home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 15

ВЛАДЕНИЕ МАРСА

Центр вооруженной страны, впавшей в состояние напряжения и нервозности, Белый дом казался зимой 1944 года более спокойным, чем десятилетие назад. Одетый в белую мантию снега, он демонстрировал спокойствие властителя бури, равнодушного к окружающему его гомону. Посетители, помнившие суету внуков, мастеров балета, левых лидеров, политиканов, интеллектуалов, детей Рузвельта и их друзей, замечали теперь, что санки Систи и Баззи валяются без употребления в груде хлама под портиком. Сам Белый дом, с колоннами, облезлыми до основания, нуждался в побелке.

Окружавшие президента люди изменились, но структура взаимоотношений между ним и этими людьми оставалась прежней. Болезнь Гопкинса перешла в критическую стадию, зимой и весной он оставался не у дел; его роль в военной сфере частично исполнял Лихи, а во внутренних делах — Бирнс. Элеонора Рузвельт, как обычно, много путешествовала — на 39-ю годовщину своего бракосочетания она побывала в Бразилии. Анна, посетив Белый дом осенью 1943 года, решила остаться там для оказания помощи отцу. Марвина Макинтайра больше не было, но в феврале президент вынес бодрым голосом приговор «военного трибунала» седому, сутулому, невозмутимому Хассету, назначив его своим основным секретарем и обозвав «редкой помесью Роже, Бартлетта и Баркли». Грейс Талли и другие секретари помогали сохранять обстановку неторопливой эффективности. Фале исполнилось четыре года, ей преподнесли торт на день рождения, но она отказалась угождать фотографам, ожидавшим, что она станет поглощать угощение перед фотокамерами.

Рузвельт продолжал следовать старой привычке — читал и работал над документами в постели до позднего утра. Затем ехал в инвалидном кресле в Овальный кабинет, посещал по пути вместе с Лихи картографическую комнату, чтобы оценить перемены в диспозициях войск, обозначавшихся флажками и булавками. В полдень принимал посетителей, диктовал около часа свои лаконичные письма; потом возвращался в особняк для коктейля и позднего обеда. Однако ритм жизни несколько замедлился, анекдоты удлинились, число посетителей уменьшилось, вечерние бдения стали короче.

Утром 4 марта 1944 года Рузвельт встретил начало двенадцатого года своего президентства приемом 200 посетителей в восточной комнате. Присутствовали старые бойцы «нового курса», новые воины Пентагона и флота. Доктор Пибоди, которому исполнилось 86 лет, твердым, раскатистым голосом попросил помощи Господа — для «твоего слуги Франклина» и для «нашего спасения от ложных предпочтений».

Предводителю воинства стукнуло 62; зимой 1944 года он выглядел больным и усталым. Несколько раньше, в январе, перенес после поездки в Тегеран грипп; по вечерам жаловался на головные боли. Те сотрудники Белого дома, которые видели президента чаще, особенно Анна Беттингер и Грейс Талли, все больше тревожились за его состояние. Он испытывал необычную усталость даже в утренние часы; случалось, клевал носом во время разговора; однажды заснул, подписавшись под письмом наполовину и оставив лишь длинную завитушку. В конце концов Анна обратилась за помощью к доктору Россу Макинтайру. Адмирала, специалиста по уху-горлу-носу, казалось, тоже беспокоило здоровье Рузвельта, однако он уклонялся от беседы с президентом. Анна потребовала, чтобы он переговорил хотя бы с Элеонорой. В итоге президента уговорили пройти обследование (начиная с 27 марта 1944 года) в госпитале в Ботесде, штат Мэриленд. Обследовать Рузвельта поручили капитан-лейтенанту Говарду Дж. Бруенну, кардиологу, заведовавшему отделением электрокардиологии госпиталя.

Молодого флотского врача вызвали так срочно, что он не успел познакомиться с историей болезни необычного пациента до встречи с ним. Впрочем, он быстро успокоился, когда увидел, как Рузвельт едет по коридору в инвалидном кресле, болтая со своим преклонного возраста спутником и дружелюбно помахивая рукой медсестрам и пациентам, собравшимся в холлах или глядевшим на него из углов. Когда пациента поднимали на стол для обследования, он, на взгляд Бруенна, не проявлял в связи с этой процедурой ни беспокойства, ни раздражения — но и ни малейшего интереса.

Именно Бруенн сначала удивился, потом встревожился и, наконец, испытал потрясение, когда после обследования принялся спешно знакомиться с историей болезни президента. Рузвельт не просто выглядел усталым, лицо его приобрело землистый оттенок, он пребывал в болезненном возбуждении, с трудом двигался, тяжело дышал и часто кашлял (явно из-за больных бронхов), — мало всего этого, его общее состояние оказалось крайне серьезным. Бруенн обнаружил: сердце, сохраняя нормальный ритм, увеличилось в объеме; в верхней его части прослушиваются шумы; вторичный шум в аорте отличается нарастающей громкостью. Давление (186 на 108) отличается от показателей середины 30-х годов, а также двух— и трехлетней давности, когда оно было соответственно 136 на 78, 162 на 98 и 188 на 105 (начало 1941 года). С 1941 года размер сердца на рентгеновском снимке значительно увеличился. Увеличение сердца, главным образом за счет левого желудочка, вызвано, очевидно, расширенной и искривленной аортой. Легочные сосуды налились кровью.

Выводы Бруенна неутешительны: повышенное давление, аритмия, сердечная недостаточность.

Состоялись срочные консилиумы с участием Макинтайра, Бруенна и других флотских врачей, а также врачей Джеймса А. Поллина и Фрэнка Лейхи в качестве консультантов. Очевидно, что пациенту следует назначить специальный режим; но сколько времени президент — особенно президент в таком состоянии — может соблюдать режим обычного больного с проблемами работы сердца? Предлагались одна-две недели постельного режима; предложение отвергнуто по требованию президента. Бруенн предложил, чтобы Рузвельт хотя бы прошел курс лечения сердечными стимуляторами. Это встретило сопротивление; Бруенн заявил, что, если этого не будет сделано, он снимает с себя ответственность за поддержание здоровья президента. Наконец врачи выработали совместную программу лечения: сердечные стимуляторы, уменьшение ежедневной активности, ограничение курения, час отдыха после еды, спокойный обед в помещении Белого дома, минимум десять часов сна, отказ от плавания в бассейне, диета, ограниченная 2600 калориями, с пониженным содержанием жиров, использование легких слабительных средств.

В течение трех дней сердечные стимуляторы дали неплохой результат. Когда 3 апреля 1944 года Бруенн пришел осмотреть своего пациента, Рузвельт спал освежающим десятичасовым сном, цвет лица улучшился, легкие очистились, исчезла одышка в лежачем положении. Однако сердечные шумы сохранялись, давление все еще вызывало беспокойство. Здоровье президента продолжало улучшаться в последующие дни, но Бруенн с коллегами решили, что он нуждается в настоящем отдыхе. Президент охотно согласился провести продолжительный отдых на солнце среди плантаций Бернарда Баруха Хобко в Южной Калифорнии.

Главная проблема этих тревожных дней: кто сообщит президенту о состоянии его здоровья и в какой форме? Врачи считали, что ему следует знать все факты, — только бы обеспечить его готовность подчиниться медицине. Но кто будет говорить с президентом? Вскоре стало ясно, что сам Рузвельт этого вопроса затрагивать не станет. Он ни разу не поинтересовался, почему его обследуют, пичкают лекарствами или предлагают побольше отдыхать, — просто следовал рекомендациям врачей в пределах возможностей и на том ставил точку. Бруенн не считал себя обязанным информировать президента. Он всего лишь капитан-лейтенант и новичок в Белом доме. Очевидно, каждый полагал — это должен сделать Макинтайр, но признаков его готовности не наблюдалось. Возможно, ему недоставало уверенности, что он способен передать президенту столь неприятную весть и отвечать на трудные вопросы. Или он предчувствовал — президент не примет всерьез врачебные данные, не согласится руководствоваться ими. Не исключено и то, что он понимал, насколько президент был фаталистом, — сколь ни обоснованны медицинские показания, в данной ситуации играют большую роль факторы психологический и политический: с президентом, особенно наделенным решительностью Рузвельта, нельзя обращаться так запросто и настойчиво, как с обычным пациентом. Ну и после оптимальных прогнозов в прошлом Макинтайр, вероятно, чувствовал робость — как открыть президенту глаза, изложить реальные факты.

Между тем Рузвельт отправился в имение Хобко, не подозревая, что болен чем-то более серьезным, чем бронхит и простуда. Так и не поинтересовался, что за маленькие зеленые таблетки (дигиталис) ему приходится принимать. Президент писал Гопкинсу, что проводит время великолепно: «...спал 12 часов из 24, загорал на солнце, ни о чем не тревожился и решил послать весь мир к черту. Интересно, что мир никуда не уходил». Принимал желанных посетителей — членов семьи, Люси Рутерферд. Утверждал, что сократил потребление напитков до полутора коктейлей за вечер — и ничего больше, ни одной соблазнительной порции виски с содовой или спиртного на ночь; что курит теперь вместо двадцати — тридцати сигарет в день пять-шесть. «К счастью, они довольно скверны на вкус, но в любом случае от курения нужно отказываться». В Хобко президент перенес воспаление желчного пузыря, но победил боль с помощью медикаментов. Симптомов болезни сердца не наблюдалось.

Причиной ухудшения здоровья была в действительности не работа. Он устал, вспоминала позже мисс Перкинс, но не мог переносить усталого состояния. Грейс Талли тревожилась еще по поводу заметной дрожи рук, когда он закуривал сигарету; черные круги под глазами уже не покидали президента, плечи еще больше ссутулились. Наблюдая Рузвельта на пресс-конференции в марте, Аллен Драри определял его состояние одним словом — «подавленность». Хорошо знакомые черты: скорый смех, вскидывание головы, широкая улыбка, сосредоточенность, открытый, ничего не выражающий взгляд во время слушания собеседника — все это осталось при нем в том как будто виде, как тиражировалось в бесчисленных кинороликах и фотографиях. Но внутри его Драри заметил какое-то равнодушие к жизни, внутреннюю поглощенность собой, усталую нетерпеливость. Драри не мог сказать, проистекало это от работы, политической оппозиции, возраста или слабого здоровья.

Во время остановок в Вашингтоне Джеймс Рузвельт обратил внимание, что его отец занимается мелочами: надписывает книги, достает из старых сундуков и коробок сувениры для детей и внуков — как будто предчувствует скорый конец. Тем не менее прежняя живость все еще не покидала его, хотя проявлялась реже. В Вашингтоне шептались — президент умирает или умер, — но он возвращался с юга и из Гайд-Парка посвежевший и хотя немного осунувшийся, но сияющий и энергичный. Посетители отмечали обострившиеся черты лица; однако главной причиной изменившегося облика считали его желание похудеть — он успешно сбросил вес со 188 до почти 165 фунтов.

Ничто не стимулировало Рузвельта больше, чем память о прежних временах. Когда Элеоноре рассказали в Кюрасао, что лейтенант Рузвельт посещал порт на американском военном корабле, где ему подарили козу в качестве талисмана, она спросила мужа:

— Зачем ты скрывал от меня это все годы?

«У меня есть алиби, — писал ей президент, — я был в Кюрасао лишь раз в своей жизни — в 1904 году, когда путешествовал по Вест-Индии на яхте по маршруту Гамбург — США. Меня сопровождала повсюду мать. Мне никогда не дарили козу — никто и от меня не получал в подарок козу! Это похоже на немецкий заговор!»



ЭФФЕКТ НАСОСА | Франклин Рузвельт. Человек и политик (с иллюстрациями) | СЕКРЕТНОСТЬ И «АГИТАЦИЯ»