЫЧНАЯ АДМИНИСТРАЦИЯ