home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement






РУЗВЕЛЬТ КАК БОЛЬШОЙ СТРАТЕГ


Почему Рузвельт в критический момент изменил свою стратегию в отношении Китая? Стилвелл отвечал на этот вопрос просто: главнокомандующий оставался слабым, колеблющимся политиком, «слабаком», отказывался вести политический торг с Чаном, Китай знал поверхностно и, возможно, был слишком болен, чтобы проявить твердость. Истина, как всегда, не столь однозначна. Рузвельт, с его способностью разбираться в людях, несомненно, понимал, что реагирует главным образом на стремление Чана защитить свои прерогативы как главы государства; на заскорузлый индивидуализм Стилвелла и его неспособность ладить с Чаном, Маунтбэттеном или Ченнолтом; на позицию Херли, который поддерживал генералиссимуса в его конфликте со Стилвеллом. Но главная причина, почему президент прекратил давить на Чана, коренилась в основах его стратегии в отношении Китая.

Со времени Пёрл-Харбора Рузвельт преследовал в Китае две цели: превращение страны в надежную базу для решающего удара по Японии, а также в великую державу, которая стала бы после войны форпостом стабильности и демократии в Азии, примером сотрудничества США с Азией. В то время как первая цель продиктована потребностями войны, а вторая — долгосрочными устремлениями, обе переплетались. Направляя в Китай людей, снаряжение и деньги, президент способствовал повышению роли страны как в военное, так и в послевоенное время. Включая Китай в «Большую четверку», приглашая его участвовать в таком статусе на конференции в Каире, укреплял легитимность режима Чунцина, способствовал повышению его квоты в военных поставках и участию в военных решениях.

В 1944 году Рузвельт радикально видоизменил первую цель. После того как армии Чана откатывались под ударами японцев; Ченнолт не только не остановил японское наступление, но потерял все свои передовые базы; Чан отказался провести радикальные реформы правительства и армейского командования и, что важнее всего, после того как десантные войска США продвигались по островам Тихого океана с нараставшей мощью и инерцией, президент больше не тешил себя надеждой, что Китай станет основным плацдармом для решающего наступления на Японские острова. Обещание Сталина нанести удар по японским армиям в Маньчжурии после поражения Гитлера наряду с антияпонским и проамериканским отношением коммунистов Янани снизили стратегическую роль Чана. Дважды предостерегая в октябре генералиссимуса — ситуация в Китае ухудшилась настолько, что он больше не желает, чтобы американец командовал вооруженными силами Гоминьдана, — Рузвельт не только демонстрировал свое разочарование, но сигнализировал также об изменении своей военной политики. Он снова показывал, что военные соображения пока преобладают над основами его стратегии.

Перемены в военной политике не сопровождались, однако, переменами в чисто политической сфере. После неудачи в Китае перед Рузвельтом стояли только две фундаментальные альтернативы. Продолжить и даже нарастить свои военные усилия в Китае и попытаться убедить или принудить Чана провести радикальные реформы, создав таким образом для правительства военную основу, чтобы страна выполняла роль великой державы; или снизить политическую активность в Китае одновременно с военной. Фактически президент следовал обеим альтернативам, рискуя не преуспеть ни в одной. Он продолжал превозносить Китай как великую державу даже при том, что все больше отдавал приоритет другим театрам войны.

Отделение в Азии сугубо военных, оперативных соображений от широких политических и стратегических иллюстрировало подход Рузвельта и к европейской ситуации. С самого начала он сделал решительный выбор в пользу стратегии «приоритет Европы» — этот выбор не зависел от его военно-политических последствий в Азии. Планируя стратегию в Европе, президент, Стимсон и Маршалл доказывали англичанам, руководствовавшимся более политическими соображениями, что вторжение во Францию — самый быстрый, выгодный и надежный способ разгромить Германию. Черчилль добивался усиления влияния союзников на Балканах, но уступил настойчивым требованиям Рузвельта обеспечить силы и средства вторжения во Францию даже за счет ослабления военных усилий союзников в Северной Италии. Осенью 1944 года, когда войска союзников продвигались к границам Германии, американцы все еще отстаивали свою идею концентрированных массированных военных усилий, невзирая на политические соображения.

Можно привести другие примеры, когда Рузвельт предпочитает военные соображения политическим: осторожный подход к спасению евреев Европы; позиция в отношении зон оккупации Германии; утаивание информации о разработке атомного оружия от русских. Но его абсолютную приверженность принципу безоговорочной капитуляции Германии и Японии некоторые считали для данного времени, а многие — ретроспективно самым убедительным примером подчинения долгосрочных политических соображений непосредственным военным потребностям. Практические цели безоговорочной капитуляции: она позволяла союзному командованию сосредоточиться на полной военной победе над Германией; укрепить антигитлеровскую военную коалицию гарантиями, что ни русские, ни англичане и американцы не станут вести переговоры о сепаратном мире, и способствовать выполнению русскими обещания присоединиться к войне с Японией. Ни Черчилль, ни Сталин не поддерживали эту доктрину с решимостью Рузвельта, но каждый из них признавал эту доктрину на словах, приспосабливая ее к конкретным ситуациям.

Если военная стратегия, по словам Сэмюэля Морисона, состоит в искусстве разгромить противника наиболее экономичным и целесообразным способом, то Рузвельт как военный стратег котируется высоко. Как главнокомандующий он бережливо использовал военные ресурсы в Атлантике и Тихом океане до того, как появилась возможность воспользоваться огромным потенциалом страны, промышленным и технологическим. Несмотря на бесконечные соблазны наносить удары повсюду, твердо держался стратегий «приоритет Атлантики» и «приоритет Европы». Несмотря на вспомогательные операции в Африке и Италии, президент и его военачальники сделали главным объектом англо-американских усилий Францию. Он способствовал максимальному вкладу Советов в обескровливание германских сухопутных сил и привел союзные войска в сердце Германии как раз вовремя, чтобы разделить заслуги за военную победу. Нашел верную формулу, для того чтобы выжать из русских максимум военных усилий и исключить одновременно возможность оккупации ими всего континента, захоти они этого. Проявлял активность и целеустремленность в Европе, где победа требовала сосредоточенности и постоянства в военных усилиях, на ранней стадии войны, на Тихоокеанском театре, отличался прагматичностью и гибкостью. Переключился от стратегии использования Китая и Формозы в качестве обширных плацдармов для сосредоточения сухопутных войск на продвижение к Японии по островам Тихого океана, освобожденным десантными силами. В сравнении с потерями Советов, Германии и даже Великобритании и с учетом диапазона и интенсивности усилий, а также профессионализма и фанатизма противника американские потери в годы Второй мировой войны довольно незначительны.

Рузвельт — архитектор военной победы. Главнокомандующий с гордостью заявил во время своего предвыборного выступления в Филадельфии на День флота 27 октября 1944 года, что в период с прошлогоднего Дня флота ВМС, ВВС и сухопутные силы приняли участие в не менее чем 27 десантных операциях и «каждая из этих 27 операций завершалась триумфальным успехом». До последних дней 1944 года Рузвельт больше не терпел крупных военных поражений после сражений в Пёрл-Харборе, на Филиппинах, при Кассеринском ущелье и некоторых неудач в Тихом океане в первые пятнадцать месяцев войны.

Но большая стратегия — достижение страной крупных и долговременных целей путем мобилизации всех своих военных, дипломатических, экономических и психологических ресурсов — готовила еще более суровое испытание главнокомандующему.

Большая стратегия не только ставит цели перед средствами, политические цели перед военными, долговременные цели перед немедленными результатами. Это выработка многочисленных планов и решений относительно каждой сферы жизни страны — военной, дипломатической, экономической, общественных отношений, внутренней политики — таким образом, чтобы люди постоянно ощущали поддержку своих насущных чаяний и принципов; инструменты целей и средств — политика правительства, военные решения и разные учреждения — постоянно ориентировались на достижение новых, более объемных целей, а сами цели и принципы переоценивались в свете новых задач. Язык большой стратегии — язык приоритетов, которые обслуживают и образуют структуру идеологии страны.

Стало привычным считать Рузвельта образцом практичного, прагматичного, склонного к импровизации политика, который вел войну, игнорируя политические цели, или по крайней мере подчинял эти цели своим средствам и вносил таким образом путаницу в цели или в цели и средства сразу. Это довольно упрощенная оценка президента.

У Рузвельта были политические цели. Немногие лидеры в истории определяли свои цели столь красноречиво и последовательно. Он выразил свои цели в наиболее емкой и четкой форме в «четырех свободах» — слова, религии, свободе от страха, свободе от нужды. Несколько более развернуто они представлены в Атлантической хартии и во всей полноте — во множестве заявлений, предвыборных речей, пресс-релизах, разговорах у камелька, письмах и беседах. «Четыре свободы», утверждал он, представляли собой «конечную цель», которой, возможно, нельзя достичь немедленно и во всем мире, «но человечество движется в направлении этих высоких идеалов посредством демократических процессов». Эти свободы будут достигнуты посредством реализации более конкретных целей Атлантической хартии: прекращения территориальной экспансии; права народов на выбор собственной формы правления; свободного и справедливого распределения сырья; международного сотрудничества в повышении жизненного уровня людей; отказа от использования силы. В свою очередь, достижению этих целей служит множество конкретных политических программ и учреждений: единство и сотрудничество великих держав, полное искоренение нацизма, всеобщее разоружение, наделение Объединенных Наций властными полномочиями с целью установления мира и разнообразные международные учреждения и мероприятия для решения конкретных задач в сферах образования, транспорта, социальной помощи, помощи беженцам и во многих других областях.

Утверждают: провозглашая благородные цели, средства их достижения и в общем сохраняя веру в них, Рузвельт игнорировал их либо жертвовал ими ради достижения непосредственных результатов и выгод; он в высшей степени подвержен тому, что Альфред Вагтс называл пороком непосредственной выгоды. Например, принял решение о вторжении в Северную Африку без учета того, что эта операция неизбежно отсрочит удар по Германии через пролив; «совершал прогулки с дьяволом», воплощенным в Дарлане, Франко, Бадольо, не заботясь о последствиях этого для демократической морали и принципов. Кроме того, в 1942 году убеждал Сматса, что Объединенные Нации не должны принимать напряженную программу действий на 1943 год, пока не завершены операции 1942 года. И при этом говорил Черчиллю, возможно в наиболее откровенной форме: «...политические соображения, о которых вы упоминаете, — важные факторы, но военные операции, которые осуществляются на их основе, должны быть определенно вторичными по отношению к операциям, направленным на удар первостепенной важности в сердце Германии».

Наиболее резкое обвинение, предъявляемое на этот счет Рузвельту, касается его приверженности принципу безусловной капитуляции. Оно умело аргументируется: этот принцип, на котором президент настаивал до конца войны и который Геббельс использовал в интересах нацистской пропаганды, возможно, причина стойкого сопротивления немцев и вермахта, ослабления оппозиции Гитлеру в германских вооруженных силах, если не продления войны, лишних потерь и кровопролития — все это противоречило целям Рузвельта. Однако безусловная капитуляция — наиболее красноречивый пример того, как стандартное обвинение Рузвельту основывают на искаженных предпосылках, что требует более внимательного рассмотрения его большой стратегии.

Принцип безусловной капитуляции решительно опровергает расхожее утверждение, будто Рузвельт с практической и прагматической точек зрения стремился достигать непосредственных конкретных результатов за счет более общих, долгосрочных целей. Президент, его друзья и критики полностью отдавали себе отчет в том, что нацисты могут воспользоваться провозглашением этого принципа, чтобы усилить сопротивление союзникам. На самом деле собственные начальники штабов советовали президенту видоизменить доктрину в соответствии с военными задачами. Однако главнокомандующий не только настаивал на безусловной капитуляции, но также отвергал макиавеллистские утверждения, что он публично видоизменил доктрину, а позже применил ее на практике. Настойчивое стремление Рузвельта нанести прямой удар по Германии любой ценой в пику стратегии постепенного окружения и истощения; решение вернуть Филиппины главным образом по политическим соображениям, хотя практические военные соображения требовали обойти их; предупреждение сенаторам, что не должно быть резкого разграничения между политическими и военными вопросами.

Суть вопроса не столько в простом отрыве Рузвельтом политических целей от военных средств, сколько в его способности использовать все доступные ему средства — военные, организационные, пропагандистские, дипломатические и политические — для подкрепления своих наиболее фундаментальных целей. Его неудачи лежат в сфере увязывания целей и средств. Так, он полагался на веру населения и правительства СССР в готовность «Большой четверки» разделить тяготы и жертвы войны, однако соглашался на длительное откладывание десантной операции через пролив. Добивался признания потенциальной роли нескольких сот миллионов китайцев, но держал Чунцин третьим в получении военной помощи. Не желал оказывать на Чунцин политическое давление — единственный способ добиться военных, а возможно, и политических и экономических реформ в Китае. Президент искренне не принимал колониализм и выражал, в частности, англичанам свое несогласие с их политикой в Индии, но отступал, как только возникала угроза англо-американскому сотрудничеству. В 1944 году Черчилль попросил у президента несколько грузовых судов — в бухте Бомбея взорвался корабль с боеприпасами и в результате потонуло несколько судов, груженных 36 тысячами тонн зерна; Рузвельт отказался выделить суда, предназначенные для обеспечения военных операций.

Рузвельт — практичный политик: следовал достижению непосредственных целей смело или осторожно, шаг за шагом. Он также мечтатель и проповедник, который провозглашал возвышенные цели и призывал народ следовать им. Одновременно он борец за веру, сражающийся вместе со своими соратниками за идеологию мира и свободы, и столп государства, оберегающий интересы своей страны в беспокойном и жестоком мире. Его трудности заключены в сфере соотнесения этих двух ипостасей. Его вера представляла собой скорее набор позиций, чем четко сформулированный моральный кодекс; она опиралась на надежду, заключавшую в себе утопизм и чувства, граничащие с сентиментальностью; выражалась в морализаторстве, доходившем до такого уровня, что, по мнению некоторых, отдавало лицемерием и ханжеством. Все это делало его веру привлекательной, но одновременно расплывчатой и вязкой до такой степени, что она легко распадалась под давлением жестких политических альтернатив и военных решений.

Моральное кредо Рузвельта представляло собой беспорядочный набор взглядов и инстинктов относительно чести, достоинства, добрососедства, принципов «положение обязывает». Часто эти взгляды и инстинкты с большим трудом превращались в ясные директивы, практические программы, конкретные политические действия. Его ум отвергал всеобъемлющие планы и долгосрочные программы. Президент воздерживался от мероприятий институционального характера, потому что они имели тенденцию скорее заморозить, чем активизировать связи между целями и средствами. Трамбал Хигинс говорил о Рузвельте, что, когда его «двойственность не мог свести воедино сам великий политический маг, решение этой проблемы оставлялось на волю обстоятельств». Но возвышенные мечты и мелочные компромиссы Рузвельта не только сталкивались, но и обесценивали друг друга, поскольку, чем более высоки его цели и приземлены практические импровизации, тем более он расширял пропасть между идеалами и действительностью, возбуждал ожидания, которые ему не удавалось удовлетворить.

Особый случай — отношение Рузвельта к атомным секретам. Он был склонен доверять людям, поощрять обмен научным опытом, поддерживать ученое сообщество. Черчилль на встрече в Гайд-Парке возбудил страхи и подозрения президента. Советы охотятся за информацией об атомном оружии; но вот члены ученого сообщества стали меньше беспокоиться об угрозе немецкого проекта, чем опасаться секретности, и осенью 1944 года оказали на Белый дом соответствующее влияние; тогда президент, возможно, вернулся к своей первоначальной позиции некоторого доверия к русским и ограничений в использовании бомбы. Александр Сакс встретился в декабре с президентом и заявил позже о согласии Рузвельта, что первое испытание бомбы должно носить невоенный характер, проходить в присутствии ученых разных стран и священников; за ним последует предупреждение, конкретизирующее время и место неизбежного ядерного удара, давая таким образом возможность гражданскому населению покинуть это место. Однако он никогда не поручал Стимсону выполнять такой план и не принимал мер с целью поделиться секретами с русскими. Президент говорил о глобальном братстве ученых и способности всех людей сотрудничать во имя мира. Но между идеями и реальностью, концепциями и их осуществлением легла тень.

Если Рузвельт воспринимался одновременно как реалист и идеалист, сомнительный политик и проповедник, правитель и воин, то причина заключалась не только в его образе мышления и биографии, но также в общественном устройстве и традициях. Американцы долгое время подвергались как морализаторству, так и прагматизму; первую тенденцию символизировал Вильсон, вторую — пуритански мыслившие политики: Вашингтон, Монро, оба Адамса, которые руководили внешней политикой республики в начале ее существования. Ни один современный государственный деятель не избежал этого дуализма. Пусть ценности Рузвельта несколько раздуты и оторваны от реальности — они формировались в условиях, когда либеральные ценности и импульсы к интернационализму распространились так широко, что обеспечивали политикам и партиям слабую идеологическую поддержку. В некоторой степени Рузвельт жертва классической дилеммы лидера-демократа: ему приходилось морализировать, драматизировать, персонифицировать и упрощать проблемы, чтобы овладеть вниманием публики, но, поступая так, он возбуждал, возможно, ложные надежды и ожидания, в том числе и в себе самом. Их обесценивание в долговременной перспективе вело к крушению иллюзий и цинизму.

Внешняя политика США, в частности, формировалась, по свидетельству Рассела Батерста, дипломатией двух видов: одна дипломатия ориентировалась на кратковременную выгоду и манипуляции, соотношение сил и сферу интересов, компромиссы и приспосабливание, маргинальный выбор и ограниченные цели; другая, почти антидипломатия, — на глобальное единство и коллективную безопасность, демократические принципы и моральный подъем, мирные перемены и неприятие агрессии. На формирование внешней политики влияла также организационная сторона дела: самостоятельность в принятии решений Государственного департамента и Пентагона; их собственные способы связи с президентом; отсутствие в Белом доме штата сотрудников, способных координировать дипломатию и военные усилия; отсутствие в конгрессе связи между законодателями, курирующими военную, внешнюю и внутреннюю политику, да и тенденция в целом к дроблению политики в Вашингтоне. Все это подкрепляло присущую президенту склонность к рассредоточению властных полномочий.

Подобного рода дуализм демонстрируют все великие державы, все мировые лидеры. Все зависит от сочетания его компонентов. При всем своем беспощадном прагматизме Сталин настолько зациклен на решении долгосрочных или по крайней мере среднесрочных задач обеспечения послевоенной безопасности СССР, что даже в самые тяжелые дни после нападения Гитлера воздерживался от компромиссов, связанных с безопасностью государства. Подобно Рузвельту, он блестящий тактик, актер и даже притворщик. Как и президент, он великолепно чувствовал и использовал фактор времени, мастерски применял искусство «дозировки» — определения меры давления в политическом торге, времени выжидания и наблюдения, так же как времени быстрого удара. Как Рузвельт, не знал себе равных в использовании противоречий между своими соперниками. Но Сталин в гораздо большей степени, чем Рузвельт, увязывал решения военного времени с долговременной стратегией безопасности, которой следовал с железной решимостью. Продолжение его достоинств — многочисленные недостатки. Беспокойный, подозрительный и ориентированный на ограниченные цели, Сталин поглощен старомодной и жестокой «реальной политикой», никогда не мог повлиять на массовое сознание и формирование идеалов так, как это было доступно Ленину, Ганди и даже Рузвельту.

Как крупный стратег, Черчилль требует особого изучения. Следуя своим собственным канонам чести и ответственности, он воплощал собой дипломатическую и военную традицию, которая толкала Великобританию прибегать ради защиты своих маленьких островов от колосса континентальной Европы ко всей черной магии дипломатии, порицавшейся Халлом и другими вильсонистами. Премьер и в самом деле представлял собой аристократа партии вигов XVIII столетия, как считал в годы войны Гаролд Ласки. Как аристократ, Черчилль не был лишен тем не менее сострадания к обездоленным, но и обнаруживал свойственное вигам фатальное непонимание мятежных сил, вырвавшихся наружу в результате революций в России, Китае и других странах. По сравнению с мировосприятием Рузвельта Черчилль отличался дальновидностью, однако ограниченного свойства. Он ощущал связь между стратегией военного времени и соотношением сил в Европе после войны, но не мог представить себе подъем массового антиколониального движения народов Азии и Африки. Подобно Рузвельту, премьер — прагматик и импровизатор в большой стратегии, но ему недоставало всеобъемлющих принципов, которые давали Рузвельту, как минимум, общее направление и фокус для каждодневных решений. Сам Черчилль, как он однажды с восхищением характеризовал Ллойд Джорджа, «производил обзор проблем каждого утра с видением, не отягощенным предвзятыми мнениями, прежними заявлениями, разочарованиями или неудачами». В калейдоскопе военного времени, состоявшем из переменчивых ценностей и поразительных событий, его стратегия больше исходила из интуиции и чутья, чем из долговременных задач и поставленных целей. Одаренный многосторонними интересами, щедрый на новые идеи и энергичный, он нуждался в способности к последовательному руководству, широком взгляде, чувстве пропорции и деловитости, которое отличает крупного стратега. Его стратегия целиком ориентировалась на интересы Запада. Рузвельт, по крайней мере, учитывал наличие в миллиарде азиатов потенциальной взрывной энергии, особенно когда эта энергия высвобождалась и концентрировалась под воздействием призывов к свободе, которые антифашистские лидеры обращали ко всему миру.

Так, во всяком случае, можно оценивать президента в конце 1944 года, и, поскольку Рузвельт не пережил войну, ему не представилось возможностей, которыми располагали Черчилль и даже Сталин в последующие годы, чтобы оправдаться. Но Рузвельт, подобно Черчиллю, доказывал бы, что все долгосрочные планы смертных подвержены капризам случая или конфликта, что суммарно события контролируют стратегию. А в уходящие дни 1944 года затишье на Западном фронте прервано неожиданным драматичным поворотом событий.



КИТАЙ: НА КРАЮ БЕЗДНЫ | Франклин Рузвельт. Человек и политик (с иллюстрациями) | РОЖДЕСТВО 1944 ГОДА